Неожиданная женитьба

Проснувшись в следующий раз, Даэргон ощутил магию, текущую в его крови. Мир вокруг, давно уже казавшийся погребенным под толстым слоем пепла, очистился и заиграл потоками энергии. В основном, конечно, Тьмой — по ощущениям похожей на чудовищно разросшуюся плесень — такой же пушистой и полной хищной жизнью. Но Даэргон был рад и Тьме. Тем более, что за ней полыхал источник Пламени — так же ярко, как и на Родине. Только теперь Даэргон не мог черпать оттуда полной горстью. В его искалеченные энергетические каналы просачивались настолько ничтожные капли Силы, что даже шестилетний ребенок смог бы взять больше. Он поднялся и обнаружил, что вчерашний прихвостень обрядил-таки его в кружевную рубашку до пят. Даже выкинутый ночной колпак пристроил, судя по всему, на голову, но тот сполз во сне и теперь валялся на подушке. Даэргон помедлил, перед тем, как сдирать с себя дурацкие тряпки: с одной стороны, неприлично разгуливать перед женщиной голышом... если она вдруг еще сюда спустится. А с другой — что она еще у него не видела? Не стоит добавлять к этому списку еще и свой образ в практически платье. Кружевном. Проклятая ночнушка имела неимоверное количество пуговиц, и Даэргон, не дойдя и до половины, с раздражением ее порвал. А потом сжег — все равно она была уже испорчена. На знакомом столике вновь стоял кувшин с водой. И целое блюдо с кусками хлеба и сушеного мяса. И даже пол-яблока. Он съел все и вышел в коридор. Соседнее с его камерой помещение, тоже попавшее внутрь охранного периметра, оказалось чем-то вроде уборной — как еще можно назвать низкую и широкую комнату с одиноким унитазом посредине. Все здесь заросло паутиной и черной плесенью, она покрывала пол, шевелилась на стенах и патлами свисала с потолка. В ее гуще распускались бледные цветы и шныряли пауки. Раньше Даэргон немедленно сжег бы всю эту темную мерзость, но... За время плена он привык к паукам — когда он не имел возможности пошевелиться, они приходили к нему под бок и грели своими большими мохнатыми телами, даря иллюзию тепла и напоминая об утраченном Пламени. Может быть, они ждали, когда он совсем ослабнет, чтобы запустить в него свой яд, но, так или иначе, теперь ему было жаль уничтожать их гнезда. Даэргон обнаружил торчащую в одной из стен трубу с вентилем и шлангом — оттуда текла вода, и он с наслаждением ополоснулся. И отправился исследовать охранный периметр. Конечно, тот был слишком мощным для его нынешнего состояния, но ведь ничто не мешало создать примитивную цепь разрушающих амулетов — крошечных рун, написанных на камнях кровью. Они будут медленно точить периметр, а если Даэргона оставят одного надолго, то он сможет достаточно напитать их Силой. Впрочем магия быстро кончилась, ее хватило только на шесть рун, и Даэргон вернулся в свою камеру. Его действительно оставили в покое надолго. Он успел соорудить тринадцать амулетов и два раза напитать Силой каждый из них. Предприятие, задуманное им, было едва ли обречено на успех; но у человека должна быть цель, чтобы жить каждый день и не сходить с ума. Ведь безумие, не сдерживаемое более амулетами и болью, накатывало на него приступами бессильного бешенства, и проверенные методы самоконтроля — медитация и физические упражнения — больше не помогали. Почти не помогали. Темная пришла, когда он отжимался, и в руке она подкидывала камень с руной, написанной его кровью. Даэргон поднялся. — Вы, очевидно, яростный противник одежды? — сказала она с улыбкой. Он промолчал. — Впрочем, кто будет против демонстрации столь дивных прелестей, — она сделала выразительную паузу и прибавила: — И прекрасно восстанавливающейся физической формы. Продолжайте, Даэргон, не останавливайтесь. — Моя одежда сгорела, — процедил он и мгновенно разозлился, осознав, что попался в ловушку светской беседы и заговорил с темной тварью. К тому же так оскорбительно похожей на княжну рода эль Эраиссэ. Она положила рунный камень на столик: — Остроумное решение. Хотя и весьма самонадеянное. — Стоило попробовать, — он пожал плечами. — Вы не из тех, кто сдается, да? — она усмехнулась. — Истинное воплощение Терриона Великого. Даэргон нахмурился, но не снизошел до вопросов. Она подняла руку, и концентрическая волна Тьмы прокатилась по подвалу, разрушая