Одно дыхание на четверых

— Кааак же я уста-ал, — вой Микеланджело разнесся гулким эхом под потолком коридора, который обычно до отказа был заполнен студентами всевозможных отделений, разыгрывающимися, распевающимися и обсуждающими последние сплетни, и потому гудящего, как пчелиный рой. Но сейчас коридоры их учебного заведения были пусты — субботний учебный день всегда был короче остальных и до закрытия оставались здесь лишь самые трудолюбивые и упёртые студенты.       Каким, например, был Лео. После того, как репетиция ансамбля закончилась оглушительным грохотом демонстративно захлопнувшейся за спиной Рафаэля двери, он виновато улыбнулся остальным ребятам и попросил идти домой без него. Остался заниматься на флейте, как и всегда, до закрытия. Дон и Майки не стали ему мешать и, попрощавшись, просто тихо вышли в коридор.       Донателло скосил взгляд на своего ансамблиста, одногруппника и по совместительству одного из немногих близких друзей, наблюдая, как он на ходу засовывает в рюкзак ноты, не особо беспокоясь за их сохранность. Потом Микеланджело вскинул к потолку руки и хорошенько потянулся, разминая уставшую от долгого сидения спину.  — Я аж губ не чувствую, пфе, — пожаловался он, прикусив нижнюю губу, на что Донни лишь снисходительно улыбнулся.  — Если бы ты больше занимался, ты бы так не уставал.        Гобоист перестал потягиваться и стрельнул на Донателло обиженным взглядом, что смотрелось довольно забавно, учитывая их разницу в росте:  — Вот не надо, нормально я занимаюсь! В самый раз! И вообще дело не во мне, это Лео как с цепи сорвался, три часа ансамбля, ну е-мае!        Донателло пожал плечами и поправил съехавший от этого движения вниз ремень чехла с инструментом:  — Я бы, может, и согласился с тобой, но большую часть этого времени Раф и Лео просто спорили.        Майки понимающе цокнул языком и замолчал, задумавшись о чем-то. В таком вот задумчивом молчании они прошли коридор, спустились по лестнице и оказались в большом холле с широкой стеклянной дверью, ведущей на улицу, небольшой вахтой, за которой сидела вахтерша, и раздевалкой. Микеланджело, бездумно сбросив рюкзак с гобоем на близстоящую лавочку, сразу же поплёлся в сторону гардероба. Донни же ненадолго остановился возле вахты, как можно дружелюбнее улыбнувшись тут же оторвавшейся от чтения газеты дежурной, и быстро пробежался по висевшим на стене ключам.       «Свободен! Надо же какая удача!» — эта новость мгновенно приободрила его, выгоняя прочь перебравшуюся от Майки усталость и тоску от неприятного завершения репетиции. Музыкант поспешно развернулся обратно и нырнул в раздевалку. Нужно скорее прощаться с Микеланджело и бежать записывать на себя ТОТ САМЫЙ класс.       Майки же совершенно никуда не спешил. К тому моменту, как в помещение с одеждой ввалился кларнетист, он уже переобулся и теперь лениво заматывал вокруг шеи длинный ярко-оранжевый теплый шарф, видимо, поставив себе цель замотаться в него если не целиком, то хотя бы по глаза.       На улице уже вторую неделю стоял ноябрь в полном понимании этого слова: холодный и противный, но щедрый на подарки в виде дождя, снега, слякоти, гололеда, а то и всего вместе. Ничего удивительного, что большинство студентов уже достали зимние вещи и прятали лица в тёплые шарфы.  — Мне кажется, или они в последнее время еще… агрессивнее спорить стали? — пробурчал сквозь плотную ткань Майки, не отвлекаясь от своего дела.  — Кто? — Донателло рассеянно глянул на часы, но, убедившись, что время в запасе ещё было, слегка успокоился. — Лео и Раф, — напомнил Майки о начатом разговоре. — А, — Дон понимающе кивнул. — Они просто взбудоражены новостью об участии в международном конкурсе. Ты видел, как глаза у Леонардо загорелись, когда маэстро Сплинтер про него рассказывал?       Майки кивнул, и по прищурившимся голубым глазам Донателло понял, что тот улыбнулся. Ещё бы! Ведь прозвище, данное им мистеру Хамато, окончательно прижилось.       Вообще-то к учителям требовалось обращаться «мистер» или «миссис», а на занятиях заведующий просил называть себя просто «учитель Сплинтер», но с лёгкой подачи Микеланджело по духовому отделению, да и по всему учебному заведению в целом, быстро распространилось обращение «маэстро». Сплинтер Хамато был дирижером их небольшого студенческого оркестра, заведующим духовым отделением, учителем по ансамблю, а также просто замечательным музыкантом и человеком, который по каким-то причинам предпочел тихую жизнь преподавателя сольной карьере. Мистер Хамато был мудр и справедлив, многое знал и, благодаря своему немалому опыту, иногда просто разговорами со своими студентами мог перевернуть их представление о конкретном музыкальном произведении и обо всей музыке вообще. За это его обожали все студенты, особенно такие охотники до знаний как Леонардо и Донни. Ко всему прочему, мистер Хамато представлял собой живое воплощение справедливости и никогда не оставался в стороне, если кто-то из его учеников оказывался в затруднительном положении.       Кого как не его наградить громким званием маэстро? Уж не тирана ли со струнного отделения? — Но конкурс же весной, — вновь с грустью вздохнул Майки. — Чего они сейчас-то завелись? Если так все полгода будет…  — Посмотрим, — миролюбиво заключил Донателло, хотя самого от такой перспективы бросало в дрожь. — Давай надеяться на лучшее.  — Эм, Дон? — Микеланджело накинул на плечи куртку и обернулся к нему, — а ты домой не собираешься?  — А? — Донни оторвался от интенсивного набора смски и виновато улыбнулся. — Нет, Майки, иди один, у меня ещё одна репетиция сегодня. С… Эйприл.       Он смущенно улыбнулся, предчувствуя, что Майки снова начнёт поддразнивать его. Эйприл О’Нил стала… источником его вдохновения давным давно, ещё на далеком первом курсе. Да что там, он почувствовал, что перед ним особенная девушка ещё при первой встрече, во время экзаменов, когда они оба потерялись в тогда еще незнакомых и запутанных коридорах-лабиринтах их учебного заведения и вместе искали нужный кабинет.       Они стали очень близки с тех пор, но стоит ли говорить, что несмотря на это, в своих чувствах Донни ей так и не признался? Нужно ли говорить, как быстро прозорливый Микеланджело заметил его маленькую тайну и сколько подколов за эти пару лет отпустил в адрес своего стеснительного друга?       Дон был уверен, что без новой порции шуток не обойдется и сейчас, но в этот раз Микеланджело лишь пожал плечами и, махнув рукой на прощание, пожелал удачи. Ого, и правда устал?       Донателло кинул ему вслед максимально дружелюбное и благодарное «Пока» и облегченно выдохнул, когда входная дверь из училища закрылась, выпустив Микеланджело в объятия холодной улицы.

