Память

— Мистер Малфой, давайте выйдем, — сказала худая седая женщина, которая была их семейным колдомедиком. Драко в последний раз кинул грустный взгляд на бледную Асторию, что тяжело дышала на пропитанной потом кровати, и вышел след за миссис Доттс. Он знал, что прогнозы были неутешительны, что нельзя было надеятся хоть на самое маленькое чудо, но всё же… Они вышли в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь. Миссис Доттс как-то слишком тяжело вздохнула, поправив упавшую на морщинистый лоб седую тонкую прядь. — Мистер Малфой, ваша жена в скором времени умрёт, — сказала женщина, скорбно опустив уголки сухих губ вниз. — Слава Тёмному Лорду, что она всё ещё жива, но она не доживёт до весны. Мне очень жаль, мистер Малфой. — Да… Да, я понимаю. Спасибо, миссис Доттс. Вы можете идти, — спокойно сказал Драко, из последних сил сдерживаясь от морального и физического падения. Когда в абсолютной тишине раздался звук исчезавшего в камине человека, мужчина упал на пол и прислонился спиной к двери. Они поженились сразу же после войны. Родители представили их друг другу, сказали пару никому не нужных слов и отправили под алтарь. Семья Гринграсс гордилась своей чистокровностью чуть ли не в той же степени, что и Малфои, поэтому это было чуть ли не само собой разумеющимся свести их вместе. Астория была ещё совсем малышкой, но это никого не смущало. Как говорила бабушка его жены, раньше в четырнадцать уже детей имели. Первое время Драко и Астория привыкали друг к другу. Получилось это у них, конечно, не до конца, но этого было достаточно для того, чтобы родить ребёнка. Просто однажды Люциус подошёл к своему сыну и прямым текстом заявил, что им нужен внук, который бы как можно раньше пополнил ряды Пожирателей. Говорил он это всё со странным блеском в глазах — Драко понял, что Скорпиуса уже давно продали Тёмному Лорду. Малыш ещё не родился, а уже не имел выбора. Конечно, Астория была против этого, но все её попытки защитить своего сына от печальной участи оказывались тщетными. Драко не то чтобы любил Асторию, но был к ней привязан. Она была интересным собеседником, девушка успокаивала его во время ночных кошмаров, в которых снились умершие во время войны ребята. Особенно часто в его снах к нему приходил Поттер. Драко молил его о прощении, но тот всё время повторял, что он, грязный, трусливый и подлый Малфой, виноват во всём случившемся. Юноша и правда почувствовал себя таковым, боясь засыпать с каждым разом всё больше. Астория лишь прижимала его к своей груди или же говорила ему прижаться к животу, чтобы услышать, как их сын пинался в утробе. В те моменты Драко успокаивался. Слизеринец верил, что его сын будет намного лучше, чем он сам. Эта мысль захватила его полностью, позволяла вставать по утрам и хотя бы не задыхаться слишком густым и абсолютно ледяным воздухом. Драко читал Скорпиусу (на этом имени настояли его родители, не желая прерывать семейную традицию. Блондин лишь надеялся, что трусость не передаются по наследству) книжки, иногда даже пел что-то тихонько, борясь с искушением начать рассказывать о Гарри Поттере. Воспоминания об этом шрамоголовом придурке никак не давали покоя, заставляли чувствовать вину с каждым разом всё сильнее и сильнее. Иногда Драко в тайне ото всех думал о возможном будущем, которое могло бы у них быть, если бы Гарри Поттер победил. Оно наверняка было бы светлым, наполненным яркими красками и всевозможными звуками. Возможно, Скорпиус и сын Гарри (почему Драко был уверен, что у Поттера должен был бы родиться именно сын) могли бы подружиться. Все эти фантазии были настолько правильными и приятными, что Драко всегда чувствовал невероятную боль где-то в районе груди, когда смотрел на окружавшую его действительность. Единственным, что радовало слизеринца помимо будущего ребёнка, был тот факт, что Тёмный Лорд нашёл себе новую резиденцию подальше от них и появлялся у них очень редко. За всю