Steel

Несколькими часами ранее

POV Рейчал

      Белые стены давят на сознание не меньше, чем омерзительный синий воротничок сдавливает горло, мешая сделать глубокий вдох и впустить уже в легкие необходимую дозу кислорода. Задыхаюсь в этих стенах, в этой одежде, дыша отработанным воздухом предателей и убийц. С каждым днем кислорода в лабораториях Эрудиции становится все меньше; все меньше его поступает в мозг, угнетая его функции, поражая клетки и мешая выполнять свой долг. Нет, не долг новой Бесстрашной в идеальной черной форме с синим воротом, которая подчиняется прямым приказам белобрысой суки и травит Бесстрашных сыворотками, а долг истинной Бесстрашной и просто жителя этого города, долг перед братом и друзьями, перед любимым. Смешно: я, кто всю жизнь знания и логику ставила превыше всего, поступаю иррационально, принимая заведомо проигравшую сторону. По всем подсчетам и вероятностям проигравшую. Надежда же не логична и в расчеты не включается, но так заманчива.       И снова палец протискивается между воротом и шеей в попытке освободить верхние дыхательные пути от этой удавки, впустить побольше затхлого воздуха, дать мозгу столь необходимый кислород. Конечно, это бесполезно. Давление существует лишь в моей голове, в подсознании, но за последние несколько дней этот жест укоренился во мне, рождая бесполезный навязчивый рефлекс. Раздражает! Раздражает необходимость носить боевую форму Бесстрашия в лабораториях, потому что других черных вещей нет, а синие я больше не надену; раздражают шутовские полоски цвета индиго на абсолютно черной ткани, раздражают взгляды Эрудитов, раздражает неизвестность. Будь на моем месте Стил, она бы уже разнесла всю лабораторию, засыпав идеально чистый белый пол, который просто бесит, стеклом. Воспоминания о ее импульсивности вызывают улыбку на губах, в то время как палец опять оттягивает воротник.       Дверь в помещение почти бесшумно отъезжает вбок, и двое молодых мужчин в синих костюмах заходят внутрь. Я их помню. Мы встречались еще в моей прошлой жизни.       — …образец сыворотки два девяносто четыре. Не думаю, что… — запинается Эрудит, встречаясь со мной взглядом. Мне не удается сдержать кривую ухмылку — видимо, слишком много общаюсь с Эриком и уже бессознательно копирую его манеры. Ну и пусть.       — Привет, Рейчал, — второй соображает немного быстрее. — Мы не ожидали встретить кого-то в столь ранний час.       — Привет. Я тоже, — безразлично отвечаю и отворачиваюсь к сепаратору. Торчать в помещении под пристальным надзором двух пар глаз еще хуже, чем ощущать себя рыбкой в аквариуме из-за повсеместных камер. Жаль, что их тут нельзя поотключать так же, как в Бесстрашии. Хотя можно, конечно, но это вызовет подозрение, и доступ к сетевым компьютерам мне навсегда перекроют, пусть от них и мало толку — Барьером и моделированием личности управляют с изолированных серверов.       Эрудиты в полном молчании стоят у стенда с образцами сывороток моделирования и шепотом спорят о чем-то, поглядывая на меня, когда я их якобы не вижу. Пирсинг мой обсуждают и резковатую манеру говорить? Неинтересно. Эти двое обычные лаборанты — принеси, подай — но даже они мнят себя умнее и выше меня. Пусть. Многие тут думают, что тренировки Бесстрашных выбивают остатки ума, делая из людей тупых солдат, что мне только на руку. Жаль, что не все придерживаются этого мнения, иначе я бы уже отключила эти чертовы модуляторы без возможности восстановить над ними управление и свалила из логова предателей. Только теперь не ясно, куда…       Рука опять тянется к шее, но писк прибора останавливает меня от очередной попытки вдохнуть полной грудью то, чего тут нет. Достаю пробирки из сепаратора и, ни слова не говоря, выхожу в коридор — белый с синими полосами. Все-таки ненавижу белый.       