***

      Был в учебной программе пианистов такой обязательный предмет — аккомпанемент — в котором они должны были подыгрывать на фортепиано какому-нибудь другому инструменту или же певцу. Это было отдельное искусство, довольно сложное, совершенно непохожее на то, что доводилось делать в пьесах, предназначенных для одиночного исполнения. Концертмейстер не был главной фигурой на сцене: он должен был всего лишь подыгрывать, но это ничуть не облегчало задачу. Приходилось угадывать любое намерение солиста, от темпа и динамики до ненароком забытого текста, чтобы стать настоящей поддержкой и опорой. По мнению Донателло, Эйприл справлялась со своими задачами более, чем прекрасно, а сама девушка вот уже несколько семестров предпочитала сдавать зачёт именно с ним.       Донателло неплохо владел своим инструментом, хорошо читал с листа, знал много интересной музыки, которую они вдвоём могли сыграть, но больше всего Эйприл ценила своего ансамблиста за надежность. Позаниматься в классах с фортепиано, даже с самым плохоньким, всегда было чересчур много желающих, поэтому приходилось ловить любую возможность: приходить до уроков, оставаться после занятий, отсиживать длинные очереди перед вахтой. А Донателло никогда не пропускал репетиции и готов был работать столько, сколько потребуется, удивительным образом оказываясь свободным именно тогда, когда Эйприл было удобно назначить репетицию. Донни же ценил эти репетиции за официальную возможность провести несколько часов только наедине с Эйприл и музыкой.       Донателло положил футляр с кларнетом на ближайшую парту и доведёнными до автоматизма движениями начал приводить инструмент в рабочее состояние: щелкнули замки на крышке, затем в руках гения оказались одна за другой и соединились в единый инструмент шесть чёрных лакированных частей с блестящими серебром клапанами. Не прикрепленной осталась тонкая пластинка из камыша — трость, ее кончик Донни сунул в рот, надеясь, что к приходу Эйприл она как раз достаточно размокнет, станет мягче и гибче, чтобы на ней было проще извлекать звуки.       Расположив трость за щекой поудобнее, Донателло присел на край парты и взял в руки кларнет. Длинные пальцы привычно легли на отведенные им места и застучали клапанами, повторяя движения пассажа из пьесы, которую Донни предстояло сейчас играть вместе с подругой. Это была довольно популярная штука, поэтому всю свою партию гений давно знал наизусть. Задумчиво перебирая пальцами, он окинул глазами помещение, в котором находился.       Ее любимый кабинет. Донателло специально выбрал именно его, хотя ему и пришлось ради этого произвести сложнейший «ритуал"(так это называл Майки): убедиться, что класс свободен и ключ от него покоится на вахте, выпросить ключ у вахтерши, милейшей женщины, которую Рафаэль ласково именовал Цербером, сдать взамен него свой студенческий и пообещать, что не будет там курить и мусорить.       Именно здесь стоял ее любимый рояль. Концертный, чёрный, клавиши на котором особенно чутко отзывались на действия исполнителя, на каждое легкое нажатие, но звук при этом был глубокий и с красивым тембром. Неудивительно, что она любила его.       Донателло подошёл к инструменту и, сев на банкетку, поднял его крышку. Отполированные клавиши приветственно блеснули ему, когда на них упал свет с потолка. Рояль всегда казался ему холодным и равнодушным инструментом. Ведь перед ним все равны. Рояль ни к кому не привязывался. И никто не привязывался к роялю. У каждого духовика есть свой личный инструмент. Донателло знал каждую дырочку, каждый клапан, каждую царапину на своем кларнете. Тем более, что его инструмент был уже далеко не новым, и часто откручивающиеся винтики или вылетавшие пружинки приходилось самолично ремонтировать, иногда буквально за минуту до выхода на сцену. На этот случай у Донни всегда лежал в чехле небольшой набор первой необходимости: отвертка, клей и наждачная бумага.       Но у пианистов все было совсем не так. Отсутствие возможности возить за собой понравившийся рояль (исключением были лишь некоторые виртуозы) вынуждало их учиться играть на любом, даже на самом разваливающемся инструменте. А на одном и том же рояле, стоящем, скажем, в классе общего фортепиано за день могли играть по несколько десятков рук.       