Новый путь

Ванус долго не мог прийти в себя. Он едва помнил, как они с Маннимарко забрали ребенка и проклятый артефакт и покинули злополучную поляну, как добрались до ближайшего поселения и отдали мальчишку каким-то фермерам, как вернулись на место, где их должен был ждать портал… Как пространство снова треснуло, и на тулунскую землю ступил сам Великий Мастер Якхезис… Ему казалось, что все это происходит не с ним. Ему очень хотелось бы, чтобы это происходило не с ним. Бледное, будто каменное лицо наставника, плотно сжатые губы, недобро прищуренные глаза. Он говорил что-то, но Ванус думал только о мальчике. О бедном мальчике, разрубленном пополам. Этой ночью он смог уснуть только после нескольких кружек травяного отвара и под целым букетом всевозможных иллюзий. Его не отпускало ощущение теплой плоти, скользящей под пальцами. А утром Вануса к себе вызвал Якхезис. — Не думал, что однажды случится такое, что именно ты, а не кто-то другой, станешь инициатором столь вопиющего нарушения. Особенно в присутствии Маннимарко, — Великий Мастер говорил негромко, но твердо, чеканя каждое слово. — Прискорбно. Но теперь ты знаешь гораздо больше. Иногда, чтобы понять что-то, нужно увидеть поистине ужасные вещи. Ванус молчал, глядя прямо перед собой пустым, лишенным какого-либо осознания взглядом. — Вот что случается, когда в руки невеждам попадают могущественные артефакты, когда в их распоряжении оказывается слишком много силы, магии. История пестрит подобными инцидентами. Оэгнитр царствует за пределами Саммерсета. Да, нам еще удается удерживать от бездны незнания наших заблудших собратьев, но дальше… — Мастер… Якхезис умолк. Галерион поднял на него взгляд, полный невыносимой муки. Она блестела в уголках глаз и рвалась наружу из груди с такой силой, словно вот-вот должна была разломать ребра. — Он… умер, Мастер… — Значит, на то была воля предков, — видя, как тяжело его ученику, псиджик немного смягчился, но ответил без малейшего промедления. — Невинная душа не будет забыта за пределами нашей реальности, ей не грозит Забвение. Ты коришь себя за то, что мог бы спасти мальчишку, но подумай: сколько таких мальчишек в Нирне? Сколько из них гибнет ежесекундно? По собственной глупости или оплошности нерадивых опекунов, по трагическому стечению обстоятельств. Ты не в силах помочь им всем. Ванус не мог справиться с предательской дрожью. Слезы душили его, мешая дышать и, уж тем более, говорить. — Мальчик не знал, что, взяв что-либо из рук призванного даэдра, он вернет ему свободу воли. А должен был, раз уж занялся таким темным делом. Он поплатился за невежество и богохульство, а тому поселению повезло, что вы с Маннимарко оказались рядом. В противном случае дремора мог вырезать их всех, пока не иссякло бы заклинание призыва. Видя, что Галерион сам близок к тому, чтобы расплакаться, как ребенок, Якхезис глубоко вздохнул и подошел к нему ближе, чего не делал уже очень давно. — Любая смерть ужасна, если свершилась с насилием. Но, пойми, неизбежна. Мы можем отсрочить или приблизить свой конец, но это — предрешенный финал для каждого, и мы должны благодарить богов за естественную возможность вернуться к первоматерии. Орден Псиджиков существует, чтобы сохранять гармонию в материальной и духовной ткани Нирна, но мы — лишь помощники и посредники. Магическое плетение и само удерживает себя в равновесии. То, что представляет угрозу для ее целостности, так или иначе исчезает, будь это целый народ, отвергший божественное величие, или маленький мальчик, призвавший могущественного демона. Ванус надрывно вдохнул. Одинокая слеза таки соскользнула с ресниц, оставляя тонкую мокрую дорожку на его щеке. — Нарушенное тобой правило… Во многих уголках мира наш орден — миф. И это правильно. Мы много работали над тем, чтобы стать бесплотной легендой, потому что Нирн не готов к нашему могуществу. То, что мы умеем и знаем… Любой неверный шаг со стороны каждого из нас — и равновесие окажется под угрозой. Мы не способны контролировать это, и никто не способен. Мы можем лишь скрыть себя от посторонних глаз и действовать предельно осторожно. Каждый из нас — камень на мировых весах. Он продолжил после короткой паузы: — Ты поступил благородно, решив защитить детей. Ни один уважающий себя человек или мер не остался бы в стороне в такой ситуации. Но ты подверг риску не только себя, но и всех нас. Существуют и более безопасные способы вмешательства в жизнь непосвященных, мы поговорим о них позже, когда ты справишься с потрясением. Это сложная магия. То, что ты сделал, — серьезное нарушение. Но… Ты умен, Ванус Галерион. Думаю, что ты придешь к истине и без дополнительных… мер. — Вы думали над тем, чтобы наказать меня? Галерион шмыгнул носом и раздраженно утер лицо рукавом мантии. Теперь он смотрел на наставника откровенно враждебно. — За что, что я спас от расправы мальчишку? — Нет, не за это, — Якхезис вновь похолодел, не видя той реакции, на которую рассчитывал. — За непослушание и за риск. Повторюсь: чем меньшему количеству непосвященных известно о нашем существовании, тем лучше. И чем быстрее ты сможешь понять и принять законы мира, который мы храним, тем полезнее для тебя. — Я просто отвел ребенка к фермерам, о какой угрозе Ордену идет речь?! — Океан состоит из миллионов крошечных капель, и ты скажешь, что гигантские волны — не угроза? Ванус прикрикнул на учителя, тот повысил голос в ответ. После этого дальнейший возможный разговор потерял всякий смысл — это мгновенно стало ясно обоим. — Пока я запрещаю тебе пользоваться порталами. Так для тебя будет лучше. По желанию можешь быть освобожден от занятий в ближайшие пару дней. А теперь ступай. Молись предкам, Ванус. Их милостью время очистит твое сердце от сомнений, а душу — от скорби. Галерион развернулся и вышел, с трудом удержав себя от того, чтобы с силой хлопнуть дверью. Его буквально рвало на части: верную Старому Пути, согласную с Мастером, и совершенно особую, которой не было никакого дела до того, сколько душ расстается с телами ежесекундно, сколько опасных артефактов каждый день попадают не в те руки, сколько невежд обрекают себя на гибель. Обращаясь к этой особой части, Ванус видел перед собой испуганного мальчишку с угловатым кинжалом в руках. Целую жизнь, полную побед и разочарований, любви, страсти, поисков и сражений и, наконец, покоя. Простую, самую обычную жизнь, которую проживали люди, эльфы и даже зверолюды за пределами надежно спрятанного от них Артейума. Жизнь, оборванную рукой, которую он — Ванус Галерион — не смог остановить.

***

Марко никогда не видел своего друга в таком отчаянии. Он сидел на подоконнике в комнате Галериона и молча наблюдал, как тот мечется по от стены к стене, будто пойманный в клетку сенч. Ванус говорил, говорил, говорил, затем вдруг замолкал, вскидывал руки, бил себя по лбу и заговаривал снова, по кругу повторяя одно и то же. Лицо его осунулось, длинные светлые волосы небрежно растрепались, под глазами залегли темные круги. Галерион выглядел не просто расстроенным, а откровенно больным. Чувствовал же он себя потерянным и разбитым. Смерть не была для Вануса чем-то новым — не после того страшного дня, когда он увидел, как вороны терзают разлагающийся труп его отца. Но для отца маленький Тректус тогда ничего не мог сделать. Галерион Мистик же, могущественный и талантливый маг, легко изгнал бы существо из Обливиона до того, как оно нанесет роковой удар. Если бы решился нарушить правило на пару мгновений раньше. Бесконечное уважение к Якхезису, искренняя любовь к Артейуму и трепетное отношение к постулатам Старого Пути столкнулись в нем с… чем? Состраданием, милосердием? И не только. — Борьба с невежеством! — в который уже раз воскликнул Ванус, будто отмахиваясь от чего-то. — И где она? Где эта борьба? Где тот просвещенный, кто сказал бы: «Нельзя, нельзя брать вещи у призванных дремора»?! Или: «Нет, господин снежный эльф, Вам не стоит заключать эту сделку»? А может: «Если вы будете облизывать Хист, у вас помутится рассудок, а сунете голову вот в ту яму — и гигантский медведь-нежить, который там спит уже сотню лет, пробудится и задерет вас всех»? Маннимарко только глубоко вздохнул. В этот раз он легко отделался: обошлось замечанием от Якхезиса. Он пытался отговорить друга