Новый путь

На занятиях, посвященных скорее истории, чем нынешнему положению вещей в Нирне, Галерион вскоре начал замечать за собой странное. Наставники постоянно говорили о величии и могуществе Ордена, о его влиянии, неоспоримом, но признанном далеко не всеми правителями внешнего мира. О долге и борьбе с невежеством, об ответственности и силе, о мудрости. О том, что они — аколиты — уже сейчас являются столь умелыми магами, что мало кто в Тамриэле может тягаться хоть с кем-то из них. Илианте стала настоящим виртуозом стихийной магии, Меларвен легко могла превратить камень в золотой самородок и обратно, а ее кожа при желании становилась твердой, как эбонит. Марко и Галерион достигли невероятных успехов в мистицизме, так что последнего даже прозвали Мистиком, причем, не только учителя, но и другие ученики. Но кое-что Ванусу оставалось не до конца понятно. Он то и дело задавал наставникам вопросы в учебное и внеурочное время, в том числе и мастеру Якхезису, и не получал ответа, который бы развеял навязчивые сомнения в его душе. Монахи чувствовали это и охотно беседовали с ним, порой пренебрегая собственными немаловажными делами, и все же… Постоянно оставалась некая недосказанность. Впервые, наверное, Галерион всерьез задумался на занятии, посвященном выродившемуся народу фалмеров. Мало кого из учеников это история оставила равнодушным. В разгаре Меретической Эры снежные эльфы владели обширными землями на территории современного Скайрима. Великая империя, гордый и красивый народ. Когда с Атморы прибыл флот первопроходца Исграмора, фалмеры спохватились слишком поздно. Снежных эльфов уничтожали сотнями, если не тысячами, пленным вырезали языки, и эти же пленные строили новые города для людей-победителей. Пал Снежный Принц, предводитель фалмеров, и скованные вечной мерзлотой горы Моэсринг окрасились в алый кровью убитых эльфов. От некогда великой империи в одночасье ничего не осталось. Но не это тяготило Галериона. Войны всегда были частью естественного круговорота. Они вспыхивали, словно огонек на ладони Илианте, расцветали, напитанные жестокостью, алчностью, гневом и соками прочих Духовных Растрат, и увядали, когда проходило их время. Глупо было бы печалиться только из-за того, что кто-то выиграл или проиграл ту или иную войну. Но на сокрушительном поражении беды фалмеров не закончились. Гонимые атморцами, опьяненными своим успехом, остатки гордого северного народа обратились за помощью к своим эльфийским собратьям — двемерам. И это было их роковой ошибкой. Двемеры с охотой пошли навстречу фалмерам и укрыли их в своих подземных городах… практически обратив их в рабство. Но и этого гномам показалось мало. В течение долгого времени они подмешивали в паек своим новым слугам особые глубинные грибы. Разумеется, ядовитые. Концентрации токсина в пище было недостаточно, чтобы убить, но этого хватило, чтобы изуродовать фалмеров до неузнаваемости. Те ослепли, отощали, осунулись и вскоре стали напоминать скорее гоблинов, чем потомков величественных альдмеров. Красивый и гордый народ… Теперь, в начале Второй Эры, спустя многие сотни лет после загадочного исчезновения двемеров, фалмеры были известны как одни из самых опасных существ Скайрима. Полуобнаженные, безумные, с искаженными безглазыми лицами, вооруженные примитивным оружием из хитина и камня, они прятались во мраке подземелий и разрушенных временем двемерских городов и убивали всех, кто попадался в их цепкие узловатые руки. Должно быть, мстили. Галерион был совершенно уверен: гибель стала бы для них лучшим выходом. А ведь нечто похожее могло бы произойти с альтмерами, и от мыслей об этом на душе становилось тоскливо и мерзко. Что было бы, окажись тогда рядом кто-то, кто знал бы гнилую натуру двемеров лучше выживших лидеров снежных эльфов? Кто-то, кто предостерег бы, предупредил о возможных последствиях? Мог ли один короткий разговор уберечь от вырождения целую расу? Мог ли один псиджик спасти фалмеров? И таких примеров было множество. Невежество и суеверия царили в Тамриэле. Простые крестьяне, могущественные маги, властные правители и целые народы — все допускали порой самые глупые ошибки и платили за них непомерно высокую