Мои шаги звонким эхо отлетают от стен в пустом коридоре и нарушают утреннюю тишину. Утреннюю, дневную, вечернюю. Если не подниматься на верхние уровни или не выходить на улицу, то во времени можно и потеряться. Здесь всегда тихо, лишь редкие шаги, шуршание дверей и бестолковые разговоры вкрадываются в застывший воздух лабораторных коридоров. Вся жизнь Эрудитов сосредоточена за этими дверьми — исследования, опыты, эксперименты, расчеты, теории. Когда-то и моя жизнь была этажом ниже, чуть дальше и левее по коридору — в лабораториях по исследованию явления дивергенции. А потом я взглянула на мир чуть шире, и жизнь рухнула. Тяжело. Опять пытаюсь сделать вдох. Глупо все это. Невозможно.       Поднимаюсь в больничное крыло по лестнице, как всегда избегая унылых лифтов с раздражающей музыкой, и захожу в теперь уже свой кабинет: рабочий стол, стул, шкаф с препаратами, кушетка и кресло, напоминающее симуляционное, две камеры. Ни одной мертвой зоны — за мной следят, пристально наблюдают за тем, как я ввожу неугодным Бесстрашным новые экспериментальные сыворотки, подавляющие те или иные участки головного мозга, делающие из свободных членов Фракции огня безвольных аморальных кукол. Мерзко. Но…       Тяжелые неровные шаги за дверью отрывают меня от погружения в муки собственной совести. Это он! Я быстро ставлю новые сыворотки в шкаф и, заперев его на кодовый замок под недремлющим оком камеры, выхожу из кабинета, направляясь к черной лестнице. Еще одна вынужденно приобретенная привычка. Почти рефлекс.       Он уже ждет, я знаю. Стоит мне выйти на улицу, как Лидер не глядя протягивает прикуренную сигарету и молча затягивается, небрежно вставая вполоборота ко мне, закрывая от камеры. Эрик на взводе. Вся его небрежность и спокойствие трещат по швам: сжимает челюсти, гоняет желваки по скулам, под глазами лежат едва уловимые, но такие неуместные тени, в самих глазах усталость и что-то еще необъяснимое. Отчаяние? Неужели он готов сдаться на волю обстоятельств? Он не может! Качаю головой и впускаю ядовитую гарь в свои легкие. Эрудиты не курят… Они слишком умны и тщеславны для этого. В Эрудиции нельзя достать сигареты. Только через Бесстрашных, через Лидера…       Вот так: нуждаюсь в кислороде, а вместо этого травлю себя еще сильнее. Я почти ощущаю, как тяжелые компоненты оседают в легких, обволакивая нежные ткани и разъедая клетки, как никотин поступает в кровь и разносится по всему организму, неизменно оставаясь в мозгу, вызывая пагубную привязанность. Тошнота снова и снова подступает к горлу. Меня тошнит от самой себя, и никакие уговоры, что это единственный способ без свидетелей и подозрений поговорить с Лидером, не помогают, потому что я уже ощущаю это мерзкую зависимость от подожженной никотиновой палочки. Отвратительно!       Никогда не забуду, как в первый раз несколько дней назад чуть не откашляла собственные легкие в попытке избавиться от этой отравы, что так любезно предоставил Лидер. Я корчилась и сквозь слезы пыталась выровнять дыхание, чтобы впоследствии сделать еще один вдох яда, а он молча стоял рядом, не прекращая курить. Я была готова плюнуть ему в лицо и уйти прочь, сбежать, не терпеть больше эти издевательства над собственным организмом, не переступать через себя, не бороться со своими принципами и стремлениями. Была… Пока не подняла взгляд и не заглянула в сочувствующие серые глаза, не скрытые за маской полного безразличия и контроля. Он умеет сопереживать? Только тогда я поняла, что Эрик надломлен. Уже давно. Не тогда, когда исчезла Стил или когда я подкинула отчеты по матери, а еще раньше: скорее всего, еще в том пожаре по нему пошла трещина, которую Джанин пыталась заполнить жестокостью, заставляя слепо идти за ней. Но он всегда был своенравным и непокорным, и она это отлично знает.       — Она полностью включила их, — медленно выпуская дым, говорит Эрик.       — Я знаю, но это не единственная твоя проблема, — уже не закашливаясь, спокойно произношу я, наблюдая, как дым из моих легких растекается по окружающему нас пространству и сливается с его, а мы продолжаем дышать этой отравой, впитывая то, что не успели при первом вдохе. Омерзительный ком уже подбирается к горлу, хочется отвернуться, не видеть этого, не дышать, но продолжаю стоять небрежно ровно, расслабленно. Камеры…       — Она не верит нам. Ожидаемо, — он по крупицам собирает свое спокойствие и выравнивает голос. Каждый новый звук выходит уверенней и тверже. — С доступом к ней ты сможешь отключить их?       Эрик будто игнорирует то, что я хочу ему сказать и уже сказала, но я теперь понимаю, что он пойдет на все ради возможности отключить модуляторы. Смогла бы я так ради Доми? Сердце сжимается, и выжженное на нем клеймо вновь вспыхивает, заполняя грудную клетку нестерпимой болью. А мне незачем терпеть. Морщусь, глотая подступающие слезы.       — Не сразу. Да. — Он коротко кивает и погружается в свои размышления.       Когда красные угольки в его руках подбираются к пожелтевшему фильтру, что опять вызывает омерзение, окурок летит на идеально чистый асфальт. Лидер достает новую сигарету и наклоняется ко мне неприлично близко, прикуривая от моей никотиновой палочки.       — Испытания новых приемников длительного действия закончились. Вечером мы нападаем на Искренность, — будничным тоном сообщает мне Эрик. Словно погоду обсуждаем. Он уже знает то, о чем меня попросила Джанин, я уверена, и, судя по всему, согласен. Только я не согласна. Новая сыворотка, пусть и временно, сделает из него… Того, другого Эрика, которого я никогда больше не хотела бы видеть.       Никак не удается унять дрожь в пальцах, но я все еще пытаюсь это скрыть, сцепив их слишком плотным замком. Костяшки немного побелели, но со стороны это можно списать на нервозность — я ведь встречаюсь с владычицей всея города. И откуда во мне столько язвительности? Это все Бесстрашие… Я же Бесстрашная. И нет, я не боюсь этой встречи, я не боюсь Джанин. Это вообще не страх, но мне все равно нужно держать себя в руках, чтобы не сорваться и не свернуть ей шею хорошо отработанным еще во времена инициации движением. Зачем она поставила этих бездарей у входа? Даже если бы у меня и было оружие, которое можно было бы забрать, я бы смогла вырубить обоих. Даже я… Эрику бы и напрягаться особо не пришлось. Для кого весь этот спектакль? Я прекрасно знаю про ее психотропный газ и симуляцию «боя с тенью» в зале ожидания. Зал ожидания без стульев и любой другой мебели — голые стены, встроенные камеры и распылители. Не каждый дивергент быстро справится с самим собой, а остальные просто умрут. Идеальная программа. Сама писала…       Только я не боюсь ни ее, ни ее охранной системы. Страха нет. Есть бесконечно сильное желание смотреть на то, как меркнет свет в ее и без того бледных глазах. Смотреть так же, как она смотрела на затухающие огоньки их жизней.       Я справлюсь! Логика, сдержанность, расчетливость и месть. Смерть для нее — слишком легкое избавление. Откуда во мне столько жестокости? А может, она всегда была… Не знаю.       Дверь с шумом отлетела в стену, и темная фигура ураганом пронеслась мимо меня. Макс зол. Почему-то это немного радует меня и даже успокаивает. Разжимаю пальцы и, глубоко вдохнув, захожу в такой знакомый белый кабинет с рабочим столом Лидера Эрудиции и небольшим стеклянным кофейным столиком, окруженным не самыми удобными креслами с металлическими ножками. Ими можно разбить стекло. Только жаль, что оно закаленное и рассыпется на маленькие кубики, которые не вогнать в глотку этой твари. Руки опять начинают дрожать. Не сейчас. Еще рано. Еще нужно вернуть Стил и разрушить все, что Джанин выстраивала все эти годы. Это войдет в ее глотку куда болезненней стекла и заставит подавиться собственной желчью.       