от вмешательства в ритуал призыва, а затем спас его, когда дело приняло неожиданный оборот. Хотя, так ли неожиданно это было, если припомнить, кто призывал… — Я не понимаю. Скажи мне, ты понимаешь? — Я не думал об этом. Играешь с огнем — будь готов обжечься. Остается только понадеяться на то, что родня, которая допустила, чтобы в руки мальчишке попал такой артефакт, впредь будет внимательнее. — Но произошедшего это не изменит… — Никто и ничто его не изменит. Даже пляски безумных марукати на голове у Дракона Времени. Ванус поджал губы и прожег друга красноречивым взглядом. Если бы он мог объяснить, что чувствует, поделиться этим с кем-то. Если бы хоть кто-то мог понять, каково это — когда все, чем ты жил, во что верил, с невыносимым треском ломается о единственную, но непреодолимую преграду, а осколки и щепки рвут душу на части. Если бы… — Знаю! Резко развернувшись, Галерион в мгновение ока оказался прямо перед Маннимарко, немало того обескуражив. Он часто и взволнованно дышал и смотрел на друга, будто умирающий от жажды в песках Алик’ра — на случайного путника с полным ведром воды. — Марко, пожалуйста… Я не справлюсь с этим один. У меня просто… не знаю, голова лопнет! Сделай это для меня… — Сделать… что? — Забери это! — В смысле, «забери»? Ты же отказываешься от того, чтобы тебя успокаивали чарами, как я тебе это заберу? — Нет, — Галерион помотал головой. — Я не об успокоении… Я… Я хочу, чтобы ты понимал, что это, каково это… Мистицизм, иллюзия, может, какая-то манипуляция с душой, не знаю! Чтобы не искусственное, а настоящее. Чтобы ты чувствовал это… Я не знаю… Ванус опустил голову, крупно подрагивая плечами. Маннимарко, упираясь ладонями в подоконник, смотрел на него долго и внимательно, но на его подвижном живом лице не было и тени привычной улыбки. — Ты дурак и эгоист. Галериона передернуло. Встретившись взглядом с другом, он вдруг понял, насколько тот, на самом деле, прав. Когда бы чего плохого не происходило с Ванусом, он обращался к Марко, и тот слушал и так или иначе поддерживал его. Улыбался, и Галерион улыбался в ответ. Смеялся или гладил по волосам, и перед его заботой или весельем отступали на задний план даже самые страшные беды. Маннимарко подсказывал, советовал, никогда толком не осуждал и однажды рискнул собственной жизнью, чтобы спасти друга. А он что? Отплатил ему за все это хоть чем-нибудь? Что ж это за дружба такая… односторонняя? Ванусу стало страшно. Если чаша чужого терпения переполнится, и Марко оттолкнет его от себя, он останется один. Впервые в жизни с тех пор, как, будучи всего лишь беглым рабом, без сил рухнул в канаву, прижимая к груди самое дорогое из того, что у него тогда было, — книгу. Останется во мраке, тоске и отчаянии наедине со всеми своими мыслями, к которым добавится еще и невыносимое чувство вины перед тем, для кого он так и не смог стать хорошим другом. Под тяжестью чужой ладони сердце в груди испуганно замерло. — Неужели ты, — голос Маннимарко будто проник под ребра, укрывая излишне чувствительную мышцу лоскутом плотного теплого бархата, — действительно готов отдать мне частичку своей души? В голове у Вануса стало пусто. Марко снова улыбался ему, сверху вниз глядя в широко раскрытые голубые, как два сапфира, глаза своего лучшего друга. Ванус ошибся. Снова. Никто из них не понял, что произошло раньше: Маннимарко подтянул горе-эльфа к себе, или же Галерион сам порывисто подался вперед, сминая в пальцах ткань мантии на его плечах. Губы у Марко оказались мягкие, но настойчивые, и Ванус охотно уступил ему. Почему до сих пор он уступал так редко? К чувству нежности и бесконечной благодарности прибавилось новое, значительно менее невинное, когда Марко чувственно и уверенно скользнул языком ему в рот. По спине сверху вниз волной пробежали мурашки, и Ванус судорожно вдохнул, податливо выгибаясь в обнимавших его руках. Он отвечал, как мог, но сам себе казался неуклюжим и почему-то слабым. Маннимарко, напротив, был сильным. Ни те, кто не дали ему имя, но оставили на лице шрам, ни Великий Мастер Якхезис, ни кто-либо еще не смогли сломать его, не заставили отказаться от