Янтарь

Осень и начало зимы напоминало крутое пике или бесконечные «американские горки». Ни секунды на то, чтобы остановиться и выдохнуть. Проблемы, дела, встречи, разговоры, бесконечная усталость. Взрыв интереса после съемок и выхода клипа – и события стали похожи на лавину. Андрей, не ожидавший подобного, первое время сам себе напоминал потерявшегося ребенка, но необидные насмешки Димы и его же ехидство помогли встряхнуться, даже если основное общение свелось к телефонным разговорам. Андрей обижался, но молчал, отлично понимая, что мир Дмитрия Ивлева не может быть сосредоточен на нем. Приближался кинофестиваль, в организации которого компания Димы принимала деятельное участие, в том числе и финансовое, и тот круглыми сутками пропадал то в офисе, то в зале, то в банке. Как ему хватало времени и сил на то, чтобы заниматься еще и Андреем, он даже не представлял. Но раскрутка велась по всем фронтам. Андрею было что предложить, а до официального выпуска первого альбома осталось не так много. Андрей записывал его без Димы, но основной материал уже был готов, так что проблем хотя бы здесь не возникло. Они дали о себе знать, когда позвонила сначала мать, а потом и дед. Первая была предельно вежлива, но вернуться домой не просила, лишь сухо поинтересовалась, все ли у него в порядке. Дед орал в трубку, обещал затаскать по судам и Диму, и его, а когда Андрей напомнил ему о собственном совершеннолетии, пригрозил «задавить всю самодеятельность на корню». Андрею на миг стало страшно, а потом – обидно. Что он делает не так, не считая того, что не протирает задницей сидение в каком-нибудь ВУЗе? Пусть то, что они делают, не попадает под шаблоны и формат, но он не откусывает головы летучим мышам прямо на сцене и не танцует на ней голым. Так почему? Потому что без благословения? Или потому что Дима? После звонков Андрей метался по квартире, стискивая телефон в руке. Он ненавидел жалость и ненавидел жаловаться, показывая свою слабость, но чувство одиночества было слишком сильным. Дима позвонил сам. Усталым голосом поинтересовался, как дела, посмеялся над какой-то статейкой в журнале, и Андрей промолчал, чувствуя, как отпускает понемногу. Он ловил себя на том, что улыбается, а потом осознал себя забившимся в угол душевой кабины. И хорошо, что вода стекала по лицу, можно было даже поверить в то, что не ревел, как девчонка. Отец говорил, что мужчины не плачут. А Дима, слыша это, только хитро улыбался. Как давно это было… Уснуть в тот вечер у него получилось с трудом, а на следующий день захватили новые заботы. Приближался Новый год. Обычно самая жаркая пора для артистов Андрея минула ввиду его «неформатности», но он переживал несильно: успел к тому времени устать просто смертельно. Числа двадцатого декабря, встретив Андрея в продюсерском центре, Дима только головой покачал, глядя на его осунувшееся лицо и круги под глазами, а потом отправил домой, объявив отпуск до середины января. Первые три дня Андрей откровенно проспал, а потом пришла тоска. Предпраздничная суета сначала раздражала, а затем начала откровенно бесить. Еще год назад он праздновал со школьными друзьями и приятелями, но жизнь всех пораскидала, и Андрей остался один. Встречать Новый год дома с семьей он не привык, мечтать о том, что Дима присоединится к нему, было сродни мечте увидеть снежного человека. Иногда ему даже казалось, что Дима пошутил, сказав, что даст шанс, что достаточно быть рядом. Они не были рядом, а голоса в телефонной трубке и редких деловых встреч отчаянно не хватало. Андрей замерзал так сильно и так больно, что невольно закрадывалась мысль о том, чтобы закончить все и разом. Он пытался забыть, попытается еще. В конце концов, жизнь не стоит на