Steel

      Сознание возвращается потихоньку. Медленно. Слишком медленно, словно пробиваясь сквозь какую-то толщу. Что-то теплое и нежное обволакивает всю меня, и я не сразу понимаю, что меня опять запихнули в эту жижу. Регенератор, мать их! И света нет. Поднимаю руку и упираюсь в гладкую ровную поверхность. Зашибись! Еще и закрыли. Да какого черта?! На меня накатывает сильнейшее раздражение, и я со всех оставшихся сил колочу в крышку этого гроба. Ну, нет, в сознании я тут находиться отказываюсь. Либо меня выпустят, либо я опять провалюсь в пустоту от перенапряжения, но так просто я это не оставлю.       Начинает покалывать в пояснице, поднимаясь все выше по позвоночнику. Рукой пытаюсь смахнуть нечто, но быстро понимаю, что это, скорее, электрические разряды, а не уколы. Когда импульсы достигают верхних отделов позвоночника, в голове начинает мутнеть, а руки перестают слушаться. Сознание уходит…       — …пришлось… Не должна… В сознании… Навредит… Плод… — до моего слуха долетают какие-то обрывки диалога. Я никак не могу уловить сути или хотя бы разобрать предложения полностью. О каком плоде идет речь? И вообще, кто говорит и где? Судя по ощущениям, я лежу под одеялом на чем-то мягком. Да ладно, даже не в капсуле с жижей?       — Не стоило пытаться блокировать ее, — голос стал громче и четче. То ли человек ближе, то ли говорит громче, но, в любом случае, у меня появляется шанс понять хоть что-то, так как со мной тут никто объясняться не спешит.       — Сэр, она вообще не должна была ничего чувствовать. Синтеты…       — Хватит! — мужчина, который успокаивал меня в одно из моих пробуждений, грубо прерывает собеседника. — Она всегда была эмоциональней остальных. Ты был с ней знаком, так что даже не пытайся искать для себя глупых оправданий, Салливан.       — Но Ваша дочь…       — Я сказал, прекрати. Физически она восстановилась, а попытки вмешаться в работу ее головного мозга никогда ничем хорошим не заканчивались. Ты же знаешь закон. Просто прими это как ответ эволюции на двухвековую изоляцию. Свободен.       — Да, сэр.       Если я что-то и знаю про эволюцию, так это то, что два века — маловато для каких-то радикальных изменений. Правда, я не представляю, о чем была речь и какое это все имеет отношение ко мне. В одном я уверена — говорили обо мне.       Шаги одного человека становятся тише, а через секунду и вовсе пропадают. Кто-то из них остается со мной в комнате. Прислушиваюсь, не рискуя шевелиться и выдавать своего пробуждения. Ничего. Только тихое дыхание и мое собственное сердцебиение, которое слышно на всю комнату, как мне кажется. Глупости, конечно. Интересно, кто из этих двоих остался: Салливан или «отец»? Чуть не хмыкаю в голос. Отец… Я уже давно смирилась с мыслью, что отца у меня нет, а происхождение мое скрыто. И вот я за каким-то чертом преодолела Барьер и оказалась на родине. Домом это место язык не поворачивается назвать, даже чисто гипотетически так подумать не могу. Дом и отец. Я, вроде, радоваться должна или хоть какое-то волнение испытывать, трепет, раз уж они перестали блокировать мои эмоции, но я ощущаю только пустоту внутри. Словно небольшие промежутки в моих воспоминаниях, которые мешают почувствовать их целостность, образуют огромную дыру в сердце. Гнетущую пустоту. Да плевать мне, по сути, на какого-то там отца. Я его не помню, и его близость ничего внутри не встрепенула, как и убогие белые коридоры с фальшивыми окнами. Дом, милый дом. Как же! Мой дом в Бесстрашии, и все мое существо рвется обратно. Зачем только девочка заставила меня сюда прийти? Чтобы что-то вспомнить, вроде, но я не вспомнила ничего, а только больше забыла. Гениальный был план! Хотя чего еще можно ожидать от ребенка? И меня затащила неизвестно куда, и сама погибла. Иронично.       И откуда во мне столько цинизма? Чувствую себя поврежденной куклой с огромной пустотой в груди. Если прислушаться, то начинает казаться, что это не пустота, а боль. Нет, пусть лучше не будет ничего, чем вонзающаяся в сердце боль.       Зачем вообще было блокировать мои эмоции? Кто такие синтеты? Человек в комнате наверняка может ответить на эти вопросы. Не уверена, правда, что захочет. Да и выдавать себя, признаваясь, что я подслушивала, как-то не хочется. Вообще ничего не хочется. Разве что, вернуться домой… Да что же меня так тянет-то туда?!       Обострившийся слух улавливает шуршание, скорее всего, одежды, и сквозь веки в глаза опять бьет ядовитый белый свет. Как же это надоело. Морщусь и закрываю глаза рукой. Притворяться спящей больше не получится. Постепенно привыкая к свету, приоткрываю веки и натыкаюсь взглядом на мужчину, сидящего в кресле, которого раньше в комнате не было. Если это все та же комната, конечно. Мужчина внимательно смотрит на меня, а я, в свою очередь, по мере адаптации зрения, рассматриваю его: белый костюм странного покроя без швов, серебристые волосы с золотым отливом, голубые глаза, прямой нос… Губы, форма челюсти, разрез глаз… Видимо, это и есть мой биологический папенька. На вид ему около сорока, но с определением возраста у меня всегда были проблемы.       — Если ты соберешься снова бегать по комплексу, то лучше не забудь про обувь, — человек в кресле кивает в сторону. Отвожу от него до неприличия пристальный взгляд и смотрю в предложенном направлении. У моих ног на кровати лежит комплект одежды с какими-то белыми тапочками сверху. Класс! Отмечаю попутно, что комната та же, а на столе стоит какой-то поднос. Меня кормить будут? Ух ты!       Игнорируя его присутствие и тот факт, что на мне только белье, неизвестно кем на меня надетое, сажусь и спускаю ноги с кровати. Надеваю предложенную одежду. Да уж… Раздраженная, с пробелами в памяти и дырой в груди, зато вся в белом! Как же я скучаю по Яме и Бесстрашию. Да, я определенно ощущаю тоску. Даже и не знаю, радоваться мне возвращению эмоций или нет. Бесчувственным роботом быть непривычно, но легко.       — Меня зовут Адам, — мужчина снова прервал молчание, которое ни разу меня не тяготило. Я обернулась и посмотрела на него. Адам встал и подошел к столу, открывая то, что было на подносе. — Тебе нужно поесть, а после я постараюсь ответить на твои вопросы, Аида.       От последнего слова меня всю передергивает, что не проходит мимо его внимательного взгляда. Молчу. Заглядываю на поднос, и меня снова передергивает.       — Что это? — не выдерживаю я. Сама не знаю, почему объявила молчаливый бойкот, который сама же и прервала. Я же хочу получить ответы на целую кучу вопросов? Хочу. Но вот этот Адам у меня вообще доверия не вызывает. Открытая поза, добродушная улыбочка и мягкий голос выглядят очень уж фальшивыми, как виды из их окон.       — Да, не очень аппетитно, — он пытается шутить, разряжая обстановку. — Твой организм отвык от твердой пищи, но нужно с чего-то начинать.       Беру себя в руки и выдавливаю улыбку. Надо налаживать контакт, а то я так и буду слепой мышкой в белых лабиринтах плутать. Сажусь за стол и беру миску с первой кашей. Пахнет чем-то мясным. Ну, ладно.       — Сколько я была без сознания? — задаю один из волнующих меня в данный момент вопросов, поднося ложку ко рту.       — Около трех недель, — отвечает Адам, присаживаясь на второй стул. Он выглядит чуть более расслабленным, чем пару минут назад, но все равно фальшиво. — Что ты помнишь о себе и об этом месте в частности?       Не вежливо мешать человеку есть, тем более, впервые за три недели. Три недели! Очешуеть! Да в городе за это время могло произойти все что угодно. Эрудиты, Джанин, Макс… Лидеры уже закончили свои «проверки на вшивость» и очистили Бесстрашие от дивергентов, а… А я не знаю, в чем вообще их план заключался. Дьявол. Нужно вернуться!       Делаю вид, что голодна, и заталкиваю в себя одну ложку за другой, а сама пытаюсь уловить то, что же мне так не понравилось в его вопросе. Хм… Все! Он допрашивает меня. Уж в этом-то я разбираюсь. Но если я хочу что-то узнать, то придется подыгрывать.       — Об этом месте я не помню. Как двери открыла, не понимаю, — вполне честно ответила я и перешла к следующему блюду. — Да и в остальных воспоминаниях есть пробелы, — добавила не такую уж важную для него, на мой взгляд, информацию. Может, он прояснит этот момент с провалами в памяти. Напоминает «Я — не я, и лошадь не моя». И почему я оправдываюсь перед этим человеком, который, как я поняла, не собирается посвящать меня в наше родство? Да и вообще, не уверена в том, что он будет достоверным источником информации. Я же вижу, что он прощупывает почву, чтобы знать, какие сведения и в каком количестве мне предоставить. Покажите мне выход, и я свалю отсюда уже!       Адам не торопится с комментариями и сам рассказывать тоже ничего не спешит, как я и предполагала. Когда я уже доедаю вторую кашу с неопределяемым вкусом и запахом, он все-таки говорит:       — Согласно данным об активности твоего головного мозга, физически все в порядке. — Я сразу вспоминаю Эрудитку, которая преподавала нам биологию в школе. — Правда, — он запинается, подбирая слова, — часть воспоминаний была блокирована еще в детстве, и они могли не восстановиться.       — Чем блокирована? — как можно более спокойно спрашиваю, сдерживая рвущееся наружу раздражение. Блокирована… Это слово и то, что оно в себе несет, бесят меня все больше.       — Видишь ли, когда вы прошли в город, то должны были как-то вписаться в общество, не вызывая подозрений. А для страховки вам выдали специальную сыворотку. Но она была рассчитана на взрослого человека, мы никак не предполагали, что ты…       Ложка падает из моих рук, и я тупо смотрю на мужчину, не слушая его. Я, конечно, предполагала, что кусок моего детства не просто так стерся, грешила на Барьер, но чтобы я сама выпила такое… Это как-то не вяжется с моим характером да и… Перед глазами появляются воспоминания о девочке в решетке из света. Неужели?..       — Эта сыворотка сама выводится из организма? — сама не знаю, что спрашиваю, но меня не покидает уверенность в правильности этого вопроса.       — Нет. Компоненты, входящие в состав, привязываются к клеткам крови, и она непрерывно воздействует на мозг. Почему ты спрашиваешь? — он еще более заинтересованно смотрит на меня. Мне становится совсем не по себе. Кажется, я начинаю понимать природу своих кошмаров, которые в последствии заставили меня перейти через Барьер. Все началось после переливания крови, когда концентрация этой дряни в крови уменьшилась.       — После переливания крови меня стало тянуть к границе города, — проговариваю вслух, укрепляя свою догадку. И тут меня прорывает: — Зачем меня отправили в город? Откуда Вы вообще знаете о том, что внутри? И что произошло с городом? Откуда этот Барьер? Почему он чуть не убил меня? Почему не убил? Кто Вы такой? Что это за место? Почему тут все белое? Зачем я Вам?..       Я бы не остановилась, но взглянув на озадаченное лицо мужчины и выставленные вперед ладони, все-таки замолкаю и опускаю голову. Не знаю, что на меня нашло. Я хочу все понять и разобраться в происходящем, но вываливать все сразу на первого встречного в мои планы не входило. Теряю навыки разведчика… Плохо все это, очень плохо.       — Извини. — Поднимаю взгляд и смотрю в глаза мужчине. — Это все в двух словах не объяснишь. Мы хотим помочь тебе приспособиться к жизни в нашем мире. Так что я расскажу все, что нам известно. Думаю, лучше пройти в мой кабинет.       Я лишь киваю и встаю из-за стола. Пока мы молча идем по унылым белым коридорам и поднимаемся на лифте, в голове крутится лишь одна мысль. Мне бы повороты и манипуляции с сенсорными стенами запоминать, а я не могу переключиться. Ну, вот никак не получается. Я даже не запомнила, где был тот чертов лифт и как его вызвать. Приспособиться… Они хотят помочь мне приспособиться. Никто не планирует отправлять меня домой. А ведь мне туда очень нужно, я оставила там что-то очень важное, и лишь это сможет заполнить пустоту внутри, как мне кажется. Хотя нет! Я уверена в этом.       — Присаживайся, — сказал мужчина, когда мы прошли очередную исчезнувшую стену, указывая то ли на белый диван, то ли на такое же кресло. Собственно, кресел в комнате два. Они стоят напротив дивана, отделенные от него стеклянным столиком. Само помещение имеет форму полукруга, а у противоположной стены стоит белый стол, словно вырастающий из пола, и, опять же, белый стул. Больше мебели нет. Да и вообще ничего нет, но, как оказалось, впечатление обманчиво. Адам касается стеклянного столика, и перед ним прямо в воздухе появляется какая-то панель управления. Голограммы? Я невольно залюбовалась этими линиями в воздухе, которые реагируют свечением на пальцы мужчины. У Эрудитов были похожие технологии, но они все были на плоскости, привязанные к чему-то. А то, что вызвал Адам, спокойно перемещается с ним по комнате, когда он идет к стене, часть которой растворяется, открывая небольшой бар. Он берет бутылку с прозрачной жидкостью и два стакана, а стена снова становится гладко белой.       — Что это за технология? — спрашиваю, не в силах сдерживать любопытство. Адам удивленно смотрит на меня, потом на стену и мягко улыбается.       — Часть стен изготовлена из особого материала, название которого ни о чем тебе не скажет сейчас. При подаче электрического тока определенной частоты материал почти полностью теряет свою плотность, сохраняя при этом молекулярную структуру, что позволяет ему возвращать первоначальную форму. Несмотря на то, что все стены, пол и потолок выглядят однородными, это не так. Потолок, например, излучает свет в видимом спектре за счет…       Я опять ощущаю себя ребенком в школе. Точнее, первоклашкой, которой объясняют основы термодинамики. Проще говоря, из всей его последующей речи я поняла только то, что все тут напичкано необычными, в моем понимании, материалами, а двери не затвердевают, если в их молекулярную решетку вклиниваются посторонние предметы. Ну, хоть не застряну. Когда он заканчивает свою поучительную и пестрящую непонятными мне терминами речь, я уже на ощупь подхожу к креслу и с ногами забираюсь в него. Если так пойдет и дальше, то попытки понять этот мир закончатся очередным обмороком.       — Кажется, я немного увлекся, — с виноватой улыбкой говорит Адам, протягивая мне стакан воды. Ну, я надеюсь, что воды.       — Немного, — задумчиво отвечаю ему. Его пламенная лекция, как ни странно, немного разрядила обстановку, но если он продолжит в том же духе, то мой мозг взорвется. Или расплавится. Образно, конечно. Хотя головная боль будет вполне себе буквальная. Надо бы к сути возвращаться. Выпиваю жидкость и ставлю стакан на столик рядом с бутылкой. В помещении опять повисает тягостное молчание, полностью отдавая меня на растерзание собственным мыслям и чувствам. Стараясь не думать обо всем сразу, я снова изучаю лицо Адама. Все-таки мы с ним очень похожи, только его черты лица более резкие, и само лицо шире. И глаза… Глаза у него холодного голубого цвета.       — Я так понимаю, твои познания о городе ограничиваются Историей Фракций? — Я киваю. Меня уже не удивляет то, что он знает о городе и системе фракций. Не просто так дивергенты в Барьере исчезают же. - Хм. Придется начинать с начала, — он откашлялся и откинулся в кресле. — Я опишу ситуацию в целом. Двести двадцать три года назад в Соединенных Штатах Америки, на территории которых мы находимся, разразилась гражданская война, унесшая жизни сотой доли населения страны. Многие крупные города были разрушены или стерты с лица Земли. Завершилось все вмешательством ряда стран во внутренние дела США и наложением жестких правил и ограничений на правительство. Но к сути это уже не имеет отношение. Вернемся к городам. Большая часть из них была восстановлена, но несколько сочли непригодными или попросту невыгодными, как Чикаго, например. Чикаго был отдан одной международной компании в качестве испытательного полигона. На территории бывшего города был построен огромный лабораторный комплекс, а вся территория окружена Стеной. — Я слушаю, а челюсть медленно падает вниз. Война. Чикаго. Лаборатории. — К сожалению, промышленный шпионаж никто не отменял, а с совершенствованием технологий и способы кражи информации становились все технологичнее. И тогда один молодой программист предложил инновационный способ защиты от этой «болезни». Им был разработан алгоритм фаервола, который реализовался на электромагнитном поле, полностью накрывающем города-лаборатории.       — Барьер… — тихо проговариваю я, устремив взгляд в пустоту.       — Да, вы называете это поле Барьером. По сути, изначально это и было барьером. Принцип поля был запатентован и тщательно изложен в работах Герхарда Шварца — его создателя. Идея состоит в том, чтобы не допускать утечки информации и не впускать на территорию города-лаборатории посторонних людей. Любой носитель информации, кроме человеческого мозга, сгорал или стирался. Животных поле игнорировало полностью. Всем, кто имел право находиться в городе, был вживлен биометрический датчик, а в саму программу поля вносился уникальный идентификатор каждого человека - ДНК. Тех, кто не был записан в программу фаервола, било слабыми разрядами электрического тока, достаточными для того, чтобы человек потерял сознание, но не умер. Гуманно, кстати. Поле сканировало человека и уровень его доступа при пересечении границы города и стирало некий промежуток из памяти человека, если он не имел права покидать город. Последнее, кстати, разработка группы Российских ученых, — он говорит со вспыхнувшим огоньком в глазах. Гордость? — Стереть можно от нескольких секунд до нескольких лет. Правда, со временем технологии пошли дальше, и такие воспоминания научились восстанавливать. Но на тот момент это была выдающаяся разработка. Пока все понятно? — прерывается Адам.       — Ну, более или менее, — отвечаю, делая характерный жест раскрытой ладонью. Понятно. Что тут непонятного? Придурошные Эрудиты были во все времена, как и войны. Интересно, а скольких убили в процессе изобретения колеса? Ой что-то не туда меня несет.       — К сожалению, ничто в этом мире не идеально. Первым минусом подобной системы была невозможность проносить сквозь фаервол металлические предметы, а после отключения поля его можно было включить только через неделю. Поэтому города-лаборатории функционировали в полностью автономном режиме, а люди перемещались через поле необремененными личными вещами. Фактически жили с семьями и работали в полностью закрытом городе, но имели возможность его покинуть. Посмотреть мир, сменить работу, отправить детей учиться в престижные заведения…       В общем-то, сейчас мы живем так же, только уйти не можем, и выбора людям никто не предоставляет. К этой мысли меня подводит Адам, выделяя интонацией определенные моменты. И это настораживает. Я почти физически ощущаю, как мне навязывают какую-то идею, которую я, видимо, должна принять. Посмотрим. Когда он заканчивает перечисление всех благ внешнего мира, я снова начинаю слушать.       — Двести три года назад Чикаго пропал с лица Земли, — я уже думаю, что пропустила важный кусок его повествования, но прогоняя в памяти все издаваемые им звуки, не вижу ничего существенного. — Для всего остального мира город внезапно стал таким, — он указывает на белую полукруглую стену, которая тут же становится прозрачной, и передо мной открывается вид на… Смотрю и не могу понять, что же вижу. Встаю с кресла и, подойдя к окну, а в том, что это окно, сомнений нет, разглядываю пейзаж. Нет, такое пейзажем не назовешь. На несколько километров передо мной простилаются едва заметные руины пригородных домов, заросшие кустарниками и травой, заброшенные поля и молодые леса, а дальше… За всем этим буйством природы видна гигантская выжженная воронка, накрытая огромным сверкающим куполом. Или искрящимся? Нет, все не то. Купол состоит из электрических разрядов, которые вспыхивают в разных местах и растворяются, уступая место новом замысловатым молниям. Это могло бы быть даже красиво, если бы не пустыня под самим куполом. - Обычно он прозрачный, но раз в два часа стали происходить подобные метаморфозы.       — Как это произошло? — шепчут мои губы.       — Мы можем лишь предполагать, — Адам уже стоит около меня и смотрит на искрящийся купол. — Согласно официальному заявлению компании собственника, имел место саботаж с целью похищения закрытых разработок. Взрыв разрушил город до основания, а на месте Чикаго образовалась огромная воронка с нестабильным аномальным полем, которое никому не удалось преодолеть. Позже выяснилось, что в городе велись исследования в области квантовой физики и пространственных перемещений, и подобное размытое объяснение всех устроило. Компания выплатила компенсации всем родственникам и закрылась. Про Чикаго все забыли.       Хмыкаю. Забыли? Исчезли живые люди, а про них просто забыли. Хотя в интонации Адама что-то меня настораживает, да и сама эта сказка… В общем-то, все выглядит просто и логично. Это и смущает. Слишком просто. В том, что людей вот так запросто могут забыть, я не сомневаюсь. Всю жизнь наблюдала за изгоями, которых общество выкинуло на обочину жизни, и все о них забыли. А вот, чтобы какая-то компания, названия которой он мне не говорит, кстати, просто так бросила свои наработки…       — …двадцать семь лет назад, — пропускаю начало фразы, погрузившись в собственные мысли и подозрения. — У северной стороны аномальной области стали находить странных людей, которые мало что помнили, и данных о них не было в базе.       — Что за база? — резко прерываю его, поворачиваясь к нему всем корпусом. Судя по растерянности, пробегающей по его лицу, посвящать меня в эту область он не планирует. Но я же не отстану, и он, похоже, это понимает. Ну, давай, папочка, посмотрим, какую сказку ты еще для меня состряпаешь.       — Данные о всех живущих на планете людях занесены в общую базу, которую составил и постоянно обновляет Комитет, — быстро и слишком уж небрежно проговаривает Адам. — Предлагаю этот вопрос оставить пока и вернуться к Чикаго.       Я соглашаюсь кивком и мило улыбаюсь, понимая, что именно этот вопрос сейчас для меня наиболее важен. И что это еще за Комитет? Он пытается укрыть от меня важную информацию, лишь подстегивая мое недоверие к нему и этому странному месту.       — Мы восстановили повреждения в тканях мозга и смогли получить от людей, которых в городе называют дивергентами, неожиданные для нас данные, но ты и сама прекрасно знаешь, что там происходит последние двести лет, — снисходительно избавляет он меня от своего пересказа курса истории Фракций. А меня вот сильно интересует это его «мы». О ком он? На кого он работает? Вопросов меньше не становится, они лишь меняются. Я снова поворачиваюсь к окну и понимаю, что случайно тут никого нельзя обнаружить. Тут не живут люди, значит, за городом, как минимум, следили все эти двести лет. И этот чертов Комитет не идет из головы. Что за чертовщина в мире творится-то? — Мы предположили, что сработал некий защитный механизм поля. Это могло быть вызвано взрывом в главном здании или попыткой внести изменения в программу самого фаервола. Всем, кто находился в городе, была стерта память. Возможно, специально, а может, биометрические датчики перегорели от скачка мощности, и фаервол не смог определить уровень доступа, назначив всем нулевой по умолчанию. А это полная зачистка памяти.       — Но кто-то же организовал текущую систему Фракций, — мыслю вслух, не рассчитывая особо на ответ с его стороны. Все у него гипотетически и предполагаемо. Толку-то от недостоверной информации и размытых предположений? Но вопрос интересный. Могли ли потерянные люди сбиться во Фракции сами? Или кто-то остался в здравом уме и натолкнул их на эту мысль? Тогда получается, что город стерли специально…       — Мы этого не знаем, и не уверен, что узнаем что-то отсюда, — озвучивает он мои же выводы. — Когда поняли, что город цел и люди в нем живы, мы снова попытались проникнуть внутрь, но поле по-прежнему не пропускает посторонних людей и предметы. Тогда-то вас и отправили в город.       — Мне кажется, что Вы уж слишком все упрощаете. — Он вопросительно уставился на меня. - Я, конечно, не Эрудит и… Не сильно разбираюсь в электромагнитных полях, программировании и квантовой физике. Но… — задумываюсь, то ли пытаясь сформулировать мысль, то ли прикидывая, стоит ли вообще ее озвучивать. — Вы утверждаете, что память всех жителей города-лаборатории могло спонтанно стереть поле, но при этом они смогли продолжать жить, как нормальные люди, образовали систему Фракций. Я к тому, что сейчас попытка преодолеть поле приводит к разрушению нейронных связей, которые Эрудиты так и не научились восстанавливать, а поле пройти могут только дивергенты. Все остальные так и остаются внутри.       — Хм. Я бы не сказал, что ты не Эрудит, — он одобрительно смотрит на меня. — У этого феномена есть несколько возможных объяснений. К сожалению, тут все сильно зависит от программы самого поля. Исходный код для каждого города писался свой, поэтому даже после трагедии с Чикаго, рассекречивания кода и запрета на фаервол Шварца мы не можем абсолютно точно знать, что вложено в программу. Вероятнее всего, программа тесно связана с данными самих людей, т.е. чем ближе ДНК человека к занесенному когда-то в базу, тем менее агрессивно реагирует на него поле. Со временем ДНК жителей города перемешивались и образовывали все новые цепочки, но они все равно были близки к уже зарегистрированным. Но подобные вариации вряд ли учитывались в программе фаервола, и с годами поле накапливало ошибки, действуя все менее предсказуемо и агрессивно. Плюс ко всему, фаервол задумывался все-таки односторонним. То есть попасть внутрь легче, чем выйти. Но, повторюсь, для более точного ответа необходимо иметь перед глазами исходный код фаервола.       Я киваю, примерно понимая, что он сказал. Только чем больше он говорит, тем сложнее мне все это усваивать. Фаервол… Для меня это программа, охраняющая сервер от вторжения извне. Но и здесь так же. Только в роли сервера выступает целый город, а в роли хакеров и полезных программ — люди. Бесчеловечно как-то. И он сказал про запрет на этот фаервол… Стоило потерять один город, и идею завернули. Или, как обычно, переиначили и подали как новую и более надежную? Мысли разбегаются, и думать в одном направлении совсем не выходит. Что я там первоначально-то хотела? Узнать про город… Ну, с горем пополам, узнала. Только вот не все, что мне сейчас выдали, правда. Видимо, они не знают, что я выросла в Искренности, иначе подослали бы более квалифицированного вруна.       — Почему я? - все, что приходит мне на ум сейчас.       — Аида. — Я вздрагиваю, а он делает приглашающий жест в направлении кресла и «закрывает» окно. Снова сажусь, подбирая под себя ноги, и невольно напрягаюсь. — Ты уже должна была понять, что состоишь в родственной связи с жителями Чикаго. — Киваю. — У нас… — кашляет. Опять нежелательная для него тема. — Твоя биологическая мать была одним из жителей Чикаго, а отец… Это неважно. Все равно ты появилась искусственным оплодотворением и была выращена в инкубаторе, как и большинство современных жителей Земли. Так сложилось, что…       Я чувствую, как силы покидают мое тело, в голове появляется некая ясность, переходящая в ослепляющий яркий свет, а кресло подо мной растворяется, и я падаю в бездну, судорожно ловя воздух и пытаясь ухватиться хоть за что-то. Инкубатор… Искусственное оплодотворение… Я человек вообще? Что такое случилось с миром? А может, с ним все в порядке, и это я схожу с ума? Я какой-то продукт биоинженерии. Наверняка, у меня и номер порядковый имеется. Интересно, а Аида — это имя вообще? Может, часть идентификационного кода или аббревиатура какая…       — … имя. С арабского переводится как «гостья», — долетает до моего растерянного сознания. Видимо, я сказала это вслух. С облегчением отмечаю, что я все еще сижу в кресле, а значит, в обморок не упала, а просто испытала небольшой шок. Ладно, большой. — Не думал, что воспримешь все так. Это моя вина, — он протягивает мне стакан с водой. Выпиваю его залпом и наливаю еще дрожащими руками. — Возможно, с этого стоило начать, но все же… После провала в Чикаго запретили не только фаервол Шварца, но и разработки в области квантовой физики. Тогда многие ученые остались без работы, а на передний план вышли разработки в области генной инженерии. Люди так устроены — стремятся познавать мир и пытаются его контролировать. К сожалению, это обернулось еще большей трагедией. Тебе знаком термин «синтетическая биология»? — Я качаю головой, слушая мужчину в пол-уха. В голове все еще пульсирует мысль, что я искусственная, хотя голос разума уже пытался втолковать, что это не совсем так. Исходный биологический материал был вполне натуральным. — Этот термин появился на границе двадцатого и двадцать первого веков и со временем вытеснил понятие генной инженерии. В основу данного направления, как ни странно, тоже положены принципы программирования. Цепочка ДНК, основную часть которой составляют аденин, гуанин, тимин и цитозин — это сложный природный код, который писался годами эволюции, а люди смогли подойти не только к решению этого кода, но и к написанию своего собственного, используя те же азотистые основания, связанные сахарами, создавая собственное ДНК. Перед человечеством открывались невероятные перспективы: создание ранее несуществующих видов, разработка лекарств, способных лечить любые болезни, изменение генома человека, излечение рака, предотвращение его появления… — Я снова перестаю вслушиваться в восторженные перечисления возможностей, задумываясь над последствиями. Человек опять захотел поиграть в Бога, а судя по много вековой истории человечества, это никогда добром не заканчивалось. — …живую клетку из 580 тысяч пар нуклеотидных оснований, способную к самовоспроизведению. Тогда все ученые генетики мира ухватились за эту идею. Вначале удавалось создавать лишь вирусы, но это мало кого остановило. В итоге один из искусственных вирусов вырвался за пределы лаборатории и разлетелся по всему миру. Была ли то ошибка ученых или халатность обслуживающего персонала, никто не смог сказать. Этот синтетический вирус передавался воздушно-капельным путем от человека к человеку. ДНК вируса ввинчивалось в здоровое ДНК человека и изменяло гены, отвечающие за репродуктивную функцию. Данную область науки признали опасной и запретили. За последующие сто лет численность населения Земли снизилась до ста миллионов человек и продолжала падать. Тогда и появился Комитет по контролю рождаемости. Сейчас больше половины населения зачаты и выращены искусственно. Любые опыты с генами запрещены. А тех, кто может самостоятельно зачать и выносить ребенка, становится все меньше.       