своей правды. В какой бы тесной клетке ни пытались его держать, Маннимарко оставался свободным в своих суждениях. Он говорил то, что хотел, и делал то, что считал нужным. Он сам — и только он — был хозяином своей жизни. Грубо оттолкнув Вануса от себя, Марко спрыгнул, наконец, с подоконника, ухватил друга за грудки и буквально швырнул на кровать. Потолок в глазах на секунду смешался со стенами под жалобный скрип ни в чем не повинной мебели, а в следующее мгновение Маннимарко уже был сверху, обнимая, целуя, гладя. Галерион смутно понимал, что происходит. В голове его по-прежнему царила блаженная пустота, так что даже если бы он и захотел отвлечься от рук Марко на своей груди или губ на лице и шее, усомниться и воспротивиться, то попросту бы не смог. Вялый страх мешался с желанием, и, с трудом справляясь с напряженной дрожью во всем теле, Ванус силился не упускать ни одной детали, жадно впитывать каждое чужое прикосновение, запоминать его. В какой-то момент Маннимарко выпрямился, чтобы скинуть с себя мантию, а затем и льняную рубашку. Глядя на него и будучи не в силах отвести взгляд, Галерион ощутил, как у него сладостно и болезненно заныло в паху. Марко был силен не только духом — его тело несло на себе печать бесчисленных затяжных тренировок. То тут, то там на светлой коже виднелись белесые шрамы. Ванус невольно залюбовался своим другом, как делал иногда, когда по тем или иным причинам заставал его обнаженным. Но тогда он не мог допустить и мысли о том, чтобы хотя бы прикоснуться к нему. А потому прикасался сейчас. Неловко обнимал Марко, гладил, прислушиваясь к тому, как перекатывались его мышцы под гладкой кожей. Скользнул ладонями по его груди вверх, к плечам, подушечками пальцев очертил ключицы и поднялся по шее к острым ушам, зарылся в волосы, заглянул в глаза. Маннимарко среагировал немедленно, вновь впиваясь в его губы поцелуем. Галерион растерялся, когда он вдруг скинул с себя его руки, скрестил их, перехватывая за запястья — звякнули золотые браслеты — и вжал в подушку над его головой. Ванус машинально дернулся, протестуя, но Марко не отпустил, вынуждая своего пугливого друга сдаться. Когда он успел развязать его пояс и расстегнуть мантию?.. Должно быть, Галерион делал что-то не так, раз Маннимарко решил его обездвижить. Что, впрочем, не помешало последнему нетерпеливо задрать рубашку Вануса и прильнуть к его груди губами, а свободной рукой бесцеремонно забраться ему в штаны. — А-а-аха… Ма-арко… Галериону не оставалось ничего, кроме как послушно отзываться на все, что с ним делали, и сходить от этого с ума. Иногда он все же дергал руки, будучи не в силах побороть свое желание обнять друга и всем телом прижаться к нему, но больше изгибался и отрывисто стонал, стыдясь своего наслаждения, но не пытаясь его скрывать. Он так долго ждал... Так долго хотел, не понимая этого... А потом Марко принялся стягивать с него штаны и больно оцарапал ногтями бедро Вануса. Тот вздрогнул и попытался вырваться, переворачиваясь набок. — Хей, — Маннимарко помедлил и облизнул губы, прежде чем обратиться к другу, хотя это, очевидно, стоило ему немалого волевого усилия. — В чем дело? Галерион тяжело неровно дышал и отчаянно жмурился, силясь спрятать раскрасневшееся лицо в вороте мантии. Горячий шепот Марко совсем рядом только сильнее пугал его. Этим промедлением Марко решил воспользоваться по-своему: дотянулся до прикроватной тумбы, выдвинул верхний ящик и взял оттуда пузырек целебного зелья. Мазь, конечно, подошла бы больше, но ее разыскать можно было только в лазарете. — Не бойся. Ты ведь уже делал это. Ну, почти. — Я не помню… что я делал… Улыбаясь, Маннимарко наклонился ниже, подцепил кончиком языка мочку чужого уха и нарочито медленно втянул ее в рот, посасывая, а затем поднялся чуть выше и легонько укусил. Ванус сдавленно застонал сквозь плотно сжатые губы. Неизвестность пугала его не меньше излишней открытости перед другом. С другой стороны… Кому еще он мог бы доверить себя целиком, если не Маннимарко? Кому еще готов был отдать частичку своей души? — Позволь мне показать тебе, — рука Марко снова прошлась по груди