Энтропия

Здравствуй, Махиру.

      Знаешь, сестрёнка, ещё давно, в детстве, я не могла понять, как так называемая «любовь» могла заставить тебя отречься от всего и действовать так стремительно-смертоносно; как эта так называемая «любовь» оживляла твоё лицо, делая твою улыбку ещё блистательнее? Когда ты думала о Глене, твоё лицо как-то преображалось: ты будто сияла изнутри, твоё лицо светилось каким-то нежным светом, а я не понимала. Не понимала, почему любовь заставляет совершать людей столь импульсивные, совершенно лишённые логики поступки.       Но знаешь, сестрёнка, теперь я, кажется, поняла. Поняла, что двигало тобой, и знаешь, я немного боюсь этого. Но мне не страшно за себя, нет — мне страшно за человека, что мне так дорог. Он временами совсем безрассуден, и я боюсь, что он потеряет дорогу к своему счастью. Я не знаю, как описать это, но на меня будто наваливается тяжёлая грусть, когда им движет месть; я не хочу, чтобы он сходил с ума от ярости и мести, отделялся от людей, и уж тем более не хочу, чтобы он страдал. Я … я защищу его от этого, я постараюсь, я приложу все усилия.       Знаешь, Махиру, он похож на солнце. На большое солнышко, что согревает всех своим присутствием. Ни у кого на свете нет столь тёплого взгляда и столь ослепительной улыбки. Он добрый и заботливый, но иногда — слишком: когда на миссиях холодно, он снимает с себя плащ и укутывает меня в него, и пускай, он делает это неосознанно, я ничего не могу поделать с собой, не могу не улыбаться, смотря на него. Он спасает меня не только тогда, когда мне грозит опасность — если бы не он, я бы лежала на поле боя, и эта моя ничтожная жизнь не теплилась бы больше в моем теле. Так же, он как-то удивительно точно чувствует, если со мной что-то происходит, пытается ободрить. Маски на него не действуют. Наверное, сейчас, это единственный человек, благодаря которому я улыбаюсь по-настоящему, знаешь?       У него большие, невероятно тёплые руки, которые неосознанно накрывают мои в знак утешения, и мои ладони пронзает импульс, и по сравнению с его ручищами мои ладошки крохотные, совсем как у той куколки, с которой я любила играть в детстве. С ним так спокойно и уютно. Наверное, я бы всё на свете бы отдала, лишь бы он был счастлив. Знаешь, сестрёнка, он для меня тоже, что для тебя Глен. Но Юи… он немного другой, чем Глен. Юи нужна сила, но чтобы спасти свою семью. Сейчас совсем не верится, что Юичиро отрицал всё то, что называется «человеческим взаимоотношения». Весьма забавно то, что я пыталась убедить его в том, что друзья — важно, но сама совсем не верила в то, что говорила ему день ото дня. Но он вернул меня к жизни, Махиру. Он — особенный.       Знаешь, сестрёнка, у меня дрожат руки. Каждый раз, когда мы оказываемся близко, мои пальцы лихорадит, а сердце совершает бешеные кульбиты, один за другим, оно колотится так быстро, что мне кажется, что такой сумасшедший пульс услышат все, а рёбра треснут, и всё точно увидят, что со мной происходит. Ты не представляешь, как это тяжело в последнее время прятать всё это, прятать руки за спину, чтобы никто не видел этой лихорадочной дрожи, весь этот хлам под рёбрами, запихивать в самые тёмные и далёкие уголки сознания, ведь эти чувства так не вовремя. Сейчас мы в опасности, засыпая и просыпаясь, мы в опасности каждую секунду.       Это сумасшедшее чувство, когда до тебя после миссии дотрагивается живой человек, по-настоящему тёплый и живой, человек по имени Юичиро Хакуя. Наверное, это чувство можно назвать… можно назвать… любовью. Мне так тяжело признаваться в этом, но признаться тебе не страшно. Ты поймёшь меня, сестра. Поймёшь, чтобы не случилось. Интересно, влюбилась бы я в этого долговязого и невероятно заботливого парня, что только притворяется колючкой до войны или в мирное время? Говорят, что человек любит по-другому, если попадает в экстремальную ситуацию. На войне чувства совсем другие, обострённые до предела, да и попробуй не сойти с ума, когда этот ужасный запах крови повсюду — от него воротит не меньше, чем от холодных, изувеченных трупов, а любовь единственный механизм, что защищает человека от стресса, ведь так говорили, верно? Так или иначе, я всё равно…       Я видимо, совсем сошла с ума. Нормальный бы человек никогда бы и близко не подошёл к тому, что однажды чуть не убил его, однако я не боюсь Юи. Он думает, я защищу его от Серафима, и я попытаюсь его спасти.

Я буду рядом.

      Меня тянет к нему, будто меня связали нитями и привязали к нему, но знаешь, я чувствую себя свободной. Я чувствую себя настоящей. Знаешь, я люблю его, это совершенно точно. Я люблю его глаза, его глупости, его отрицание заботы. Представь, я даже не знаю, что именно в нём я нашла, но… Он совершенно другой. Ему плевать на то, что я технически Хиираги, ему до лампочки всё это феодальное деление. Моя крыша точно двинулась.       Наверное, это у нас в крови, а, Махиру? Жертвовать собой ради своего единственного солнца, верно, сестричка?

С любовью и комом в горле, Твоя младшая сестрёнка.

      Шиноа берёт в руки кремовую бумагу, что пожелтела от времени, и  совершенно не осознаёт, что по щекам струятся слёзы, и тонкий лист намокает от солёных капель, что падают, огибая подбородок. Шиноа непослушными руками запечатывает письмо в конверт, и, вытерев слёзы, она бросает коричневатый конверт прямо в пепельницу, и дрожащими пальцами высекает искру из зажигалки. Шестеренки, прокручиваясь, издают скрипяще-скользящий звук, и маленький синеватый огонёк робко извивается, после чего, поглощает конверт.

Об этих письмах никто не узнает.