месте. Он думал об этом и в католическое рождество, и бродя по торговому центру в поисках подарка для Димы в последний день года. Шампанское весело булькало в пакете, но это и все, чем он собирался отмечать праздник. А нет, еще он купил маленькую, но очень пушистую елочку и разговаривал с ней по вечерам, чувствуя себя законченным психом. Но елочка нашла приют в квартире три дня назад, а тридцать первое сегодня. Дима не звонил со дня отгремевшего наконец фестиваля, и Андрей меланхолично думал о том, что, наверное, его понимает. Остановившись перед витриной какого-то магазина, он вытянул телефон из кармана. Сообщений нет. Звонков тоже. Казалось бы – чего проще – позвонить самому, но если что и вынес Андрей из всей своей небольшой, в общем-то, жизни, то это четкое понимание того, что навязываться нельзя. Дима не девушка и даже не парень-одногодка, к тому же их ничего не связывает, кроме работы, пары поцелуев и фантомного шанса. Слишком мало для звонка ни о чем. Андрей вздохнул, вернул телефон обратно и пошел дальше, в который раз пытаясь придумать, что бы подарить Диме. А подарок нужен. Чтобы хоть что-то напоминало Ивлеву о его, Андрея, существовании. Что-то только его. …Он уже почти добрался до выхода, когда заиграл телефон. Раздраженный без толку потраченным временем, Андрей вытащил сотовый и остановился у двери. Автоматически шагнул в сторону, получив чувствительный тычок в спину, и принял звонок. - Звонишь поздравить меня с наступающим? – И молиться всем богам, чтобы в голос не прорвалась та тоска, которая сводила его с ума последние дни. - Если ты сын Игната Стравинского, то должен уметь готовить, - Дима по ту сторону был весел и чем-то возбужден. Его голос искрился эмоциями, и от этого и того, как странно прозвучал вопрос, Андрей сжался. - Тебе нужен повар на новогоднюю ночь? - Можно и поваренка, - Дима приглушил играющую на фоне музыку. – Я подумал вдруг, что хочу встретить Новый год дома. И что у тебя, возможно, нет никаких планов, и ты захочешь составить мне компанию. Андрей сглотнул: - Чтобы поесть, можно заказать в ресторане. Мое общество ради этого терпеть необязательно. - Злишься? – Дима вдруг стал серьезным и очень… мягким. – Андрюш… Я просто хочу встретить этот праздник с тобой. И нет, это не попытка извиниться, я действительно этого хочу. Но если ты… Просто скажи, я пойму. Андрей зажмурился, стиснув телефон. Дыхание вдруг сорвалось, а сердце заколотилось где-то в горле. - Кажется, моей елочке придется немного поскучать сегодня, - наконец выдохнул он, обмякая и криво улыбаясь собственному отражению в стекле. Дима в ответ негромко рассмеялся и, бросив короткое «жду», отключился. Андрей еще постоял несколько минут, борясь с ощущением какого-то нереального сна, а потом тряхнул головой и, круто развернувшись, стрелой понесся обратно в торговый центр. В отличие от Игната, Дима готовить не любил да особо-то и не умел. Ему хватало яичницы или пары бутербродов, к тому же все рестораны и кафе города были в его распоряжении. Еще год назад он напросился бы в гости к брату или к кому-нибудь из друзей, но сейчас все было по-другому. Теперь у него было с кем разделить праздник. Даже если этот «кто-то» годится ему в сыновья, за последнее время он вдруг стал ближе, чем весь остальной мир. Дима не хотел в этом признаваться даже себе, но он скучал по Андрею. Скучал отчаянно, сильно, как скучают затянувшейся зимой по солнцу. Коротких встреч не хватало, а телефонные разговоры не передавали чистой и ясной улыбки. Дима чувствовал, что влюбляется, сопротивлялся этому, как мог, и позорно сдавался. Он всегда был эгоистом, отдавал себе в этом отчет, но и врать себе тоже не было смысла. Так, как Андрей, его никто и никогда больше