Галериона, опустилась к животу и нашла пальцами твердый член, стыдливо зажатый промеж бедер. — Доверься мне. Эта фраза… Не нужно было никаких виртуозных иллюзий или сильнодействующих настоек, никаких лишних слов. Только тихая, но уверенная просьба довериться. Ванус шумно выдохнул и с мольбой взглянул на своего друга. Новый поцелуй, глубокий и чувственный, развеял остатки зародившихся было сомнений. Галерион позволил Марко раздвинуть его ноги, погладить бедра с внешней, а затем и с внутренней стороны. Крупно вздрогнул, когда тот надавил подушечкой пальца на гладкое уплотнение промежности. А потом… — А! — получилось как-то слишком громко. — Что… что ты… делаешь?.. — Тс-с, — с ласковой улыбкой выдохнул Марко на губы Вануса. — Все в порядке. — Это… это так происходит? Галерион чувствовал, что сердце у него вот-вот выскочит из груди. А еще палец. Перемазанный какой-то прохладной жидкостью палец в своем теле. — М-марко… Хн… Мне… Мне это не… — Потерпи немного. Спорить с ним Ванус не решился. Когда к первому пальцу добавился второй, он все же попробовал возразить вновь, но Маннимарко ему не позволил, целуя голодно и властно, и целовал до тех пор, пока то грязное и неприятное, что он делал, не начало приносить удовольствие. Совершенно особое, глубокое, не похожее ни на что другое. — Возможно, будет немного больно, — едва слышно шептал Марко, выскальзывая пальцами из чужого тела. Галерион, уже практически не осознавая происходящее, поднял на него мутные полуприкрытые глаза. Маннимарко коснулся губами брови друга, выпустил, наконец, его руки, и лег рядом, прижимаясь грудью к его лопаткам. Горячий выдох, тихий стон и томящая тяжесть в основании живота… Он был так близко, с такой заботой и вниманием прикасался к Ванусу, что даже от самой невинной ласки, от подушечки пальца, очертившей линию косых мышц, комок невыносимой похоти в животе затягивался все туже. Маннимарко сомкнул пальцы на горле Вануса, вынуждая откинуть голову назад, зарылся носом в сырые волосы, придержал его под коленом. Распустил собственный пояс, высвобождая болезненно напряженный член из мучительного плена брюк. И вошел. Тугим, протяжным движением вдавил себя внутрь едва ли до середины, но этого оказалось более чем достаточно. Ванус сорвано выдохнул и прогнулся в спине, скрюченными пальцами цепляясь за покрывало. Маннимарко не позволил ему отстраниться, только сильнее сжал пальцы и упруго втолкнул себя глубже. И снова. И так до тех пор, пока не смог плотно прижаться бедрами к его заду, не обращая никакого внимания на его судорожные попытки избежать боли. Открытый пузырек скатился к краю поскрипывающей кровати, расплескивая остатки целебного зелья, и ухнул вниз, разлетевшись вдребезги. Им не было до него никакого дела. Галерион извивался в руках друга, стонал, иногда сдавленно вскрикивал по мере того, как жгучая боль уступала не менее жгучему удовольствию. Маннимарко, кажется, был повсюду. Ванус чувствовал его неровное дыхание в своих волосах, его руки на своем теле, его самого так глубоко в себе, что, казалось, еще немного — и он дотянется до груди, до сердца. А, впрочем, уже добрался. Давно, долгие годы назад. Быть может, в тот самый день, когда подал ему в коридоре старую книжку и сказал, что Маннимарко — первое его имя. А Галерион тогда удивился: «Странно, что он так спокоен, когда говорит о таких вещах». Марко тоже стонал — хрипло и совсем тихо. А значит, и ему нравилось. Ванус не хотел быть ни эгоистом, ни, тем более, дураком. Хотел доставлять не меньше удовольствия, чем получал сам. Он жалобно всхлипнул, ощутив, как пальцы друга вновь обвились вокруг его возбужденной плоти. Рваные мысли спутались и смешались. Это ли называлось духовным единением или, может быть, что-то еще? Неважно. Ванус всегда хотел быть ближе к Марко. Хотел знать, о чем он думает, и что значат оставленные им при себе слова. Хотел доверять и бережно хранить чужие секреты. Хотел заглянуть глубже, увидеть больше, принять своего друга полностью со всей его болью и памятью, с дерзостью и свободой, с самыми причудливыми желаниями. Хотел. И, наконец, сумел себе в этом признаться.