Класс, в котором сейчас находился Донателло, считался элитным, его часто брали позаниматься студенты, иногда тут проходили маленькие концерты, классные вечера преподавателей. А Донни казалось, что эти клавиши помнили именно ее изящные пальчики. Ну, по крайней мере, он бы точно запомнил их, если бы они так же прикасались к нему. Нежные, тонкие, но при этом сильные и ловкие, способные выжать из инструмента все, что нужно было исполнительнице. Когда они касались клавиатуры, начиналось что-то невероятное! Единственная проблема, с которой боролась Эйприл, был размер — у неё была довольно маленькая рука, и брать большие и широкие аккорды было ей не под силу. Но из этой затруднительной ситуации девушка легко выходила, компенсируя нехватку растяжки быстрыми и ловкими перехватами.       Донни облизал пересохшие губы. Его охватило знакомое чувство белого листа, точнее, белых клавиш, как он привык называть это в своих мыслях. Наверное, такое же чувство испытывает изобретатель, когда кладет перед собой новый лист и знает, что скоро на нем появится схема и наброски хитроумной машины. Ему не терпится взяться за работу, наполнить чем-то этот девственно чистый лист, но только так, чтобы содержание того стоило. То же самое испытывал Донателло, когда оставался один перед роялем и слушал тишину. Клавиши манили к себе, хотелось сыграть что-нибудь, но это обязательно должно быть что-то эдакое, иначе зачем он вообще сел за инструмент?       «Нужно что-нибудь зажигательное,» — выдвинул себе требование юноша. — «О, кстати…»       Бам! Пальцы ударили по самым крайним, басовым клавишам и стремительно побежали вверх по клавиатуре. От стен просторного помещения гулко отразились звуки эскиза* его собственного сочинения. Да, он все ещё писал, хотя делал это в последнее время все реже и реже, слишком занятый учебой и занятиями кларнетом, то есть основной своей специальностью.       Квартира у него была маленькая, в комнате помещались только фортепиано и кровать, поэтому сейчас он с удовольствием обыгрывал свежее, можно даже сказать, сырое произведение. После его маленькой комнаты класс казался настоящим концертным залом, тут все звучало по-другому, и Донни не без удовольствия замечал, что в одном месте фактура слишком тяжелая и надо бы переделать, а в другом гармония слегка изощренная, но звучало неплохо. Что ж, если сравнивать композиторов с изобретателями, то сейчас у него была стадия отладки.       Дон встряхнул головой, пытаясь убрать с глаз отросшую челку без помощи рук, и подался вперёд, полностью погружаясь в музыку. В ней было что-то от свинга и новоорлеанского джаза, дикие ритмы, цветастые гармонии и неожиданные разрешения, мелодия то уносилась вверх подобно витиеватому пассажу саксофона, то спускались вниз, будто грудной голос темнокожей солистки. Это была музыка без тайного смысла, третьего дна, и целью ее было только одно — заставить слушателей захотеть танцевать. Или хотя бы начать пристукивать ногой в такт, как сейчас это делал сам исполнитель.       Позволив себе немного передержать финальный аккорд — он композитор, ему можно! — Донателло оторвал руки от рояля и прикрыл глаза, наслаждаясь по новому звучащей после грома рояля тишиной.       Но она воцарилась в классе ненадолго. Буквально спустя секунду за его спиной раздались редкие, одинокие, но звонкие и интенсивные хлопки. Донни аж подпрыгнул на месте, изумленно уставившись на дверь. Эйприл! Он совсем забыл!       Пианистка стояла, прислонившись спиной к закрытой двери, и улыбалась ему. Ещё немножко поаплодировав, она подошла к тут же подскочившему с банкетки друга:  — Браво, Донни, что это ты такое играл?  — А? Это…       Он не скрывал ни от кого своих скромных попыток композиторства. Майки, Лео и Раф неоднократно слушали его, даже пытались разучить одну пьеску, чтобы исполнить ее на каком-нибудь концерте, но потом началась подготовка к конкурсу и стало настолько не до этого, что про идею все забыли.       С Эйприл же до сегодняшнего дня разговор об этом как-то не заходил, и почему-то сейчас простое признание в том, что это его произведение, застряло в горле. Вдруг ей не понравилось? Оно ещё не законченное, такое сырое и не совершенное. Даже своим непрофессионально-композиторским слухом Донни слышал множество мест, которые необходимо было еще доработать, что уж говорить о постороннем слушателе, тем более таком образованном, как Эйприл.  — Я точно не помню, кто-то из современных композиторов… Вроде бы.       Ложь звучала довольно убедительно. Ведь количество всевозможных произведений, написанных для фортепиано, было бессчетное множество. А в его эскизе были ритмические элементы джаза и такие гармонии, которые рискнули бы использовать композиторы не раньше двадцатого века. Но Эйприл лишь сложила руки на груди и недоверчиво, проницательно посмотрела на него своими большими голубыми глазами.  — Ты выучил произведение настолько, что играешь его наизусть, и не запомнил автора? Донни, зачем ты меня обманываешь? — она слегка прищурилась. Голубые глаза смотрели прямо в душу, от них ничего нельзя было утаить. — И к тому же, наверное, это какой-то особенный современный композитор, раз ты так покраснел?       Дон машинально поднес руку к своей щеке и потрогал ее. Горячая. Ох. И почему его глупое лицо постоянно выдаёт его с потрохами?! Кларнетист вздохнул. И на что он надеялся? Обмануть Эйприл, ну конечно… Ее так просто не проведешь. Она отлично разбирается в людях и их психологии. Проницательная, с пронзительными голубыми глазами, пробирающимися прямо в глубь души, от неё очень редко удавалось скрыть истинные чувства, намерения и мотивы поступков. Даже скрытного Леонардо, даже Рафаэля, который постоянно говорил не то, что делал, она читала как открытые книги. Что уж говорить о скромном гении? И лишь одно его чувство она не понимала… или не хотела понимать. — Хорошо-хорошо, ты меня подловила, — примирительно поднял руки кларнетист и, немного помолчав, чтобы набраться смелости, признался: — Это я написал.  — Я так и думала, — торжествующе оживилась девушка.  — Что? «Так и думала»? Ты знала, что я пишу музыку? — Донателло был ошарашен и смущен.  — Мне сказал Майки.        «Вот же трепло,» — сокрушенно подумал Донателло. Без особой обиды, конечно, ведь он не говорил ему, что это секрет. За годы учёбы можно было уже и привыкнуть, что все, что влетает в уши Микеланджело, в самый неподходящий момент вылетает из его рта. Эйприл тем временем села за рояль и начала подкручивать рычажок на банкетке, делая его чуть выше. Да, точно, они же тут не просто так собрались. Донателло нашел взглядом оставленную на крышке рояля тростниковую пластинку и потянулся за ней. — Но больше он ничего не рассказал, честное слово, — истолковав его молчание как обиду на Микеланджело, тут же вступилась за него Эйприл. — Я хотела у тебя сама все узнать! Давно ты пишешь, Донни?  — Сколько? Ну… сколько себя помню, если честно, — немного помявшись, честно признался музыкант.       Он почти не соврал. Он хорошо помнил себя ещё в том возрасте, когда едва мог доставать до клавиатуры и не знал ни одной ноты. Уже тогда он просто из любопытства тыкал на разные клавиши и смотрел, какие звуки от этого получатся. Вряд ли это можно было назвать композицией или хотя бы импровизацией, но свою свою первую «песенку» он осознанно придумал не сильно позже — лет в пять, как только узнал, как пишутся ноты.       Родители, которые, к слову, оба были музыкантами, в шутку и гордясь, называли его маленьким Моцартом**. Но в профессию его тяга к композиции так и не переросла, оставшись всего лишь неизменным спутником жизни.  — Это слышно, — неожиданно мягко и честно заметила Эйприл и тут же поспешно добавила более твёрдым голосом: — И тут нечего стесняться, Донателло, перестань краснеть! Мне очень понравилось! Такая атмосферная и зажигательная музыка!       Донателло почувствовал, что кровь снова приливает к его щекам, и ничего не мог с этим поделать. Похвала Эйприл, откровенно говоря, не облегчала ситуацию. Было так неловко слышать ее от той, чьи музыкальные данные он считал не меньше, чем сверхспособностью. От той, кого он считал своей музой и источником вдохновения. И, ровно как и все музы, Эйприл оставалась вне его досягаемости, мимолетным образом, который был так близко и так далеко одновременно. — Н-но в этом нет ничего особенного… просто эскиз, — вяло пробормотал он и отвернулся, беря в руки кларнет.       Когда он обернулся, Эйприл снова глядела на него с понимающей, но слегка насмешливой улыбкой:  — Ничего особенного? Что ж, тогда я тем более хотела бы услышать то, что ты сам считаешь «особенным».       