Да о чем это я? Если ее убить сейчас, то модуляторы отключить вообще труда не составит, но… Всегда есть это самое «но». Слишком просто быть не может - она, насколько бы ни была уверена в своей непогрешимости, всегда подстраховывается: газ, дротики с транквилизаторами да банальный приемник или самоуничтожение всех блоков управления при ее смерти. Приемник — точно нет. Она слишком эгоистична. А вот последнее вполне себе имеет право на существование — Джанин давно уже рассматривала возможность вживления себе «красной кнопки», которая при отсутствии сердцебиения пошлет сигнал на самоуничтожение. Еще несколько лет назад мы в шутку обсуждали это, сидя за этим бестолковым стеклянным столиком. Поэтому он не убил ее? Вряд ли Эрик в курсе, но он может догадываться, подозревать. И как я могла забыть об этом? Правда, я и сейчас не помню, словно… Ну, конечно! Она подтерла мне память. Очень удобный способ сохранять свои секреты. Всегда подстраховывается… А я и про это забыла. Что изменилось? Или это ассоциативная память играет свою роль? Да. Я часто бывала в этом кабинете.       Беззастенчиво сажусь на одно из мягких неудобных кресел и закидываю ногу на ногу, ожидая, когда она снизойдет до меня. Джанин словно и не замечает моего присутствия, моих шагов. Ну да, берцы же такие тихие, а черная кожа моей куртки совсем не скрипит. Вот ни чуточку! Язвительность и сарказм… Не лучшие советчики и уж точно бестолковые союзники в разговоре с ней. Но я же справлюсь. Всегда справлялась.       Лидер Эрудиции, наконец, отвернулась от созерцания своих владений через пуленепробиваемое окно — и кто будет стрелять в него на уровне двадцатого этажа? — и фальшиво удивилась моему присутствию:       — Рейчал! Прости, я задумалась.       Да-да. А я наивная Дружелюбная.       — Может, чай? — вежливость никогда особо ей не удавалась.       — Спасибо, но я бы хотела быстрее вернуться в лабораторию. Меня ждет работа, — достаточно холодно, как и раньше. Только раньше я была искренне увлечена этой самой работой, а сейчас… Вру?       — Конечно, дорогая, — чуть ли не нараспев щебечет эта лицемерка, присаживаясь напротив. А может, все-таки не закаленное? Прохладно улыбаюсь, вместо того чтобы мотать головой, отгоняя навязчивые мысли об убийстве. Не люблю врать… Во мне явно погибает Искренняя. Потом буду ее оплакивать, если еще найдутся слезы. - Я как раз и хотела поговорить с тобой о работе, — и она кладет свою ладонь поверх моей. Вздрагиваю. Это же естественно - бояться доверительных разговоров после предательства. Опять подкатывает приступ тошноты. Делаю глубокий вдох и встречаюсь с давно уже изучающим меня взглядом Джанин. Поехали!       — Вы не довольны? Я могу выполнять другую…       — Нет-нет. Что ты, дорогая, — успокаивающе гладит меня по руке. — Нам очень повезло, что ты согласилась выполнять этот нелегкий труд миротворца. Ты отлично воплощаешь в себе новое Бесстрашие и… — Перестаю слушать ее омерзительную пропаганду и похвалы. Меня сейчас точно стошнит или я ее убью. Но я же рассудительная и сдержанная. Всегда себя считала именно такой. И сейчас считаю. Поэтому терпеливо жду, когда она закончит засорять эфир своей бессмысленной речью и заговорит об истинной причине этой нелепой встречи. — …Эрик. — Вот оно! — Ты же знаешь, как вы мне оба дороги. Если бы не твой тест, то я… — А нет, показалось. Она опять сокрушается над тем, что тест показал стопроцентное Бесстрашие. Ну, еще бы! Легко получить нужный результат, если знать, как, а Джанин свято верит в свою непогрешимость, вот и приняла мое решение. Когда поток абсолютного фарса прекращается, я снова обращаюсь в слух. Кажется, речь все-таки идет об Эрике: — …огорчен. Ты же знаешь, что я доверяю вам как себе, но в таком состоянии он может сделать ошибку и, — она театрально хватается за сердце, которого у нее и нет вовсе, — погибнуть! Я люблю его и не переживу еще и эту потерю. Поэтому скрепя сердце приняла единственно верное решение. Надеюсь, ты меня поддержишь, — ее ладонь опять ложится на мою, и она проникновенно смотрит прямо в глаза. — Ему необходимо обуздать эмоции. А пока он не справляется, сыворотка два шестьдесят семь поддержит его работоспособность.       