цену. А будь рядом псиджик? Псиджик, который отвел бы руку колдуна от опасного артефакта или отговорил бы короля от решения, которое будет стоить ему целого королевства. Каждый из них мог бы многое изменить. Исправить. — Ты хочешь взять на себя ответственность за тысячи судеб, — спокойно возразил Ванусу Якхезис, когда они в очередной раз встретились в кабинете. — Принимать за других решения о том, как будет лучше. — Но ведь Вы сами говорите, что нам известно больше, что мы видим дальше. Это позволяет нам судить объективнее, но не позволяет решать? Монах привычно сложил руки перед собой. — Такие решения принимают боги. Мы получим на это право, если окажемся достойны занять место среди них. Потому что никому не известно столько, сколько известно богам. Мы так же можем ошибаться. — Но, Мастер, — Галерион чувствовал, как глухое раздражение, словно паразит, копошится в его груди. — В чем тогда заключается наша борьба с невежеством? А селлифрнсае? — Мудрые и праведные наставления. Советы. Мы ничего не навязываем, не настаиваем и не спорим. Внемлет ли правитель услышанному, уразумеет ли, зависит лишь от самого правителя. Мы не смеем никого лишать свободы, в том числе свободы выбора, а значит, права совершать ошибки. Ванус приподнял голову. Он никогда не любил возражать учителю, но знал: то, что он не обсудит с Якхезисом, непременно ему аукнется. Взгляд наткнулся на закрепленный на специальной подставке у стены посох. Древко из дорогого темного дерева, расправленные серебряные крылья и небесный осколок — кристаллизованная энергия Этериуса. Могущественный артефакт. — Ваш посох. Это ведь боевой посох? Якхезис проследил за направлением взгляда Галериона, и легкое недоумение отразилось на его благородном лице. — Да. Разумеется. Почему ты спрашиваешь? — Как давно он бывал в битве в последний раз? В обычно мягком и бархатистом голосе Вануса звенели стальные нотки. Псиджик недоверчиво глянул на ученика. Такого серьезного разговора он явно не ожидал и теперь был несколько обескуражен. — Вы даже в руки его берете нечасто. — По-твоему, было бы лучше, обладай он собственной волей и ввязывайся во все судьбоносные битвы без разбору? — Но мы же не инструменты, Мастер! Мы обладаем почти безграничными возможностями… Почему мы не пользуемся ими? — Именно поэтому. Если бы могущество, подобное нашему, пускалось бы в ход бездумно, ему не нашлось бы места в Плане Смертных. — Я не понимаю, — честно признался Ванус, подавленно опуская уши. — Мы бы стольких могли спасти… Великий Мастер отрицательно покачал головой. Не подошел ближе, не положил ладонь на плечо, как делал раньше. Галерион понимал, что стал слишком взрослым для подобных проявлений заботы со стороны учителя. Пришло время довольствоваться прохладной отстраненностью — непроницаемой маской волнений и чувств. — Лишь тех, кому боги рассудили быть спасенными, — и продолжил после недолгой паузы. — Просвещение — это великое благо. И, как и всякое истинное благо, доступно оно немногим. Как и магия. Магия — это сила и власть. Представь, какой хаос бы начался в мире, будь каждый фермер хоть вполовину так же силен, как ты? — Я родился рабом, — с вызовом отозвался Галерион. — Рос бродячим музыкантом. Чем я лучше того фермера? — Тем, что я тебя выбрал. Якхезис одним махом срубил головы всем возражениям Вануса. Безжалостно и безапелляционно. — И… все? — И все. Я, а до меня — Хелианд. И не потому что нам стало жалко тебя, а потому что ты действительно был достоин попробовать и справился. — Еще не справился. Я всего лишь ученик. — Ненадолго. Я не сомневаюсь в этом. Галерион глубоко вздохнул, обнимая себя руками. Якхезис заговорил вновь: — Послушай. То, что ты задаешься такими вопросами, — хорошо. У тебя доброе и отзывчивое сердце, это всегда ценят боги. Но не менее, чем сострадание, они ценят твердость духа, силу руки и ясность мысли. Старый Путь к божественному просветлению тернист, нам многим приходится жертвовать. Когда придет время, ты поймешь его и пройдешь по нему до конца. Или свернешь с него, как это сделал твой прошлый учитель, — добавил мастер с нотками сожаления в голосе. Твердость духа… Последний раз, когда Ванус пытался проявить твердость духа, они с Маннимарко в потемках пугали своих однокашников крысой. Он явно делал что-то не так, но спросить, как правильно, ему было попросту не у кого. Ни Якхезис, ни Марко не могли объяснить так, чтобы Галерион понял. Чтобы в душе у него, наконец, воцарился долгожданный покой. «Хелианд», — с тоской думал Ванус, покидая кабинет наставника. — «Какого же скампа ты умер, когда мне так сильно нужен твой совет…»