беременность Астории змеелицый наносил визит лишь единожды: он поздравил их с зачатием чистокровного ребёнка, которого уже видел в своём полку Пожирателей смерти. Единственным желанием Драко было прогнать гада, к которому он испытывал не только понятный страх, но и иррациональную ненависть, дошедшую до презрения. Впрочем, никто об этом не знал, так как Драко был не только потрясающим окклюментом, но ещё и превосходно контролировал свои эмоции. Наверное, всё самое лучшее, что было в нём, он вложил в Скорпиуса. Тот достался им нелегко, но оттого был ещё желаннее. Драко прижал к себе этот маленьким комочек счастья, который был готов познать этот мир, и задыхался от нахлынувшей любви. В его руках был маленький ангелочек, которого юноша (именно юноша, ведь Драко было всего восемнадцать) был готов оберегать ценой своей жизни. Скорпиус родился четвёртого июня, и это был лучший подарок на день рождения Драко, которому на следующий день исполнялось девятнадцать. Однако счастье не могло длиться вечно. Когда Волан-де-Морт прибыл поздравить их с рождением сына, Астория не хотела отдавать в перемазанные напрочь кровью руки тирана своего Скорпиуса, но Драко, успокаивающе положив ей руку на плечо, аккуратно забрал сына у жены и отдал Волан-де-Морту, про себя шипя проклятия. Он с ненавистью смотрел на носки своих ботинок, иногда сквозь повисшие платиновые пряди глядя на ухмылявшегося змея и Скорпиуса, который начинал волноваться и чуть ли не хныкал. Люциус забрал внука у своего господина, извиняясь непонятно за что, и предложил отужинать в их доме, но Лорд, к счастью, отказался, сказав, что у него было много неотложных дел. Лишь после отбытия их нового министра магии и по совместительству директора школы Драко смог вздохнуть спокойно. Это был его последний спокойный вздох. Люциус прямым текстом сказал, что воспитание Скорпиуса возьмёт на себя. Нарцисса обнадеживающе улыбнулась Драко, без слов говоря, что не даст Люциусу совсем уж загубить внука. Однако это не помогло ни Драко, ни Астории, которая никак не могла окрепнуть после родов. Скорпиус рос, становился крепче и уже начал радостно лепетать что-то на своём языке. Драко смотрел на сына, и его никак не могло покинуть беспокойство, которое грызло его изнутри. По ночам он смотрел на спящего в люльке малыша, на еле-еле заснувшую жену и никак не мог расслабиться. Что-то постоянно держало его в напряжении, заставляло нервничать. К первому Рождеству Скорпиус мог уже сам сидеть и смотрел своими светлыми большими глазками на мир, улыбаясь совсем по-детски. В нём не было ни злобы, ни ненависти. Он действительно казался ангелом. На своё второе Рождество малыш уже уверенно ходил. И пусть его первые шаги были в сторону гордого Люциуса, Драко был счастлив. Скорпиус всё ещё был невинным ребёнком, который называл его папой. Слизеринец чуть не заплакал, когда его сынок произнёс заветное слово. На третье Рождество у Скорпиуса случился первый выброс стихийной магии. Малыш увидел красивую елочную игрушку (она была любимой игрушкой Драко в детстве, это не могло не греть сердце запутавшемуся буквально во всём отцу) и хотел её потрогать. Когда малыш понял, что не сможет достать бело-зелёную змейку, то разозлился и начал забавно кряхтеть. Вскоре игрушка оказалась у него в руках. Она забавно вертелась в разные стороны и светилась разными цветами. Это веселило Скорпиуса, который улыбался так открыто и радостно. Четвёртое и пятое Рождество прошло не так весело, как хотелось бы. В эти года Скорпиуса знакомили с разными чистокровными детьми, которые ему совсем не нравились. Они казались ребёнку или капризными, или злобными, или смесью первого и второго. Однако Люциус так строго смотрел на него, что Скорпиусу пришлось знакомиться со всеми ними. Это были скучные вечера, в которые маленький маг засыпал слишком быстро. Однако он всегда искренне улыбался, когда мама с папой укладывали его в кровать в его