Мой максимально задумчивый вид нисколько ее не удивляет. Я же обдумываю, взвешиваю риски и пользу. Да какая тут может быть польза?! Бездушная машина для убийства? Управляемый солдат с полным сохранением мыслительной способности, но лишенный напрочь морали и совести? Отвратительно… Вслух, конечно, говорю другое:       — Это, безусловно, поможет. Но шестьдесят седьмая отторгается организмом… — вспоминаю расчеты. — В нем и суток не продержится, спровоцировав выработку иммунитета. А что потом?       Джанин кивает, соглашаясь с моими высказанными опасениями. Неужели предстоящая операция так важна, что она готова использовать один из главных козырей? Вот теперь я чувствую, как в груди зарождается страх. Мерзкий липкий страх за близких…       — К сожалению, время поджимает, а других вариантов нет. Я не хочу лишать его воли девяносто третьей — он же вся моя семья. — Меня чуть не перекосило от последних слов, но я держусь. Ей просто не нужна тупая кукла. Ей нужен именно он! Так и хочется истерично рассмеяться. Семья? Что она знает о семье? Она сожгла брата и племянницу, не моргнув глазом, над невесткой проводила бесчеловечные опыты, пока та не стала пустой оболочкой, а из племянника делала бездушную машину для убийств. Внутри закипает давно знакомое чувство, грозясь выплеснуться наружу необратимыми последствиями. Нельзя. Не сейчас! — Эрик поймет.       Нет, не поймет, но примет, как и я. Нам нужно доверие, мне нужен доступ, чтобы установить передатчики как можно ближе, чтобы вывести из строя модуляторы и, если повезет, заразить и остальные сервера, отбросив Джанин на неделю назад. Надеюсь, хватит. Должно хватить.       Я киваю.       Тот Эрик… Я бы предпочла не выпускать такое чудовище. А особенно туда, где находятся мои друзья, новая семья и… Доми. Словно прочитав мои мысли, Лидер совсем тихо говорит:       — Ему ничего не угрожает, если на рожон не полезет. Ей нужны только дивергенты. Пока, — глубоко затягивается. — Выключи их, — бросает напоследок и резко срывается с места, исчезая за углом.       Если… Он-то полезет! И не только он. Но это не то, что беспокоит меня в данный конкретный момент. Почему его слова прозвучали как последний приказ? Он… Неужели прощается? Да, похоже на то. Эрик уверен, что не вернется, но продолжает цепляться за ничтожный шанс на ее возвращение. Глупо как-то. Если я останусь тут без поддержки, то и сама продержусь недолго. Логичнее уйти сейчас, как когда-то уже уходила. Бросить все! Но… Не могу. Чувствую, как лицо искажает его ухмылка. Все-таки Бесстрашие сделало меня глупее.       Бросаю сигарету и иду к тюремным блокам. Еще один приобретенный рефлекс. Необходимость. Мне нужно знать, что она еще жива, что ее не сломили. Видеть огонек Бесстрашия хотя бы в ее глазах, ведь у многих я сама его уже потушила. Сама себе противна! Но модуляторы нужно отключить, как и сам Барьер. Только к последнему мне так просто не подобраться, а терпение уже заканчивается.       Саманта лежит на койке, изучая одну-единственную точку на потолке. Мы никогда не смотрим друг на друга. Я не могу понять, о чем она думает и думает ли вообще. Но в ее глазах неизменно зиждется этот огонек Бесстрашия. В глазах таких же, как у него… Мне это нужно. А еще мне нужно разрешение на личную встречу с ней; нужно коснуться ее руки, на которой никогда уже не будет пяти пальцев; нужно забрать передатчики из перчатки, о которых не знает даже она.       Через час возвращаюсь в здание, где я опять изображаю преданность и интерес к работе, скучая по жениху-мятежнику, чью мать я постоянно навещаю из чувства вины и любопытства. Так это должно выглядеть, по крайней мере.       Сыворотка два шестьдесят семь уже в кабинете. Осталось только наполнить шприц и ввести Лидеру полную дозу яда под недремлющим оком камер, уповая на то, что он не потеряет остатки здравого смысла.