любить не будет, но одного этого мало, чтобы хотеть видеть его рядом с собой. Ему, Диме, хватило бы любви на расстоянии, самого осознания этого факта, но только рядом с Андреем он снова чувствовал себя живым. Не было сжигающей страсти, как с Игнатом когда-то, рассудок не пытался «поплыть» и мечты о светлом будущем появлялись не чаще, чем обычно. С Андреем было все не так, и им обоим была нужна эта вынужденная разлука. В перерывах между встречами, короткими урывками сна и разговорами, он многое осознал. Разобрался в себе и своих желаниях. И понял, что готов снова рискнуть собственным сердцем. Может, хотя бы в этот раз ему повезет. И к черту возраст, ему столько, на сколько он себя чувствует. Звонок в дверь раздался, когда на столе в гостиной рядом с уже украшенной елью стояли приборы и какой-то салатик, который Дима, не особо мудрствуя, заказал в любимом ресторане. Оттуда же была нарезка, закуски и десерт, но вот горячее он делал сам. И шутка про «повара» была всего лишь шуткой. Обжегшись о край раскаленного духового шкафа, Дима выругался и, сунув палец в рот, кинулся открывать дверь. Почти не глядя, втянул усыпанного снегом по самую макушку Андрея в тепло и метнулся обратно, крича уже из кухни: - Раздевайся и проходи! Андрей принюхался, зябко повел плечами и, немного потоптавшись, принялся раздеваться. Он успел заскочить домой и потому щеголял не в растянутых джинсах и полинялой, но любимой майке, а в строгих черных брюках и светлой серой рубашке, которая теперь, после того как он стал рыжим, ему особенно шла. Воспользовавшись тем, что Дима чем-то там гремел на кухне, он на цыпочках прокрался в гостиную и уложил под елку скромно украшенную однотонной оберточной бумагой коробочку. Огляделся, автоматически поправил немного неровно лежащие приборы и с замершим сердцем направился на кухню. - Чем тебе помочь? Дима, воевавший с чем-то на противне, кинул на него быстрый взгляд, замер, а потом и вовсе развернулся, глядя на него с восхищением и тщательно скрываемым голодом. - Ты… отлично выглядишь. - Спасибо, - Андрей медленно выдохнул, распрямляя плечи. Дима на кухне был таким домашним, что все напряжение вдруг исчезло, уступив место легкому мандражу, бесшабашной веселости и почему-то сладкому ужасу. – А вот о тебе такого не скажешь. Ты в фартуке собрался Новый год встречать? Дима выгнул бровь, хмыкнул и отступил в сторону почти демонстративно. - Ну, если тебя так заботит мой вид, то тебе дальше и сражаться с этим. Ты же у нас воин. Но если я хоть одну рыжую волосинку выловлю… - «пригрозил» он, и Андрей не менее демонстративно потряс головой. – Зараза мелкая, - Дима рассмеялся в ответ и, снимая на ходу фартук, исчез где-то в глубинах дома. Андрей рассмеялся ему вслед и, чувствуя, как наполняет его легкость, словно он уже выпил целую бутылку шампанского, принялся за разделку мяса. Судя по запаху и вкусу – Дима задурился на то, чтобы запечь свинину с персиками. От тонкого, пряно-сладкого аромата потекли слюнки, и Андрей, не удержавшись, отправил крохотный кусочек в рот. Застонал от удовольствия и принялся выкладывать кусочки на большую тарелку. Судя по количеству еды, Дима либо очень голоден, либо не собирается выходить из дома до середины января. Сполоснув руки, он отнес тарелку в гостиную, сбегал в холл за принесенной бутылкой шампанского и уже на пороге встретился с Димой. В облегающей рубашке глубокого черного цвета, явно очень дорогих джинсах и тщательно уложенными волосами – от него такого перехватило вдруг дыхание. Андрей скользнул по всему его телу быстрым взглядом и отвернулся, пропустив вперед. Тот деловито поправил скатерть, выключил верхний свет и, кивнув Андрею, устроился за столом. - Двенадцатый час. Ну