***

— Что с рукой? — Ободрал о колючки. — Где ты такие колючки нашел?.. — На Вварденфелле, где же еще, — Маннимарко усмехнулся. — Очень мило, что ты решил спросить уже после того, как нажаловался на Мастера. Галерион хмуро на глянул на друга. На самом деле, когда он вошел, Марко стоял у окна к нему спиной и повернулся не сразу. Откуда же Ванусу было знать, чем он там занят? — Не пожаловался, а поделился мыслями. Сильно ободрал? Ответ, впрочем, был очевиден. Теперь Маннимарко сидел за небольшим письменным столом, какие стояли в комнате каждого ученика, без мантии, с закатанным до локтя рукавом рубашки и промакивал тряпкой сочащуюся из глубоких царапин кровь. И как он умудрился так расцарапать руку, чтобы свежие раны на предплечье будто бы складывались в причудливый жутковатый узор? — Да нет, мелочи, — соврал Марко и, случайно ткнув пальцем в царапину, вздрогнул. — Я согласен с Якхезисом. Галерион оторопел. — Согласен… в чем? — Например, в том, что магия — не для всех. — Самое главное уловил! — Ванус досадливо всплеснул руками. — Не знаю, к чему вообще он это сказал. — К тому, видимо, что ты жаждешь всех спасать, — Маннимарко усмехнулся, полоща тряпку в плошке с теплой чистой водой. — Ну не магии же учить. И почему не для всех? Если верить некоторым исследователям, то каждый житель Нирна обладает врожденной способностью к тому, чтобы колдовать. — И каким образом это касается лично тебя? Твои врожденные способности явно оказались выше, чем у других. Иначе тебя бы тут не было, — он опустил тряпку на кровоточащий «рисунок» и болезненно поморщился. — Меня, кстати, тоже. — Мне просто интересны причины, — Галерион вздохнул. — Лучше бы озаботился вопросом личного могущества. Собой, а не целым Нирном. — И что я, по-твоему, должен делать с собой? — Совершенствовать, — без малейших раздумий ответил Марко, и Ванус понял, что собственное развитие того действительно очень волнует. Светлая тряпка стремительно пропиталась кровью, и Маннимарко снова опустил ее в воду. — Или ты не хочешь стать богом? Галерион взглянул на друга с недоумением. Тот усмехнулся, наблюдая за тем, как растворяются в розовой воде свежие алые капли, и никак не получалось понять, шутил он или был серьезен. — Это не… — Знаю-знаю. Я слышал, что говорят об этом наставники. Много раз. — Может, я помогу? Марко ответил не сразу. Странное выражение появилось на его лице, и Ванус не рискнул прерывать его размышления. Столешница, на которой лежала рука Маннимарко, была уже порядком забрызгана кровью, а вода в плошке приобретала все более насыщенный рубиновый оттенок. — Помочь, — с задумчивой улыбкой пробормотал Марко, обтирая кожу там, где она была не изранена, но запачкана. — Да, — Галерион немного наклонился вперед, участливо, но с некоторой опаской заглядывая другу в лицо. — Я освоил кое-что из целительства. Он успел заметить, как дрогнул кончик кинжалообразного уха, после чего Маннимарко заливисто рассмеялся, откидываясь на спинку стула. Ванусу стало не по себе от этого смеха. — Ты никакую заразу себе не занес?.. Как-то некстати вспомнились все морровиндские болезни, упомянутые наставниками на занятии: одна страшнее другой. — Я в порядке, — успокоившись, Марко с широкой улыбкой посмотрел на своего растерянного и всерьез обеспокоенного товарища. — Но от помощи не откажусь. Я уж было подумал, ты не предложишь. — Ты никогда не говоришь о том, что тебе что-то нужно. Галерион нерешительно поднялся с кровати и подошел к облюбованному Маннимарко столу. — Просто идешь и получаешь это. Марко выпрямился, отложил тряпку и наполовину прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что под теплыми руками друга, полными живительного золотистого света, боль, наконец, отступила. — Знаешь, Ванус… Я думаю, ты прав.