POV Стил

      Солнце неустанно катится к краю горизонта, а электрические разряды продолжают подсвечивать Барьер, словно издеваясь надо мной. Каждый второй разряд напоминает холодную ухмылку, которую я когда-то уже видела, только не помню. Фантазия разыгралась, видать. Первая волна бунтарства, замешанная на гормональной перестройке организма и растерянности, схлынула, и я начинаю сомневаться, что сбежать, так ничего и не выяснив толком, было хорошей идеей. Рей всегда говорила, что я слишком импульсивна, но тут и что-то другое есть. Интуиция кричит о том, что мне нужно вернуться как можно быстрее. Происходит что-то очень важное, и я должна быть в гуще этих событий. Не здесь. Не сейчас. Никогда… Парадокс. Город всегда был для меня чужеродной средой обитания, отравляющей мой организм. Что заставляло меня так думать? Даже не думать, а ощущать на уровне подсознания. Подсознания, где всегда была забытая я, которой больше нет. Неужели вместе с Аидой из меня ушло и отторжение, или Александра всегда принадлежала этому городу, но по-своему? Пожалуй, психологу все-таки имеет смысл показаться, если ситуация в городе стабилизируется, в чем я очень сомневаюсь.       Я не настолько наивная, чтобы рассекать по просторам недружелюбного, как мне кажется, внешнего мира на угнанном транспорте. Что мешало встроить маечки во все средства передвижения, очки, да даже в меня? Кажется, способность оценивать ситуацию понемногу возвращается. Хорошо. И горит красиво. Но на это миниатюрное зарево скоро обязательно соберутся люди, а я тут маячу белой вороной посреди заросшего пригорода.       Выкидываю очки в Барьер и смотрю, как ухмылка из молний искривляется и окутывает этот забавный дивайс. Жаль. Технология мне понравилась. Да и байк интересный. Был.       Мне нужно убежище и одежда, а то мой родственничек вскоре обнаружит хладный труп. Тонкие брюки, майка и кофта оказались, на удивление, теплыми, но ночью, боюсь, они меня не согреют — кончики ушей уже немного покалывает от холода. А Барьер так и не становится прозрачным, хотя прошло уже слишком много времени. Гадкое чувство несправедливости грызет мою пустоту внутри, но легче от этого уж точно не становится. Неужели совсем немного опоздала?       Совсем перестаю следить за временем, когда со стороны белого здания вылетают какие-то миниатюрные аппараты, напоминающие древние самолеты. Хотя это для нас они древние, да и необходимости в них в замкнутом городе нет. Затаившись в желтой кроне самого густого дерева из здесь растущих, наблюдаю за их траекторией, стараюсь разглядеть конструкцию, но они слишком далеко. Направляются к месту взрыва, а значит, на мне маячка нет. Но меня найдут — это вопрос времени. Если Барьер не перестанет искрить, покалывая мою кожу слабыми импульсами, которые я ощущаю даже в паре сотен метров от него, мне негде будет укрыться. И к этой омерзительной одежде грязь не пристает. Здорово, конечно, но не когда нужно слиться с местностью. Сумерки уже переходят в полноценную ночную мглу, и мои белые шмотки будут похлеще маячка сигнализировать о моем нахождении. А снимать необъяснимо теплую одежду, когда осень уже полноценно вступила в свои права, по меньшей мере, глупо.       Устала… Слишком много впечатлений, слишком долго не ходила, слишком мало поела. Непредусмотрительно. Но и Барьер уже должен был вернуться в нормальное состояние. Отчаиваться нельзя! Если эти искусственные людишки меня поймают, то поместят в анабиоз до конца беременности. Непредусмотрительно… Но что сделано — то сделано. Нужно протянуть как можно дольше.       До развалившихся загородных домов я добираюсь уже в полнейшей темноте — даже луна не светит, скрывшись за облаками. Значит, не все в этом враждебном мире против меня. Обнадеживает. Да, видать, все совсем плохо, раз цепляюсь за такую глупость. Мышцы лица непривычно напрягаются, и я руками нащупываю улыбку. Странно так. Кому-то я так улыбалась уже. Ему? Как же это тяжело и больно, и… невозможно. Чувствовать, но не помнить; разрываться между известными фактами и необоснованными ощущениями.       