отдельной комнате (Скорпиус долго не мог отвыкнуть спать отдельно от родителей, и за это дедушка его ругал). Шестое Рождество мальчик провёл в доме своих бабушки и дедушки со стороны мамы. Они задавали совсем какие-то скучные вопросы о том, какие семьи он знает, о кодексах семьи Малфой и Гринграсс, но они почему-то не спрашивали о его друзьях (хотя кроме домовиков, с которыми он втайне ото всех играл, у него не было никаких друзей), о его ярких картинах, которые заполонили всю его комнату (Люциус не дал ему приклеить все их на стены комнаты, презрительно хмыкнув). Зато ему впервые показали фильм о войне, который напугал ребёнка до смерти. Скорпиус чуть не заплакал, увидев страшного змеелицего дяденьку, который кидал из стороны в сторону бедного мальчика. Малыш смотрел на своих бабушек и дедушек, но те никак не реагировали на происходившее. Малыш смотрел на свою маму, которая почему-то грустно улыбалась ему. Наконец он глянул на папу, который чуть ли не крови прикусил свою нижнюю губу и крепко впился пальцами в кожаный локоть глубокого кресла. Скорпиус спросил, почему этот змеелицый (он именно так и назвал Тёмного Лорда. Это оскорбило и испугало бабушек и дедушек до глубины души) так бьёт бедного мальчика. В ответ он получил длинную идеологическую тираду, которая испугала малыша ещё сильнее, чем фильм. Последующие несколько дней он не проронил ни слова. Улыбки на его губах как будто бы никогда и не было. На седьмое, восьмое и девятое Рождество своей серой жизни Скорпиус получал одни лишь книги. Мальчик перестал любить этот праздник, ведь каждый раз он проходил по одному и тому же расписанию: визит семьи Гринграсс, визит других чистокровных семей, просмотр фильма о войне, «рождественский» почти немой ужин в поместье Малфой и сон. А хотелось бы разноцветную змейку и имбирного человечка. А ещё бы настоящего друга. Десятое Рождество было ужасным во всех смыслах. Всё началось с того, что Скорпиус подслушал разговор дедушки и папы, который к десяти годам жизни мальчика потерял уже всяческий авторитет. — Ему всего лишь десять! Ещё слишком рано знакомить его с Лордом! — восклицал Драко. — Мы последняя чистокровная семья из всех, кто ещё не познакомил своего ребёнка с Лордом. Это просто позор! Драко, неужели ты не рад тому, что наш господин победил этого мальчишку? Неужели ты… жалеешь о чём-то? — с грозным видом спросил Люциус. — Нет, отец, — покорно ответил Драко. — Ты должен быть рад, что твой сын вырастет не таким бесхребетным, как его отец, — прошипел Люциус и закрыл своё лицо газетой. — Можешь идти. — Однако вырастил меня ты, — почти прошептал слизеринец, зло прожигая взглядом чёрные буквы статьи «Ежедневного пророка». — Неужели забыл об этом? — Таким слабаком ты стал по собственной вине, мы с твоей матерью воспитали тебя в лучших традициях чистокровных семей! — разозлился мужчина, отбрасывая на стол газету. — До войны ты был истинным Малфоем, но что стало с тобой потом? Ты ослаб, и, если не возьмёшь себя в руки, я лишу тебя права общаться со Скорпиусом! Без огласки, конечно же. — Он мой сын, а не твой! — отчаянно крикнул Драко, совсем растеряв контроль над чувствами. — Давай спросим, что думает Скорпиус по этому поводу. Интересно, какой же будет ответ? — ядовито выплюнул Люциус, всем своим видом дав понять, что на этом их разговор заканчивается. — Не отнимай его у меня и Астории. Я сделаю всё, что скажешь. Снова стану тем, кем был раньше. Только не делай этого, — чуть ли не умолял блондин, уже не обращая внимания на давно растоптанную гордость. Была бы она у него — он бы не стал Пожирателем. — Я надеюсь на тебя, сын, — сказал Люциус, взяв себя в руки. — Тёмный Лорд прибудет к пяти часам. Будьте готовы. Скорпиус успел спрятаться за открывшейся дверью, из которой вышел порядком уставший Драко. Мальчик затаил дыханье, пытаясь слиться со стеной. Почему-то ему было не по себе. В свои десять лет Скорпиус не видел ничего