Энтропия

      Золотистая искристая жидкость плавно качнулась между прозрачными стенками фужера. Шиноа поставила изящный бокал с солнечного цвета шампанским на широкий подоконник, устало оперевшись на него и взглянув в окно. Семейные балы были на редкость скучным занятием — так много формальности и масок, и Шиноа тошнило от этих бездушных улыбок, которые и ей, зачастую, приходилось напяливать на себя. Бал в честь Хиираги — что может быть торжественней? Но вся эта вычурность и спесь приелась, как и маски, под которыми вечно задыхаешься. Пепельноволосая девушка тяжело выдохнула. — Можно ли мне пригласить на танец одну очаровательную, но слегка приставучую леди? — Тихо отзывается в глубине мыслей, заставляя девушку едва заметно вздрогнуть.       Шиноа устало подняла глаза, и тут же застыла — перед ней стоял не какой-нибудь напыщенный индюк, а тот, кого она знала, казалось, уже целую вечность. Кислород из лёгких выбило напрочь.       Юи стоял перед ней, с несвойственной ему вежливостью и сдержанностью протягивая ладонь, облаченную в нежную белизну кожи перчатки. Глубокого, тёмно-синего цвета королей костюм с золотыми эполетами сидел на нём как влитой, и Юи кажется выше, Юи кажется более зрелым, Юи кажется взрослее.

Шиноа забывает, как дышать на целую вечность.

      Девушка что-то неразборчиво, тихо запинаясь, говорит о неудобных туфлях, но парень её совершенно не слушает, и маленькая ладошка Шиноа нежно сжимается пальцами Хакуи.       Юичиро ведёт девушку прочь из душной залы, где воздух пропитан едкой сладостью наигранности и лживости; выводит оторопевшую Шиноа за стеклянную дверь прямо на аллею, залитой мягким серебристым светом старых фонарей. — Прошу вас, моя леди, — улыбается Юичиро, сжимая маленькие холодные пальчики Шиноа в своей ладони.       Ночь дышит свежестью и прохладой, окутывая плечи Шиноа тончайшей россыпью мурашек; но пепельноволосая девушка холода не чувствует, утопая в бездонных зелёных глазах парня.       Юи ведёт осторожно и аккуратно, нежно приобнимая Шиноа за талию, с неприкрытой заботой, будто боясь, что обними он её сильнее, то безупречная хрупкость тут же разлетится на осколки.       Кружевной подол пышного платья едва слышно шуршит, поднимаясь в такт движениям, нежнейший шёлк лент скользит по тонкой, бледной коже, а мягкие локоны упали на хрупкие плечи, сводимые свежестью предосенней ночи; лёгкой ночной мелодией тонко и нежно звенят колокольчики на пышных кронах, а запоздалая соловьиная трель серебристым божественным вплетением вкрадывается в сознание, заставляя ноги двигаться в такт ночи, безумно нежно, согласно симфонии ночной аллеи. Окна, залитые светом, безупречная игра оркестра и танцующие в такт музыке люди кажутся надуманными и плоскими, не настоящими, по сравнению с нехитрой симфонией ночного сада.       Юи не сводит взгляда с хрупкой фигурки Шиноа, что изящно ступает из стороны в сторону, плавно кружась в танце.       Разве можно противиться этому притяжению? Разве можно?

В глазах Шиноа отражаются звёзды.

      Все маски предвзятости слетают, закручиваясь в вихре старинного танца, и в это мгновение девушку совсем ничего не заботит, есть только она и Юи, кружащиеся в неторопливом вихре собственных эмоций.       Юичиро первым останавливается, укрывая обнаженные плечи девушки своим пиджаком, оставаясь в одной рубашке.       Алый румянец покрывает щеки Шиноа, безуспешно пытающейся спрятаться от Юи, но он везде — его внимательный взгляд, пронзающей её будто насквозь, его запах, неуловимо родной и приятный. Девушка медленно сгорает от счастья, столь запретного и терпкого. — Прости, Шиноа. Ты замёрзла, пойдём внутрь.

Девушка пытается сказать, что вовсе не замёрзла, но холод охватывает горло, и из него не доносится ни звука.

— Вижу же, что замёрзла. — Тёплый взгляд Юичиро скользит по плечам.       Шиноа внутри неистово кричит, не желая уходить туда, где, невзирая на свет, так темно.       Юи заключает её в свои объятья, безгранично тёплые и родные, и Шиноа вновь забывает дышать, прижимаясь своим маленьким тельцем к Хакуе, ведь сейчас, наверное, можно.       Гибкие ветви ивы звенят серебряными монетами листьев и мягким, бархатным перезвоном колокольчиков. Ночь пропахла свежестью с лёгким послевкусием нежности. Вечерняя, чернично-ликерная сумасбродность, с мягкими шажками вальса.