Особенным. Легко сказать. Художник очень редко бывает доволен своей работой. Тем более, что Донателло не был профессиональным композитором и считал, что ему ещё долго придётся совершенствоваться. Он всегда по несколько раз переписывал уже готовые пьесы, когда учился чему-то новому — старался применить это на практике, и все равно крайне редко оставался доволен. Было лишь одно произведение, которое он считал совершенством. Нет, вовсе не гениальным произведением, но именно в нем он причудливо свёл все то, что любил…       И вдруг в его сознании что-то оборвалось. — Эйприл, — он развернулся к ней, привычно перебрал пальцами клапаны кларнета и спросил очень непринужденно, глядя на нее немигающими карими глазами, — у меня есть кое-что очень особенное. Ты хочешь?..       Она коротко, едва заметно, но решительно кивнула и слегка взгрогнула, когда Донни порывистым движением опустил кларнет на крышку рояля. Обычно он обращался с ним намного аккуратнее, но сейчас его собственные руки его не слушались. Эйприл проследила, как ее друг торопливо достает из футляра какую-то нотную тетрадь, уступила ему место за роялем и, принеся стул, стоявший у одной из парт, села рядом.       Вообще-то она могла занять место за партой, стройные ряды которых во время музыкальных занятий создавали впечатление зрительского зала. Но, как подумал Донни, наверное, даже хорошо, что она будет сидеть с ним рядом. Так атмосфера создастся намного более личная. Самое то для того, что он собирался сделать.       Донателло не смотрел на присевшую рядом подругу, но чувствовал, как ее пытливый взгляд пробегает от его дрожащих, застывших над клавишами пальцев к тетради, выставленной на пюпитр, но так и оставшейся закрытой.       Эту пьесу юный гений знал наизусть, как любое из своих сочинений, , и ноты достал лишь только для того, чтобы следить по ним могла Эйприл. Но сейчас эта идея уже не казалась ему такой удачной. По одной простой причине — на первой странице рукописи было крупным планом выведено название. Глупое, наивное название. Вспомнив об этом, Донателло передумал открывать ноты и теперь молился, чтобы Эйприл все-таки не спросила о нем… — Как она называется твоя пьеса, Донни? — раздался мягкий голосок под ухом. Композитор мысленно чертыхнулся. Вот как она все время это делает? Будто нарочно мысли читает. — А… Апрельское очарование, — - выдавил он из себя, слегка запнувшись.       Дурак! Дурак! Он не смог придумать ничего лучше, чем обыграть в названии месяц, связанный с ее именем.Тогда ему показалось это весьма остроумным, ведь природа в этот весенний месяц наконец-то согревалась, расцветала во всей своей красе и становилась такой же чарующей, как и девушка с этим именем. А сейчас… слишком прямолинейно! Слишком примитивно!       Эйприл ничего не ответила, лишь еще немного наклонилась вперед, к его рукам. Что ж… В конце концов, она всегда может сделать вид, что не поняла. Ведь это просто музыка, ведь так?       Сейчас или никогда. Поехали.       Первые аккорды звучали немного неопределенно, сбивчиво, могло даже появиться ощущение, что Дон то ли сбился с ритма, то ли подбирал аккорды на ходу. Но так и было задумано, ведь до определённого момента в его жизни все было точно так же неясно и расплывчато. И вот, наступает этот момент — поверх этих мутных образов постепенно вырисовывается мелодия, основная тема всего произведения.       Она изящная, нежная, тёплая. Но вовсе не поверхностная: глубокая и пронизывающая, она словно пыталась каждым своим изгибом заглянуть в душу. Особенная для него, хотя для стороннего наблюдателя она могла показаться просто «красивой».       Но вот в фактуру скромно, где-то в середине голосов, просачивается мотив, в котором невозможно не узнать тему из оперы Верди «Аида». Рядом зашевелилась, подсев чуть ближе, его единственная слушательница. Кто-то посторонний не понял бы, как связана история про далекие египетские земли с очарованием апреля. Но Эйприл поняла. Это была ее любимая опера.       Дон никогда не думал, что покажет эту пьесу хоть кому-нибудь, особенно ей, он писал для себя. Но уже на стадии сочинения знал, что после «Аиды» «апрель» в названии меняло смысл, и больше не стеснял себя никакими рамками: вот с верхних клавиш полился звонкий, стремительный, проливной дождь. Такой лил весь сентябрь их первого курса. В первый день учебы Эйприл забыла дома зонт, и он вызвался ее проводить. Потом они постоянно ходили так, попеременно забывая зонты. Однажды они забыли их оба, и он отдал ей свою куртку, чтобы она не промокла до нитки, пока они бежали до остановки.       