Меня передергивает, что не укрывается от взгляда Адама. Как можно было допустить подобное? Мы, конечно, привыкли думать, что одни в мире остались, но… Невероятно это все. Невероятно глупо.       — Но ведь нельзя восстановить популяцию из ограниченного числа особей… Генные мутации… — задумчиво произношу вслух.       — Да. Этот вопрос контролирует Комитет. Сейчас численность населения не растет, но и не падает. Ты — вполне обычный человек по меркам современного общества.       По меркам… Слабое утешение. Вслух ничего не говорю, отмечая, что у «обычного человека» фактически нет отца и матери. Точнее, отец — вот он, но он как-то не спешит это оглашать. В душе поселяется очень липкое и гадкое чувство, но я еще не понимаю его истинную природу. Мне надо все обдумать наедине с собой, когда на меня не будет смотреть этот чужой человек своими холодными глазами. Да вообще никто не будет.       — У вас нет камер, — тихо произношу себе под нос. — В городе на каждом углу стоят камеры слежения…       — Нет. Личная жизнь в нашем мире неприкосновенная. У нас много законов, которые вам могут показаться дикими или попросту смешными, но все имеют подоплеку. Правительство предпочитает перестраховаться после всего пережитого. Ты, наверное, устала, — участливо так утверждает Адам, а я делаю растерянный и замученный вид и небрежно киваю. — Салливан, проводи Аиду, — коротко говорит он в пустоту, прижимая палец к уху.       — И все-таки, почему я? Почему вообще дивергенты могут пройти? — все еще растерянно интересуюсь у мужчины, пока за мной не пришли.       — Мы не можем изучать гены, как я уже говорил. Но предполагаем, что под постоянным действием поля генетика жителей претерпела спонтанные эволюционные изменения, вследствие чего некоторые люди стали невосприимчивы к физическому или химическому воздействию на мозг. Твоя мать была дивергентом, и тебе достались эти гены по наследству. Мы отправили в город детей, чтобы вам было проще влиться в общество и пройти Церемонию выбора. Правда, мы предполагали, что вы выберете Эрудицию…       — Они бы сразу меня убили, — мой голос звучит совсем безжизненно. — Если остальные выбрали Эрудицию, то, вероятно, уже мертвы, — боковым зрением отмечаю, что мужчина вздрагивает, но быстро берет себя в руки. — Почему на меня подействовала ваша сыворотка, если внешние факторы не должны влиять на мой мозг?       — Это так просто не объяснишь, но я уже говорил — доза рассчитана на взрослого, а мозг ребенка еще не до конца сформирован…       — Сэр, — знакомый голос прерывает объяснение, но суть я уже уловила. Оборачиваюсь. В проходе стоит мужчина в белых брюках и футболке лет двадцати пяти: худощавое телосложение, темные волосы, поставленные иголками, смуглая кожа, цвет глаз не определить из-за густых ресниц, тонкий нос с горбинкой и немного несимметричные губы. Необычная внешность, одним словом.       — Салливан, проводи, пожалуйста, Аиду в ее комнату.       — Конечно, — он делает приглашающий жест, и я нехотя отрываю попу с насиженного места. Ноги затекли, и шагать немного некомфортно, но я игнорирую этот факт, отмечая, что мышцы слушаются меня гораздо лучше и пропала слабость. Когда я ровняюсь с Салливаном, он начинает движение, не пытаясь завязать разговор. Это меня не устраивает.       — А в городе на каждом углу висят камеры, — небрежно произношу, разглядывая обстановку.       — Наши законы охраняют право человека на личную жизнь, — прозвучало как фраза из учебника. Да этот парень просто милашка.       — Да-а… Мы живем по другим законам. Адам странно отреагировал, когда я предположила, что остальных убили, — все в том же тоне говорю, будто сама с собой. Парень тоже вздрогнул. За убийство и у нас по головке никто не погладит, но они реагируют на это так, словно наказание будет хуже смерти. Я останавливаюсь и вопросительно смотрю на парня. Он не сразу это понимает и проходит еще пару шагов, прежде чем остановиться. Глубоко вздыхает, несколько секунд изучает интереснейший пол под ногами и все-таки начинает говорить:       — За убийство в нашем обществе назначается высшая мера наказания — анабиоз. — Я смотрю на него, не скрывая своего удивления. — Смертная казнь — тоже убийство, — коротко поясняет Салливан. — К тому же, мы не можем позволить себе терять генетический материал.       — Мне показалось, что у вас запрещена работа с генами.       — Да. Но… Эм… — замялся он.       — Я поняла. Люди — генетический материал, — прерываю его потуги.       — Не воспринимай все близко к сердцу. Большинство здесь — синтеты. То есть искусственно выращенные и зачатые люди. Из-за вынашивания вне чрева матери у нас не редки проблемы с выражением эмоций и чувств. Это подробно описано в Кодексе под редакцией Комитета.       — А я?..       — Ты отличаешься. Возможно, дело в эволюционировавших генах жителей города. Мы не можем утверждать наверняка.       Он замолкает, и снова повисает молчание. Когда мы доходим до моей комнаты, которая находится на десять этажей ниже кабинета Адама, он уже собирается уходить, но резко останавливается и закрывает дверь. Неожиданно…       — Почему ты не отключила поле? — спрашивает, не поднимая на меня глаз. В голосе столько отчаяния и наивности. Да он же еще совсем дитя, несмотря на то, что явно старше. Или это я слишком рано повзрослела?       — Я не помню. Я вообще ничего не помню, что было до города.       — Ты все-таки выпила ее, Ида.       От его слов что-то кольнуло в груди. Почему-то это показалось мне таким знакомым и почти родным.       — Мы были знакомы?       — Да, я дружил с твоим братом. Но ты и его не помнишь, верно? — Качаю головой.       — Когда я вернусь, то попробую подобраться к…       — Нет, — не дает мне договорить Салливан. — Ты уже не сможешь вернуться, — разочарованно проговаривает он, а я чувствую, как сердце падает вниз, и крик отчаяния рвется наружу. Как? Почему? Если войти легче, чем выйти, то я смогу. Видимо, все это отразилось на моем лице, потому что он поясняет: — Это противоречит Кодексу Комитета.       Салливан делает какие-то жесты, и перед ним в воздухе появляется голографический планшет, который он легким движением отправляет мне. Вверху крупным шрифтом высвечивается «Кодекс Комитета по контролю рождаемости». Он направляется к выходу.       — Спасибо, Салливан.       — Просто, Салли, — напоследок говорит он.       Удерживая пальцами голограмму, сама не понимая, как, сажусь на диван и начинаю читать, выискивая возможные причины для удержания меня во внешнем мире. Тут целая уйма ненужной, а зачастую просто непонятной мне информации, сложных технических и юридических терминов. Вот, когда жалеешь, что ты не проходил инициацию Искренних и Эрудитов. Хотя в нашей системе это невозможно. Кан и Метьюз бы наверняка на двоих бы все тут поняли. Из всего написанного пока я поняла только то, что каждый наделен правом иметь потомство, если степень их родства составляет не больше 5%. Бла-бла-бла… Мозг сейчас взорвется. Интересно, у них есть спортзал и груши? В Бесстрашии хорошая тренировка очень способствует размышлениям. Эх… Что же меня так тянет в Бесстрашие? А может, это мне тут так не хочется оставаться?       А вот дальше текст становится интереснее. Точнее, сам текст остается таким же унылым и трудночитаемым, но его содержание мне понятней. Во втором разделе разъясняются права и обязанности синтетов и рожденных естественным путем. На первый взгляд, тут процветает всеобщее равенство и любовь к ближнему своему, но вот способные к самостоятельной репродукции люди, как бы между строк, возносятся на ступень выше. Дискриминация по какому-либо признаку была, есть и будет всегда.       Последний абзац раздела просто вводит меня в ступор: «Беременная женщина должна быть помещена в наиболее благоприятные для развития плода условия. Исключаются любые, даже самые незначительные риски, которые могут повлиять на здоровье плода и матери. Во избежание нежелательных переживаний и стрессов эмоции матери должны быть блокированы».       Если бы я стояла, то непременно тут же грохнулась. Я ощущаю легкое головокружение и какую-то невесомость. Перед глазами все плывет. Остановите Землю! Я сойду… Плод. Блокирование эмоций. Плод… Рука ложится на живот, и пусть видимых изменений нет, теперь я уверена, что чувствую его внутри. Я беременна… Я беременна! Я беременна?! А кто отец?! Господи, я… Я не помню отца своего будущего ребенка. Да как такое вообще возможно?! Бл*дь! Мне нужен спортзал! Или хоть что-нибудь разбить. Срочно! В комнате все мягкое и гладкое. И даже этот чертов несуществующий планшет исчез, стоило мне опустить руки… Все против меня.       У меня будет ребенок… У меня будет ребенок от человека по ту сторону Барьера, которого я забыла, уверена, что не без помощи этих их блокаторов. Суки! Мне нужно вернуться. Вернуться, чтобы вспомнить, чтобы хотя бы дать шанс ребенку увидеть своего отца, если… Сердце опять замирает. Если он еще жив. Наверняка он Бесстрашный. Да, настоящий Бесстрашный. Другой бы со мной не связался. Да и я… со своими фобиями. Я почему-то помню поцелуй с инструктором, но это абсолютно точно не он. Боже, да я даже помню его блондинку-дивергента… Рей и Дома… А кто же был со мной? Может, не было никого, и это был случайный секс с незнакомцем? Замечаю, что сжимаю и разжимаю кулаки, глядя в одну точку на полу. Нет, так невозможно просто жить. Мне нужно выяснить. А для этого нужно вернуться! Может, и возвращаться уже некуда и Бесстрашия нет. Метьюз. Эрудиты… Но если не проверить, то я и не узнаю. Вернусь! Я не я, если не придумаю, как.       Плод же еще очень маленький, раз я совсем не помню беременности. Когда были последние… Около пяти недель назад. Значит, три или четыре недели. Мозга как такового еще нет, лишь зачаточная форма, и формируется нервная трубка. Раз поле не реагирует на животных и птиц, то и ребенку ничего не грозит.       А ведь этот мужик, который дал свой биологический материал для моего создания, не то что про свое отцовство не сказал, но и про мою беременность и словом не обмолвился. Видимо, я всегда была упертой и импульсивной, раз он опасается говорить мне все. Правильно, а то я и рожу подпортить могу. Вот особенно сейчас кулаки так и чешутся кого-нибудь разукрасить.       Так, до Барьера около восьми километров, по моим прикидкам. Какой тут есть транспорт, я не знаю. Про то, что смогу им управлять, тоже можно только мечтать. Где выход, не знаю, но могу поискать. Они же должны мне благоприятные антистрессовые условия создавать? Вот я свежим воздухом подышать хочу. Решено! Включаем режим «Дружелюбный наркоман», и вперед!       Не откладывая задуманное в долгий ящик, встаю с дивана и направляюсь к двери. Несколько волшебных жестов, и прямоугольник в стене растворяется, и я выхожу в уже знакомый мне коридор. Быстро иду к лестнице и спускаюсь вниз. Я понятия не имею, на каком этаже нахожусь, но мне определенно вниз, пока. Людей в этом немаленьком комплексе маловато, но этот вопрос меня не сильно смущает. Тут с населением на планете, в принципе, проблемы, и правительство, судя по выдранным из контекста словам, у них вообще одно, а основной закон — Кодекс некого Комитета. Люди из пробирки. Жуть какая-то. И в благие намерения спасти маленький городок от самого себя и избавить от двухвековой изоляции я тоже не верю. Вообще никому не верю. Параноиком стала. Ну, еще бы — мне ничего не говорят и держат в какой-то больнице с белыми стенами, не исключено, что для душевнобольных. И Адам вполне может быть главврачом. Не, фантазия что-то разыгралась.       