Ближайший дом разрушен почти до фундамента, как и все прочие; сквозь проржавевшие крыши автомобилей растут уже вековые деревья, лес полностью захватил некогда отвоеванную у него территорию. Это могло бы быть красиво, если бы так не удручало. Не унывать! Такие районы мне отлично знакомы — за последний год я облазила почти все подобные строения за Стеной, исследуя старые подземные ветки метрополитена. Остается надеяться, что я ничего не перепутала, уводя преследователей на север.       Вход в метро находится почти сразу. Даже не заколочен. Люди просто его бросили, а значит, никто тут не жил со времен той самой войны. Оно и к лучшему — может, и мародеров не было.       По моим прикидкам, времени у меня почти не осталось. Я увела байк максимально близко к нашему Северному Дружелюбию. Они должны были решить, что я направляюсь туда, но скоро поймут, что это не так. Если еще не поняли. Но придется рискнуть: отрываю кусок ржавого металла вместе с корой дерева, которое проросло сквозь машину; отламываю ветку и сооружаю подобие факела. Если преследователи близко, то на этом моя игра в прятки и закончится, но выбора у меня нет — в полной темноте я как-то не вижу.       Электрические разряды Барьера сразу реагируют даже на ржавый металл, и отсыревшая кора моментально вспыхивает, но быстро гаснет и начинает тлеть, выделяя незначительное количество тепла и света. Идеально.       Станцию метро нахожу без особых проблем. Нужное помещение располагается примерно так же, как и на остальных станциях. Почти бомбоубежище. Почти… Двухсотлетние консервы меня мало интересуют, пусть желудок и урчит призывно, да и нет их тут давно. Зато в невозможно пыльном мешке до сих пор лежат брезентовые плащ-палатки. Вместо облегченного выдоха из груди рвется омерзительный кашель. Все-таки надышалась пылью. Пылеотталкивающая кофта уже не раздражает так сильно. Дышу через нее и покидаю этот склад древностей, захватив какой-то рюкзак и плащ. Выйдя в туннель несколько раз встряхиваю плащ, отвернув голову и не вдыхая эту дрянь, и надеваю свою единственную маскировку.       Из-за пыли обостряется давно уже нарастающая жажда, но никаких источников воды мне так и не попалось. Целых батарей в рюкзаке обнаружить я тоже не смогла, да и фонари с окислившимися контактами малоэффективны.       Спокойствие… Вдох. Выдох. Опять кашель.       Импровизированный факел вот-вот погаснет окончательно. Аккуратно наматываю на ветку чуть пониже коры кусок какой-то ткани и сдвигаю ее ближе, стараясь не обжечься. Не вспыхивает, а значит, не синтетика. Уже не плохо, но ходить по темным туннелям с таким освещением опасно, и идти особо некуда — Барьер совсем рядом — а выходить наружу с факелом просто глупо, как и без факела. Времени на размышления мало, а усталость и жажда все интенсивнее напоминают о себе. Во я влипла…       Подозрительный шорох приковывает все мое внимание к выходу со станции. Поздно. Все внутри сжимается. Хочется завыть в голос или сесть, свесив ноги с перрона, и разрыдаться. Не нужно быть ученым, чтобы определить причины накатывающей истерики — гормоны. Если бы не беременность, я бы рискнула пройти Барьер — все равно с головой не дружу. Но зарождающаяся жизнь как-то резко меняет приоритеты. Закидываю факел в один из туннелей и, спрыгнув на пути, тихо перемещаюсь в противоположную сторону, стараясь не отсвечивать колышущейся от неровного света тенью. За спиной я уже слышу какие-то шаги и очень тихие голоса. Скверно-то как. Но хуже всего то, что в выбранном направлении нет ни одной развилки, а, судя по мерцающему холодному свету, иду я прямиком в тупик. Это конец… Смертельно опасный тупик, а в противоположной стороне вечный сон и покой — тоже не жизнь. Точно сейчас завою. Безысходность давит и морально уничтожает. Все настолько неправильно, что и не придраться ни к чему конкретному.       