что, проводим ушедший? Он того заслуживает. Андрей согласно кивнул, протягивая ему бокал. Не верилось. В то, что Дима рядом, и они только вдвоем. И тот не острит и не язвит, а смотрит внимательно, тяжело, со странным ожиданием. …Речь президента и бой курантов были словно во сне. Шампанское ударило в голову почти сразу, и стало как-то легко и очень весело. Дима сыпал шутками, Андрей отвечал в такт, то откровенно ехидничая, то шутя мягко, почти деликатно. Разговор перетекал с ужина и «голубого огонька» на планы на будущее, кто-то звонил, поздравлял, на улице гремели фейерверки. И даже пятно от соуса, которым он в одну секунду заляпал рубашку, казалось смешным. Андрей никогда не чувствовал себя таким легким, почти воздушным, вставать и идти куда-то не хотелось, но Дима был неумолим. Андрей фыркал и кривился, но все-таки заставил себя встать и отправиться на поиски ванной. Прохлада комнаты оказалась невероятно приятной и здорово отрезвила. Легкость никуда не ушла, просто все стало… острее? Сняв рубашку, Андрей сунул ее под кран, быстро смыл пятно, а когда повернулся, Дима стоял за спиной. Сунув руки в карманы, он смотрел горячо, шало, на удивление трезво и тяжело. Алкоголь мгновенно выветрился из головы, и Андрей сглотнул, сжал задрожавшие пальцы в кулаки. И стало вдруг так тихо. Все звуки словно поглотил туман, как и весь остальной мир. Шаг навстречу сделали одновременно. Андрей нервно рассмеялся и захлебнулся воздухом, почувствовав на себе чужие горячие руки. Еще успел сделать короткий вдох, а потом губы прижались к губам, и наглый язык вломился в рот, подчиняя сразу и беспрекословно. Этот поцелуй не был ни деликатным, ни невинным или дружеским. Страсть, голод, желание. Дима словно пил его, и все, что мог Андрей – это подчиняться умелым рукам и этому напору. Не было страха, лишь предвкушение и грамм неверия. Это с ним? Это все происходит с ним? Дорога до спальни стерлась из памяти. Но обжегший холод простыней остался с ним. Дима был тяжелым, бесстыдным, требовательным. Он знал, когда надо остановиться, а когда стоит продолжать. Под его руками Андрей раскрывался, забыв о смущении. Так горячо и жарко. Дима не был нежным, но был осторожным и внимательным, может, чуть-чуть жестким и безумно властным. Он словно утверждал права, и Андрей с радостью вручал ему себя. Не особо избалованное ласками тело было отзывчивым и очень чувствительным. Каждый поцелуй, каждое касание пальцев и губ – Андрей реагировал на все слишком остро. Возбуждение не накатило, оно нахлынуло, погребло под собой, лишив контроля и рассудка, но с ума он сходил не один. Дима постанывал скупо, почти зло, выгибался под немного неловкими ответными ласками, замирал от смелых поцелуев. Кусал губы, пытаясь сдержаться, но проигрывал раз за разом, только заглянув в сияющую зелень глаз Андрея. Боль была. Острая, сильная, нужная. Перехватило дыхание, но тело хотело все равно, хотело больше. Чувство наполненности было восхитительным, понимание, что это Дима внутри него, что это он двигается так осторожно и неторопливо – лишало рассудка. А потом удовольствие затмило все. В сильных объятиях, распятый, способный только стонать – Андрей отчаянно цеплялся за единственный доступный ему якорь – Димины глаза. Горящие, мятежные, полные страсти, удовольствия и чего-то более сильного и глубокого. «Я люблю тебя» не сорвалось с губ только потому, что поцелуй их запечатал. Но сердце стучало, билось, выламываясь из грудной клетки. «Я люблю тебя». Оргазм был долгим, мучительным, почти болезненным и сокрушительным. Он пришел и откатился, оставив их обоих опустошенными. Несколько минут на то, чтобы дыхание пришло в порядок и… - Не отпускай меня. – Детская просьба, отчаянная. За нее