***

Лихорадочные бессвязные сны, похожие на бред горячечного больного, выпускали из своих объятий крайне неохотно. Все тело словно кричало: «Не двигайся!» — и Галерион быстро пожалел о том, что не послушал его предупреждения. «Где я?» Он попробовал приподняться, но виски пронзило такой болью, что Ванус со стоном рухнул обратно. Повсюду был грубый мех, он щекотал кожу и неприятно лип к ней. Под мехом чувствовалось что-то твердое, и оно больно давило на лопатку. Но стоило покрывалу чуть сползти, как беззащитное тело обожгло холодом, и Галерион интуитивно зарылся поглубже в спасительный мех, отчаянно прижимаясь к чему-то теплому. Голову будто набили сеном. Оно кололось, мешая думать, и противно шуршало под черепом. Боль унималась, если Ванус не двигался, но с пробуждением его таки одолел озноб. Галерион неохотно глянул вперед из-под низко опущенных ресниц. В глазах — где-то за ними — будто бы тоже гудело, и он при всем желании не смог бы объяснить, как такое вообще возможно. Вокруг было темно, только два пронзительных голубых огонька освещали каждый свой участок блестящей от влаги стены. Осторожно поежившись, Ванус вдруг осознал, что под этим мехом он совершенно голый… и не одинокий. В ответ на его возню нечто совсем рядом тоже пришло в движение, и эльф почувствовал, как что-то горячее змеится по его животу и груди. Рука. Это была чья-то рука. — Хм-м… Ну что? — раздалось под ухом глухое ворчание. — Копошишься там… Внутри у Галериона все похолодело. Даже чувствуя себя больным и разбитым, он мгновенно узнал этот голос, хотя разглядеть в полумраке по-прежнему практически ничего не мог. — Илианте?! Эльф машинально отпрянул назад, напрочь забыв о том, что спальный мешок — не одеяло, и расслабленную спросонок девушку грубо бросило ему на грудь. — Твою мать, Ванус! Какого лысого скампа ты делаешь?! Галериону теперь казалось, что голова его — брошенный на камни переспелый арбуз, непонятно почему до сих пор целый. Илианте тоже была обнажена, он чувствовал это кожей. Как?.. Не прошло и пары недель после разговора в яблоневом саду, как Илианте привела в исполнение свой нехитрый план — сама, вклад Вануса в общее дело ограничился тем, что он посторожил портал — и разжилась здоровенной глиняной бутылью настоящей вварденфелльской суджаммы. Он помнил, как она показывала ему свой трофей, счастливая, будто ей только что пообещали после смерти место среди ее божественных предков. Помнил, как взял камень душ у мастера Якхезиса, и как они с Илианте скрылись в чреве скайримского портала, ни слова не сказав Маннимарко. Весь подземный комплекс крипты некогда погребло под обвалом, так что от доступной ученикам залы уцелела хорошо если половина, и никаких проходов в сохранившейся части не было. Барельефы, угловатые статуи (две разбитых и одна целая), пара по-прежнему светящихся велкиндских камней, и груда хлама, черепков и обломков — вот и все «убранство». Для удобства сюда принесли добротный меховой спальник и сложили из камней простенькое кострище. Перед тем, как приступать к работе с надписями на стенах, ученики обычно разводили костер, иначе у них очень быстро замерзали пальцы, и они попросту не могли держать в руке перо. Ванус помнил, как Илианте подожгла сложенные в кучу доски и бревна, и уютные рыжие всполохи разогнали по углам пыльную темноту. Они сидели на спальнике и пили прямо из горла, то и дело рискуя плеснуть на себя морровиндского пойла. Суджамма горела в горле, приятным теплом разливалась в груди. Илианте трещала без умолку, с охотой рассказывая Галериону всевозможные непристойности, в том числе и про Маннимарко. Пикантные образы, откровенные мысли и вязкая тяжесть в основании живота… Он спросил о наказании за интерес к запрещенным