Сидя в паре метров от Барьера, ощущая такие знакомые покалывания, вспоминаю причины моего нахождения здесь, ищу ответы хоть на что-то, игнорируя приближающиеся шаги. Когда жизнь стремительно катится под откос, по-другому смотришь на все. Вроде, принято вспоминать близких, но… Его-то я и не могу вспомнить. Больно. По щекам уже скатываются бесполезные злые слезы. Откуда только… Шаги все ближе. Глаза, что ли, закрыть и уши заткнуть? Если буку не видно, то ее нет! Да ну, бред. Это все усталость. И причин здесь находиться в моей голове нет, как и той странной девочки. Это ей было нужно попасть во внешний мир и исчезнуть, не мне. Я и в городе не скучала: бесфракционники, Лидеры Бесстрашия, друзья, враги, интриги, шпионаж. Я буду скучать по жизни. Или не буду… На что будет похож вечный сон разума?       — Аида, не делай глупостей, — знакомый голос в десятке метров от меня выхватывает из моего кокона раздумий так же, как необычно широкий луч света выхватывает мою фигуру из мерцающего света Барьера. Поднимаю глаза. Да твою же мать! Его одежда сама светится! Моя пижамка, небось, тоже так может. Да толку-то…       — Не подходи, а то успею перекатиться, — холодным уверенным тоном, противоречащим внутреннему состоянию, блефую я. Нет, не могу я подвергнуть такой опасности, возможно, последнюю частичку того, кого забыла. Любовь… Да, я его люблю. Их обоих. Адам останавливается, пытаясь что-то разглядеть на моем лице. Ну-ну. И как тебе мой идеально гладкий фарфор, папочка?       — Не надо, Аида.       — Да прекрати уже меня так называть! Нет никакой Аиды. И не будет уже.       — Мы знаем, — тихо, но слишком безэмоционально говорит Адам. Мы? Да, теперь я вижу за его спиной еще несколько человек с какими-то приспособлениями в руках. Даже пытаться их разглядеть не стараюсь. И так примерно понятно, для чего это все. Им нужна я, мой биологический материал, мои уникальные гены. Бунтарка внутри им не нужна, да и судя по всему, в их мире я еще считаюсь ребенком. Иначе смысл со мной вести подобные беседы?       — Усыпите? — решаю поговорить напоследок. Кто ж знает, когда еще представится такая возможность.       — Ты нарушаешь сразу несколько наших законов, — все тем же ровным тоном отвечает белобрысый мужик. — Ты неустойчива эмоционально, так будет лучше для вас.       Нас? Решает не отрицать очевидного. Верните ту стервозную блондинку! С ней трепаться было веселее.       Глубокий вдох. Во рту все пересохло, и голова тяжелеет, но жажда тут не при чем. Замечаю, что один из сопровождающих проводит манипуляции с устройством в руке. Они могут дистанционно отключить мое сознание? Хм, надо будет спросить у Рей. В другой жизни… Или после нее.       Адам потихоньку продвигается ко мне, а я встаю, выпрямляюсь и делаю полшага назад, скользя рукой по грязной стене туннеля, игнорируя его примирительные жесты ладонями. Он что-то говорит своим подчиненным — не слышу — и в голове немного проясняется. Ну, конечно, упасть я могу и назад. Какая-то тяжелая пелена потихоньку спадает с глаз, слух улавливает обрывки речи. Что-то про благоразумие и амнистию. Ага. Сначала усыпят, а потом, возможно, вернут полноценным членом их искаженного общества. Послать бы их к черту, но… Руки сами ложатся на живот. Ребенок… Он-то не виноват, что у мамочки характер не сахар.       Адам протягивает мне руку, стоя всего в паре метров от меня. Когда он успел приблизиться? Я точно к нему не подходила. Что-то изменилось. Какой-то раздражитель исчез. Оборачиваюсь, но мою руку уже хватают и тащат прочь от… А за мной пустота! Нет, все тот же туннель, но нет больше вспышек света. Да и кожу не покалывает!       Мысль даже не успевает доформироваться, а тело уже действует: выкручиваю руку и с силой отталкиваюсь ногой от одного из людей в белом. Шаг в направлении города. Еще один. И еще. Я уже бегу! В полной темноте подземного тоннеля. Нога задевает что-то, почти падаю, но успеваю ухватиться за стену. Как же тут темно… Света не хватает.       У меня чуть сердце не останавливается, когда мягкое белое свечение пробивается из-под плотной ткани плаща. Шок проходит быстро. Я же предполагала, что она светится. Слабо, неровно, но моя раздражающе белая одежда излучает видимый свет. И в этом свете я вижу такой родной предупреждающий знак, который чуть не стал причиной падения в темноте туннеля. Вот теперь можно и дать волю истерике!       «До Барьера 100 метров».