Он старался не брать слишком много цитат, чтобы самостоятельное произведение не превратилось в попурри. Но то тут, то там нет-нет, да проскальзывали мотивы знакомых произведений. Что поделать? Они учились в музыкальном заведении, с музыкой связано большинство самых светлых воспоминаний. Она связала их. Вот первая пьеса, которую играла Эйприл вместе с оркестром, она звучит сумбурно, на фоне веселого аккомпанемента, хотя в оригинале довольно меланхоличная. Все потому что именно тогда Эйприл влилась в их дружную компанию духовиков, состоящую тогда лишь из него, Майка и Рафа, причем влилась так легко и непринужденно, будто всю жизнь провела с ними. Эпизод из трио Глинки, которое они играли на ансамбле, и Раф, третий участник, постоянно закатывал глаза, когда Донателло, засматриваясь на Эйприл во время ее соло, пропускал своё вступление. Были веселые эпизоды, были грустные, томительные, страстные.       И с каждым новым эпизодом основная тема, изящная и тонкая, становилась все насыщеннее, сильнее, наполнялась новым смыслом, а то и вовсе его меняла, становилась грациозной и чувственной.       Была ещё одна тема, довольно скромная, чаще всего мелькавшая в средних голосах, идя параллельно с основной или переплетаясь с ней, но никогда не перебивая. От этого она казалась робкой. Но это было не совсем так, она просто ждала момента. И вот, когда все лишние призвуки стихли, оставляя две темы наедине, вторая тема, по некоторым стечениям обстоятельств написанная в довольно удобном для кларнета регистре и имеющая в основе именно ноту D, неожиданно со всем трепетом и теплом, что у нее были, взвилась вверх, прозвучала во всей мощи и… неожиданно преобразовалась в кларнетовую партию того произведения, которое они играли вместе сейчас, оборвавшись в немом вопросе, так и не дойдя до финальной ноты.       Он снова выпрямился и отстранился от рояля, тяжело выдохнув. Кажется, во время игры он забывал дышать. Он поднял глаза к потолку, на сидящую рядом девушку смотреть не стал, боясь увидеть там равнодушие или, наоборот, неприятное удивление и растерянность. Он чувствовал, что она тоже не смотрела на него, изучая белые, перемежающиеся с чёрными клавиши.       Так они и сидели. Молча, словно после долгого и серьезного разговора, хотя за все это время не было сказано ни слова. Он не чувствовал ни страха, ни волнения. Внутри него была пустота, вакуум, дыра в груди и легкая усталость: все, что у него было, все невысказанные слова, не выраженные чувства, он все вложил через руки в эту музыку.       Эйприл сидела молча, легонько сжав тонкими пальцами край чистенькой юбки выше колена. Она не пыталась похвалить его или приободрить, как делала это в первый раз. Она молчала.       Это могло значить лишь одно — она все поняла. — Знаешь, Донни… — спустя несколько минут томительного ожидания вдруг заговорила Эйприл. На секунду в душе гения поселилась надежда и… тут же была уничтожена, наткнувшись на спокойный тон ее голоса и ничего не значащее предложение: — Мы… могли бы организовать вечер твоей музыки. — Могли бы… — эхом согласился Донателло. — Попросим маэстро выделить на один вечер зал, он не откажет. — Да…       Что ж, возможно, это было к лучшему. Она не поняла или не хотела понимать. Это лучше, чем если бы она отказала ему в открытую, раз и навсегда испортив их отношения. Сейчас же у него останется музыка. Останутся несколько официальных часов наедине со своей музой. Теперь нужно было встать, взять в руки инструмент и начать репетицию.       Донни с отчаянием и отвращением взглянул на ставшую в один миг такой жалкой тетрадочку и вдруг заметил, как за ее корешок ухватились изящные пальцы с коротко стриженными ноготками. Дону показалось, что ему это чудится, но ноты исчезли с пюпитра. — Тогда я возьму ноты, разучу и… исполню ее.        Когда он посмотрел на Эйприл, пианистка прижала ноты к сердцу и смущенно улыбнулась. Он тоже улыбнулся и уже тверже повторил: «Да, конечно!». Ее глаза сияли. Он был просто счастлив, хотя о самом главном между ними не было сказано ни слова. Для тех, кого связывала музыка, слова были не нужны.