***

Ютиться вдвоем на узкой одноместной кровати было тесно и неудобно. А на смятом сыром белье — еще и не очень приятно. Укрытый мантией Галерион лежал на животе в обнимку с подушкой. Марко вынужденно жался к прикроватной тумбе, подпирая голову рукой. Ванус только-только успел восстановить дыхание. Он чувствовал себя совершенно измотанным; в теле, кажется, ныла каждая мышца. Но боли, вопреки ожиданиям, не было — спасибо предприимчивому Марко с целебным зельем. Пьянящая эйфория тоже понемногу отступала. — Ты мог бы меня и не душить. Маннимарко, уже успевший задремать, лениво приоткрыл один глаз. — Что? — Не хватать за горло. И без того... дышать было нечем… — Хах. Ну прости. Некоторым это нравится. Галерион приподнялся на локтях, силясь разглядеть в полумраке еще румяное лицо друга. — Откуда ты это все знаешь? И умеешь. — Кое-что вычитал, помнишь? — Марко небрежно пожал плечами. — Кое-что — личный опыт. Скажи лучше, как ты? Ванус смутился. — Я… нормально. И, знаешь, я хотел извиниться. — За что? — За… все, наверное. За все, что когда-либо делал не так. — Даже боюсь спросить, что тебя натолкнуло на эту мысль. Нахмурившись, Галерион пихнул друга в грудь. Тот засмеялся и поймал его за запястье. — Ладно-ладно. Не за что тебе извиняться. — Разве? Я действительно… тот еще эгоист. Помедлив, Марко нежно коснулся губами ладони Вануса, и тот, смутившись, поспешил высвободиться из его хватки. На сей раз Марко не стал ему препятствовать. — Мы все эгоисты. Если мы сами о себе не подумаем, то кто? — Я. О тебе. Марко умолк, отведя взгляд в сторону. Ванус устало улыбнулся и погладил его по руке. — И, на самом деле, всегда думал. — Долго же до тебя доходит! Выдохнув негромкий смешок, Маннимарко рывком сел на кровати, подобрал с пола мятую рубаху и, не удосужившись даже встряхнуть, натянул ее на себя. У Галериона внутри все сжалось от перспективы остаться в одиночестве, но выспаться на этой кровати вдвоем они определенно бы не смогли. Да и поводов сомневаться в теплом к себе отношении у него, пожалуй, больше не было. Марко поднялся, влез в рукава мантии, затянул пояс. Ванус молча наблюдал за ним, ни о чем толком не думая. А потом откинулся головой на подушку и пробормотал, задумчиво глядя в потолок: — Интересно, что обо всем этом сказал бы Хелианд. Марко обернулся на друга. — Думаю, пару подзатыльников ты вполне заслужил. — Да я не о нас. В смысле… не только о нас. — А о чем еще? — Обо всем этом. Старый Путь, Растраты. Дремора и этот несчастный мальчик. Знаешь, что он сказал мне, когда покидал остров? Хелианд, не мальчик, — на всякий случай уточнил он. — «Думай своей головой», он сказал. И это было не просто так. Он ничего не говорил просто так. Галерион слабо улыбнулся, подкладывая руки под голову. — Хелианд знал ответы на все вопросы. Он всегда был спокоен и уверен в себе. В завтрашнем дне. Тогда я еще не знал, как он, на самом деле, силен, но это чувствовалось. Хелианд не давал в обиду ни меня, ни кого-либо из своей труппы. А еще иногда он… ну, предсказывал. Просто вдруг говорил что-то, а спустя неделю так оно и происходило. На Артейуме этому не учат, — он подумал немного и продолжил. — Мастер говорил, что Хелианд ушел, потому что не смог принять Старый Путь. Потому что должен был измениться, чтобы достичь просветления, и не захотел. И знаешь… Такой, каким он был… Хорошим. Очень хорошим. Хотел бы я еще хоть раз поговорить с ним. Маннимарко молчал, не перебивая рассуждавшего вслух друга. Потом поднял взгляд и различил в темноте очертания вырезанной из дерева фигурки орла, украшавшей прикроватную тумбу. Пожалуй, это был достаточно сильный якорь. Пожелав Ванусу спокойной ночи, Марко покинул комнату, не забыв прикрыть за собой дверь. Галерион еще повалялся немного, тоскуя по бывшему своему учителю, после чего быстро и крепко заснул.