Когда на лестнице двумя пролетами выше слышатся шаги, ныряю в ближайший коридор и прислушиваюсь, опасаясь погони. Но люди спокойно поднимаются вверх, и опять воцаряется тишина, разрываемая моим тяжелым дыханием. Теряю форму все-таки. Коридор, в который я попала, не отличается от всех предыдущих — белый и унылый. Возвращаюсь на лестницу и спускаюсь ниже еще на пару этажей. Слух улавливает изменения. Осторожно выглядываю и чуть не подпрыгиваю от радости, взирая на просторный холл и стеклянные двери на улицу. Ну, может и не стеклянные, а из очередного незнакомого материала, но какое мне сейчас до этого дело? В холле периодически перемещаются люди, и идти через главный вход — не вариант. А у них есть гараж? Не уверена, но…       Внезапно часть стены справа от выхода в коридор исчезает, и в проеме показывается небольшого роста блондинка средних лет в белом костюме. Несколько секунд она удивленно смотрит на меня, а потом грубо затаскивает в дверной проем. Я уже хотела исполнить свою мечту и впечатать ее как следует в стену, но в этот момент на лестнице за моей спиной послышались шаги. Дверь закрылась.       — Тебе нельзя здесь находиться, — шипит мне она, а я узнаю ее голос.       — Тебя забыла спросить!       — Своенравная, — произносит женщина.       Я скрещиваю руки и удивленно приподнимаю бровь, а блондинка внимательно меня изучает, как зверька в зоопарке. Что-то мне это порядком надоело. Замечаю в ее руках странные очки, которые, должно, быть пол-лица закрывают.       — Где мы? Ты кто такая? — уверенно и нагло спрашиваю женщину, а та криво ухмыляется и вперивается взглядом в мою татуировку. Эка невидаль…       — Меня зовут… А, впрочем, неважно. Мы на нижнем уровне главного здания ACEDA Tech, но и это название тебе ни о чем не говорит, как я погляжу. Ты, наверное, уже общалась с директором, и он посвятил тебя в краткую историю нашего дивного мира, — с ее лица не сходит ехидная ухмылка, а цинизм и сарказм так и сквозят в каждом слове. Бесит неимоверно, но она хотя бы какие-то живые эмоции вызывает в отличие от двух предыдущих кадров.       — Ты не синтет, как я погляжу.       — Как и ты, дорогуша. — Я разве что не падаю. - Ой, вот только не надо мне рассказывать, что ты поверила своему папаше-синтету. Да эти киборги и врать-то не умеют. Так какого черта ты тут делаешь?       Ну, хоть матом не покрыли. Огонь-женщина. Я уже открыто улыбаюсь ее дерзости и уверенности. В нашем кем-то придуманном мире она могла бы стать настоящей Бесстрашной.       — Воздухом подышать вышла, — как ни в чем не бывало вру я с совершенно непроницаемым лицом. Делаю шаг вперед и в сторону. Резкий выпад, и беру блондинку в захват, выкручивая ей руки. Скулит. — А ты сейчас поможешь мне определиться с транспортным средством.       Выхватываю очки из ее руки и подталкиваю ее вперед. Надев очки, понимаю, что не ошиблась, когда на прозрачном пластике появляется подобие спидометра, а очки затягивают нос и уши какой-то странной пленкой.       — И на чем ты только что ездила? — сильнее заламываю ей руки, и она уже начинает завывать и мычать что-то нечленораздельное. Немного ослабляю.       — Там, — кивает носом, и я иду в указанном направлении. Когда я вижу электробайк, отдаленно напоминающий мой собственный, чуть не подпрыгиваю от радости.       — Заводи! — отпускаю одну руку.       Она делает несколько движений освободившейся рукой, и мотоцикл бесшумно приподнимается над землей. Необычно, но если оно ездит, то без разницы. На байке загорается панель управления, а тахометр дублируется на очки. Усаживаю слабо сопротивляющуюся даму вперед и пробую управлять этой штукой.       Через пять минут и несколько едких комментариев ехидной особы я выруливаю из гаража на улицу, увозя ее с собой. Неприкосновенность личной жизни и отсутсвие камер — это единственный плюс, который я тут для себя нахожу.       — Как отключить поле? — громко спрашиваю ей прямо в ухо.       — Тебе нельзя в Барьер. Закон…       — Да чихала я на ваши законы, откуда можно полем управлять?! — кричу ей.       — Генератор поля и пульт управления должны находиться под зданием Эрудиции, — наконец, отвечает она, с трудом перекрикивая ветер. — Интерфейс управления прост до безобразия, с ним мог бы и ребенок справиться. Ну, ты тоже должна осилить, — не упускает она возможности сострить.       Проехав несколько километров и убедившись, что прямо сейчас за мной никто не гонится, останавливаюсь и высаживаю дамочку.       — Ты что, бросишь меня тут? — возмущенно визжит она.       — Тебе полезно, жирок сгонишь. Почему я помню всех, кроме отца ребенка? — решаю спросить на всякий случай.       — Это действия блокаторов. Ты его помнишь, но забыла все, что вас связывало. Правда, директор считает, что ты можешь вспомнить.       — Зачем? — чуть ли не рычу я.       — Да пошла ты!       И я иду. Точнее, срываюсь с места и несусь прямиком к временно искрящему куполу и городу под ним. Суки! Нах*й мне такое общество, где меня заставляют забыть человека, которого я, возможно, любила? Ну, или, по крайней мере, испытывала что-то. Иначе бы так не щемило в груди и не болела бы пустота в душе. Меня… Нет, нас тянет в этот Богом забытый город с его прогнившей системой Фракций, жадным до власти Лидерам, вооруженным изгоям и тому, кого я не помню. Не представляю, что буду делать по возращении, не уверена, что еще есть куда возвращаться, что город не сравняли с землей или не превратили всех в покорных рабов Джанин. Может, уже и нет ничего, а с той стороны меня поджидает лишь пуля в лоб. Но я должна. Должна вспомнить его. Ради себя. Ради нас.