книгам, она ловко увильнула от ответа. Потом развеселившиеся ученики принялись наперебой цитировать постулаты Старого Пути, и это тоже показалось им невероятно смешным. И… все. Дальше Ванус ничего не помнил. Его словно выдернули из тела, запихнули в опустевшую бутыль из-под суджаммы, хорошенько встряхнули и вернули обратно только сейчас. Он и Илианте. Какое-то безумие. Только теперь Галерион заметил отсутствие лиловых бликов на стенах. Портал закрылся, пока они спали. Или… чуть раньше. Нет, раньше не мог. Иначе бы за ними уже явились. Слава Ауриэлю, что этого не произошло! — Мы… Ванус не придумал ничего умнее, чем обратиться напрямую к эльфийке. — Мы же не...? Поняв, что поваляться без дела лишние полчаса у нее не получится, Илианте резко отстранилась, вынырнула из спальника и, судя по характерному шороху, принялась одеваться в то, что нашла в темноте на ощупь. Ванус слышал, как застучали от холода ее зубы. — Мы абсолютно точно да. — О-ох… Ради богов, Илианте, костер… — Нечему там гореть, — после недолгой паузы отозвалась девушка. — Сплошной пепел. Вот чего сейчас не хватало Галериону для полного счастья, так это заботы о новых дровах. Эльф с жалобным стоном схватился за голову. В крипте было невыносимо холодно. Они с Илианте больше не обменялись ни словом. Превозмогая страшное похмелье, Ванус умудрился кое-как одеться, разыскать бревен, доволочь их до кострища и поджечь. Даже простейшее стихийное заклинание далось ему не сразу. Поди сконцентрируйся на сложном плетении Мундуса, когда зуб на зуб не попадает, и голову будто засунули в двемерскую паровую трубу. И хоть молчание угнетало его, Галерион не знал, что сказать Илианте. Девушка выглядела раздраженной, и создавалось ощущение, что тронь он ее — и будет растерзан на части. А ведь она наверняка помнила куда больше и могла рассказать… Как они дошли до этого? Кто стал инициатором? Как это было, в конце концов? Но она не расскажет. Ему — уж точно. Может, эльфийка рассчитывала на то, что ее обнимут, пригреют, скажут что-нибудь… милое? Но это не было похоже на бойкую и порой грубоватую Илианте. Ее явно что-то обидело... Да только Галерион понятия не имел, что положено делать после секса. Сказать по правде, что делать в процессе, он тоже не знал, но его хмельное альтер эго, судя по всему, отлично справилось. Хотелось извиниться, но за что? Не он предложил ей эту авантюру. Ванус злился. На себя, на Илианте, даже на Маннимарко. Потому что именно Марко должен был мерзнуть здесь после того, как переспал с Илианте. Ему, в конце концов, было не привыкать. Воздержание, чистота духа и тела, борьба с Растратами… И где теперь это все? А потом с ослепительной вспышкой пурпурного света в зале появился псиджик-Диренни. Он мгновенно догадался, что за порталом ученики не уследили вовсе не потому, что увлеклись переводами древних надписей, и нетерпеливо велел пошевеливаться. — Снова ты? — в голосе монаха скользнули ледяные нотки, когда его взгляд упал на Илианте. — Благодари богов за то, что не застала Сота Сила. Вряд ли он стерпел бы подобную дерзость. Девушка только поморщилась, не поднимая глаз. Галерион запоздало подумал о том, чем ей может грозить очередная провинность, и немало встревожился, но ничем поддержать Илианте уже не мог — не в присутствии недовольного псиджика. На самого же Вануса Диренни едва взглянул, да и то — без особого интереса. Действительно. Разве мог кто-то всерьез заподозрить самого послушного и прилежного ученика на острове в том, что тот не попал в очередной раз под чье-то дурное влияние, а сам принял неверное решение, пренебрег правилами и отказался от следования истинному пути? Но на сей раз Галериона подобное предвзятое отношение ничуть не обрадовало.