плохого в том, чтобы Тёмный Лорд навестил их семью. Он был согласен с дедом в том, что их господину давно было пора это сделать, а то, что его отец был слабаком, мальчик усвоил уже давно. В десять лет Скорпиус совершенно забыл про разноцветных змеек, имбирных человечках, желании иметь настоящего друга, семейном тепле и уюте. Он забыл, что такое искренняя улыбка, а не довольный оскал, забыл, как любил отца, забыл, что его самым первым словом было радостное «папа». Юный маг уже не помнил, что когда-то он не любил змеелицего и плакал из-за Гарри Поттера. Вместо этого Скорпиус узнал, что такое выгодные связи, уяснил, что магглы и грязнокровки — это грязь под ногами, убедился, что в этом мире настоящие привязанности лишь делают слабее, понял, что его судьба — служить Тёмному Лорду, и с небольшим сожалением осознал, что все его яркие рисунки давно были сожжены, а одинокая комната стала ещё более одинокой. В десять лет Скорпиус по-настоящему познакомился с Эдвардом Саксом, подающим надежды Пожирателем из Америки. Нет, он посещал их и раньше, но они никогда друг с другом не разговаривали, а лишь вежливо перебрасывались несколькими фразами. Теперь начали. Точнее, Эдвард стал слишком часто трепать его по голове и иногда даже щипать за щёки, стал спрашивать о его досуге, друзьях и многом другом. Это раздражало, злило и вводило иногда в ступор. Молодой парень с печальными глазами казался лишним за их длинным столом, во главе которого сидел Лорд. Министр магии был бледным, спокойным и даже довольным. Его красные глаза по очереди смотрели на каждого, и Скорпиус со страхом заметил, что не может принять этот вызов. Мальчик тяжело сглотнул вязкую слюну и чуть не подпрыгнул, когда почувствовал на своём колене чужую руку, которая несколько раз подбадривающе по нему постучала. Эдвард, что сидел рядом с ним, увидел его страх, и почему-то Скорпиус возненавидел его грустные глаза, которые видели его насквозь. Сакс стал появляться у них слишком часто. Он чего-то постоянно хотел от Скорпиуса, которому это жутко не нравилось. То парень выдергивал его гулять в саду, то иногда намеренно портил его причёску своей загребущей рукой, то рассказывал какие-то странные, никому не нужные, истории. Блондину казалось, что Эдвард таким образом издевался над ним. Особенно не нравились Скорпиусу его вкрадчивые вопросы, а также то, как Сакс менялся из странного парня с грустными глазами в хитрого лиса с глазами, в которых была лишь насмешка и немой вызов. Скорпиус чувствовал в Эдварде угрозу, а объяснить, почему он так считал, не мог. Так же как и не мог понять, почему его мама так сильно похудела и побледнела. В этом году его ожидала поездка в Хогвартс. Он ждал её с нетерпением, заранее знал, что его там ждёт, с кем он будет общаться и как пройдут последующие семь лет. Спрашивается, что могло пойти не так? Пошло всё не так тогда, когда Скорпиус встретил Альфреда Олливандера в лавке волшебных палочек. Встало буквально с ног на голову, стоило лишь однажды столкнуться с ним глазами. Будто бы по волшебству их столкнули лбами, поставили перед неким фактом существования друг друга. Одиннадцатое Рождество Скорпиус провёл дома в относительной тишине и совсем уж относительном спокойствии. Слишком часто в его мыслях проскальзывал некий субъект, уж очень напоминавший всем хорошо известного Олливандера. Скорпиус надеялся, что его двенадцатое Рождество пройдёт без всяких приключений, однако обстоятельства говорили сами за себя. Его мама была тяжело больна, и мальчик боялся думать о будущем. Первого декабря он целый день нигде не видел Альфреда, а потому ему было почему-то неспокойно. Ещё большое беспокойство у него вызывало то затишье, что царило в Хогвартсе: учителя почти не задавали домашнего задания, не было никаких занятий по уже не непростительным заклинаниям (теперь их просто называли тёмные заклинания), даже Студенческий совет не третировал других