и гася все созданные Даэргоном амулеты. Кровавые руны, умирая, проступали на его теле и стекали вниз, оставляя едкие ожоги. — Не обессудьте, — она притронулась к коже рядом с ожогом, и он привычно оцепенел, чтобы не дернуться. Но боли не было, к нему просто прикоснулись. — Пустяки, не стоит беспокойства, — сказал он сквозь зубы, вежливые фразы рождались словно сами по себе, он столько времени молчал, не реагируя на издевки и оскорбления темных, что казалось, будто все несказанные слова и подавленные крики стремятся сорваться с его губ, хотят быть услышанными. Даэргон до крови закусил губу. — Вы... — начала было она, но в этот момент в двери заглянул давешний прихвостень и, узрев их, ахнул: — Стыдоба-то какая! Разврат! — и тут же смылся. Темная отшатнулась, пробормотав: — Все же вы преуспели в своем развратном замысле. Даэргона так поразил подобный разворот, что он даже забыл разозлиться: — Каком замысле? — О, конечно, — сказала она снисходительно, — теперь вы делаете вид, что сожгли одежду и разгуливали голышом, совершенно не имея намерения кого-либо завлечь своими прелестями. — Прелестями? — ухмыльнулся он с невольным самодовольством: разумеется, когда-то, до плена, он был весьма привлекателен, но прелести? В таких выражениях ему комплименты еще не делали. — Прелестями, — повторила она. — Мужчины! Едва очнулись от пыточного станка — и уже торгуете собой. Вся ваша жизнь в этом. Кровь бросилась Даэргону в лицо, и он шагнул к ней, не помня себя от ярости: — Я бы вбил вашу челюсть вам в глотку, будь вы мужчиной. — Пустая болтовня, — процедила она в ответ, — если бы вы могли, то напали бы сразу, как попытались это сделать вчера. Они некоторое время мерили друг друга взглядами, а потом она отвернулась и отступила назад: — Ладно... простите. И Даэргон мгновенно вспомнил, как она точно таким же тоном извинялась вчера перед своим манерным доктором, и разозлился еще больше. — Что вы, это я прошу великодушного у вас прощения за резкость, — выдавил он, челюсть просто сводило. Ловушка светской беседы захлопнулась, эмпаты всегда заманивали его в это: стоило заговорить с ними на равных, как они немедленно становились равными, и на них невозможно было не реагировать. Как глупо было попасться в это еще и с темными. Снова вернулся прихвостень, притащив что-то вроде пижамы — свободная рубашка и штаны из черного бархата. — Вот, госпожа! — воскликнул он. — Одежда для пленника! — Мики, принеси что-нибудь попроще, — сказала темная, в ее голосе было бесконечное, выводящее из себя терпение. — Но как же, госпожа, как же так! — вытаращился прихвостень. — Разве можно такого красавчика попроще! Красивый мужчина должен носить кружева или бархат! — он наставительно поднял палец. — А еще лучше — то и другое вместе, госпожа. Даэргон онемел. Темная молчала, глядя мимо своего прихвостня, и тот, горестно вздыхая и невнятно возмущаясь, куда-то уполз. — Я пришла, чтобы сообщить вашу судьбу, Даэргон, — сказала она, когда голос прихвостня затих в отдалении. — Я выкупила вас у рода Арцах, дабы предать благородной казни. Вы умрете, сражаясь. — Вот как, — Даэргон криво усмехнулся. — А если я одержу победу в этом сражении? — Это казнь, а не дуэль. Никто не будет ждать, пока вы восстановитесь настолько, чтобы представлять угрозу. — Весьма... благородно, — он посмотрел в окно, на кусочек неба и зелени. — Простите. — Раньше я считал, что люди чувствуют вину, когда извиняются. — Простите, — она тоже посмотрела в окно. — У вас осталось четыре дня жизни. Возможно, вы хотите подготовиться к встрече с вашими богами. Если я могу как-либо помочь вам в этом... — она замолчала. — Я хотел бы иметь возможность провести свои последние дни под небом. Выходить в сад. Она кивнула и вышла, а Даэргон прислонился лбом к стене. Разве не о смерти — легкой и благородной смерти на поле боя он мечтал в последнее время так часто? Как было бы легко... каким облегчением было бы умереть. "Паладин Невидимого Храма знает лишь долг и ищет только справедливость", — прошептал он, и слово "справедливость" показалось ему лишенным смысла, а долг — ненужным прахом. Даже если он сможет вернуться домой — ни ордену, ни Родине больше не будет нужен этот его долг. Он ударил кулаком по стене: "Легкие пути ведут к поражению".