должно быть стыдно, но Андрею было все равно. Только не сейчас. - Не отпускай. - Не отпущу, - Дима вытянулся рядом, обнял сильно, почти больно. Прижался губами к виску, считывая пульс. – Теперь ты только мой, Андрюша. Только мой. Андрей всхлипнул куда-то в его плечо, зажмурился. Почему так больно, когда сбывается самая заветная мечта? Потому что знаешь, что на самом деле она ни черта не сбылась? Или потому, что понимаешь – о таком ты не мог и мечтать? Дима был его мечтой. Такой болезненной, почти недостижимой. А теперь он рядом, тело полно удовольствия, а сердце за каким-то чертом тоскливо воет. Дима закусил губу, закрыв глаза и вслушиваясь в тяжелое дыхание Андрея. Тот уже почти перестал дрожать, но отчаяние, с которым он обнимал, приносило почти физическую боль. И пришло вдруг в голову, что, собственно, Андрею только восемнадцать и он, Дима, его первая любовь. Вряд ли последняя, хотя так хотелось в это верить. Но он помнил себя в восемнадцать. Все остро, открыто, кровоточит. Но лжи Андрей не заслуживает. - Андрюш, послушай меня, - хрипло, осторожно произнес Дима, немного отстраняясь и поглаживая его по плечу. – Я не буду тебе лгать. И обещать всего того, что обычно обещают. Но знаешь… Ты единственный за последние десять лет, ради кого мне хочется жить. Пафосно звучит, знаю, просто дай мне время. Я влюбился, но хочу полюбить. Просто дай мне этот шанс и эту возможность. Андрей мышонком замер в его руках. Вскинул голову, глядя на него искрящимися от неверия и бешеной надежды глазами. Попытался улыбнуться, но губы вдруг задрожали, и он снова уткнулся в плечо Димы. - Надеюсь… - Когда уже угомонится сердце? – Надеюсь, это не твой новогодний подарок? Дима усмехнулся, целуя его в макушку. - Черт, хорошая идея, жаль, что сам не додумался. Нет, Андрюша. Ты уж прости, но с подарком я не успел. - Не прощу, - буркнул тот, наконец расслабляясь и обнимая его уже мягче, нежнее даже. – А твой подарок лежит под елкой. Дима замер, недоверчиво на него покосился. - Ты принес мне подарок? - В коробке. Под елкой, - Андрей фыркнул и отстранился, обнимая вместо Димы подушку. В такие моменты ему казалось, что это Ивлеву восемнадцать. Хотя он все время забывает, что у того нет возраста, и иногда из них двоих большим ребенком был именно Дима. – Уверен, что ты найдешь. Дима рассмеялся и поднялся. Разбалованный вниманием, он уже ничему не удивлялся, но почему-то сам факт подарка от Андрея необъяснимо грел сердце. Кажется, он и правда влюбился. …Коробочка действительно лежала под елкой. Устроившись прямо на полу, Дима принялся аккуратно снимать оберточную бумагу, хотя хотелось содрать ее к чертям. Но подобного предвкушения он давно не испытывал и сейчас откровенно тянул время. Наконец шуршащая бумага была аккуратно сложена, и Дима на миг застыл, глядя на коробочку и гадая, что мог придумать Андрей. А когда открыл ее, сжался вдруг, замер. Накатило понимание, заставило задохнуться, и отпустило. Там, на черном бархате, лежал… ключ. Маленький золотой ключик-кулон на цепочке, фигурный, с филигранным переплетением тончайших нитей и вкраплениями искрящихся камней янтаря в пересечении. Ключ от замка. Так просто и сложно. Ключ от замка на сердце, но чьего? Андрея? Его, Димы? Сглотнув, Ивлев покачал головой и встал. Не выходя из гостиной, закурил прямо там, хотя обычно не позволял себе расслабляться настолько. Но мысли нужно было привести в порядок. Мысли, чувства, эмоции. И планы на новую жизнь. Поймав себя на этой мысли, Дима только усмехнулся и надел цепочку на шею, предварительно сняв все, что было уже там. Кажется, этому маленькому философу удалось сделать то, что до него не удавалось никому после Игната. Просто вернуть ему его жизнь и свободу.