учеников, что обычно считались грушами для битья. Эдвард вообще пропадал неизвестно где. Скорпиус думал, что это было связано с послом из Ильверморни (всё же сам Сакс оттуда). От количества мыслей голова шла кругом. Со следующего понедельника началась буря, которую блондин с ужасом ждал. Мистер Питч на своих уроках летал коршуном между партами, гвоздя своим грозным взглядом всех учеников. — До Рождественского бала осталось две недели. Поверьте мне, это будут очень сложные две недели. С этого дня мы будем познавать следующее тёмное заклинание, — сказал мистер Питч, который был настолько сосредоточен, что даже не казался безумным. — Стоун, что мы будем проходить? — Полагаю… — Ты ничего полагать не можешь, просто отвечай! — рявкнул на Эмилию мужчина. — Будем оттачивать Империус и перейдём к Круциатусу, — полувопросительно ответила девочка, боясь ответить неправильно. — Оттачивать Империус? У нас нет на это времени! Тому, кто не сдал экзамен на Превосходно или хотя бы Выше ожидаемого, я буду уделять пристальное внимание, Олливандер, — сказал Питч, стремительно подлетев к Альбусу, который, впрочем, этого даже не заметил. В мыслях он был всё ещё в той больничной палате, где лежал его старик. — Посмотрите-ка, он считает себя выше нас всех. Уже и не удосуживаешься откликаться, когда к тебе обращаются? Олливандер, дракон тебя раздери! — Альфред, — пихнула в спину его Лиззи, что сидела чуть позади. Их друг рассказал им про своего дядю, а они в свою очередь поделились новостями из своей жизни. Эмилия рассказала, что семья Трент выкупила «Дырявый котёл», и выгнала всех полукровок оттуда, в том числе и бабушку юной ведьмы. Теперь им негде было жить. С документами о чистоте крови их мало где принимали, но бабушка нашла маленькую квартирку в Лютном переулке, где жили или бедняки, или скрывавшиеся преступники. Лиззи же рассказала о Тренте, который почему-то благоволил ей, иногда помогал даже. Девочка даже высказала предположение, что Уильям был не таким уж и плохим, каким хотел казаться на первый взгляд (на этом месте Эмилия закатила глаза и сделала вид, будто бы её изо всех сил рвало). Там вообще всё было сложно, если учитывать то, что Катрина всячески доставала Лиззи из-за Уильяма, который на Нотт никакого внимания вообще не обращал. Эмилия в тот вечер, дойдя до критической точки, замахала руками и начала умолять подругу перестать говорить об этом гаденыше. Альбус посмеялся с её реакции, чувствуя тепло. На тот момент мысли о своём старике немного отошли на задний план. Сейчас же, когда Альбус сидел в заполненном людьми классе, юный маг почему-то не мог думать о чём-то кроме мистера Олливандера. — Олливандер, вы оглохли? — усмехнулся Питч, решив успокоиться и взять себя в руки. Неужели. — Мистер Питч, давайте перейдём уже к занятию. Вы сами сказали, что времени у нас осталось совсем немного, — нетерпеливо сказал Скорпиус, который выглядел не лучше своего соседа: они оба были бледными и совсем безжизненными. — Вас что, Олливандер укусил? — поднял бровь Питч, а по классу раздались смешки. — Нет, но мне кажется, нас всех покусает Тёмный Лорд, если мы ударим в грязь лицом. Вы хотели научить нас Круциатусу. Давайте начнём, — будто бы безразлично сказал Скорпиус, тяжело вздыхая. Как же ему всё это надоело. — Хм, — недовольно хмыкнул Питч, поджав губы. Такое поведение ученика ему не нравилось, но он ничего не мог сделать, ведь то был Малфой. — Что ж, начнём. Чтобы постичь это заклинание, нужно всем сердцем захотеть причинить боль врагу. Вы ведь легко с этим справитесь? Нужно лишь наставить палочку на противника, произнести заветное слово и наслаждаться его криками. Я знаю, что некоторые из вас знакомы с данным заклинанием. Мистер Трент, не хотите ли рассказать, что вы чувствуете, когда используете Круциатус. Я знаю, что ваша мать бдительно следит за вашим обучением в данной сфере. Я уверен, вы станете прекрасным Пожирателем смерти. — Я… Ну, это заклинание очень сложное. Ты должен захотеть причинить боль, — неуверенно ответил Трент. — А что чувствует тот, на кого направлено заклинание? — вкрадчиво спросил профессор, прекрасно понимая, как на этот вопрос отреагирует его ученик. — Боль. Невыносимую боль. Будто кости выворачиваются наружу, голова разрывается на миллиарды кусочков. Вместо крови будто бы стекло, — прошептал бледный до нельзя Уильям. Альбус посмотрел на него совершенно другим взглядом. Мысли о своём старике опять отпустили его. — От этого можно сойти с ума. — Прекрасно. Не хотите ли продемонстрировать данное заклинание? Скажем, на Аббот, — ухмыльнулся Питч, в его глазах вновь заплясали дьявольские огни. — Давайте лучше на мне, — вдруг сказала Эмилия, опередив Альбуса и удивив его уже во второй раз. — Только я буду защищаться. — Хм, вперёд, — разрешил профессор, явно этого не ожидав. Трент и Стоун встали друг напротив друга. Растерянность на лице Уильяма сменилась хорошо знакомый дерзостью, а также заносчивостью, которая присутствовала почти всегда. Эмилия же была как никогда сосредоточена и собрана. Она также держала палочку наготове, видимо, собираясь что-то предпринять. — Круцио! — Империо! Они крикнули одновременно. Наверное, неприязнь Эмилии всё же была сильнее, ибо её желание подчинить выиграло желание Трента причинить живому человеку боль. Девочка заставила юного мага убрать палочку подальше и влепить самому же себе пощёчину. Наверное, она бы приказала ему сделать это ещё раз, но Уильям пришёл в себя и ошарашено глядел на Эмилию, которая смотрела на него с каким-то обречённым превосходством человека, который выиграл битву, но знал, что дальше его уже ничего не ждало. — Сегодня в шесть часов мисс Ширли будет ждать вас у кабинета зельеварения, — холодно сказал Питч, а Альбуса захватил тот ужас, что он испытал в той яме. Такой участи он ни для кого не хотел. Особенно для своих друзей. — Хорошо, мистер Питч. — Ах да, в следующий раз будьте немного поаккуратнее. В Лютном переулке бывает опасно. Эмилия побледнела. Уильям ещё не отошёл от заклинания. Лиззи с тревогой смотрела на них обоих. Альбус переглянулся со Скорпиусом, который выглядел чертовски уставшим. Когда день подошёл к концу, никто не заметил, как исчезла Эмилия. Альбус и Лиззи сговорились избавить подругу от участи ямы, но та пропала бесследно. Наверное, не хотела никого беспокоить. Дурочка. Вернулась она на следующий день, переночевав в больничном крыле. Альбус подошёл к ней и аккуратно обнял, прекрасно понимая, что та чувствовала. Она тогда сказала, что хотела сжечь весь замок дотла. И расплакалась. Стоун, которая ещё ни разу не плакала и была словно камень, не выдержала. Она что-то говорила про Питча и его угрозы, про бабушку и Лютный переулок, сжимая рубашку Альбус в своих небольших пальцах. К Рождеству все они были измучены. Многим так и не удалось усвоить Круциатус. Почти что все из группы Б хотя бы раз испытали на себе эту нестерпимую боль, Альбус же, единственный из своей группы, не был исключением. После занятия его даже вырвало. Благо, он успел добраться до туалета. Все излишне пышные украшения, будто бы кричавшие о благополучии их школы и студентов были ненавистны Альбусу. Они не приносили никакого рождественского настроения, а лишь наводили тоску, заставляли сердце болезненно сжиматься. Мальчик к двадцатым числам декабря похудел ещё сильнее. Хотя это казалось чуть ли не невозможным. Это было его двенадцатое Рождество, и юный маг не хотел, чтобы оно наступало. Альбус после очередного занятия с Питчем сжался на своей постели, не в силах переодеться. Он просто рухнул на кровать и забылся болезненным сном. Поттер не почувствовал, как Скорпиус сел на пол на колени прямо рядом с его головой и несколько долгих минут просто смотрел, не в силах оторваться. Это было его двенадцатое Рождество, и он иррационально хотел, чтобы в нём было место для Альфреда Олливандера.