Память

Комната. Во всём была виновата эта чёртова комната. Скорпиус, изо всех сил пытавшийся сдержать горькие слёзы, не понимал, как эта развалюха могла воссоздать нечто на столько точное, настолько цепляющее, что под вопрос ставилось само понятие реальности. Аромат маминых духов разносился по всей комнате, и лишь глупый Олливандер не понимал, почему Скорпиуса больше не держали ноги, почему он до боли зажал свои руки между коленями, почему его скорбная спина была столь напряжена. Наверное, этот недоумок, стоящий посреди комнаты с широко раскрытыми глазами, вообще не осознавал ничего в этой жизни. Альфред стоял словно изваяние, боясь сделать лишнее движение. Малфою же нестерпимо хотелось вмазать по этой каменной роже, чтобы только не смотрел с таким непониманием и жалостью. Чувствовать себя уязвимым, униженным, растоптанным Скорпиусу хотелось в тот момент меньше всего. Его мать умирала, отец бледной тенью ходил по дому, Люциус надоедал своими нравоучительными письмами, которые отправлял чуть ли не каждый день. Мальчик устал от всего этого. Ему было двенадцать. Слишком мало для того, чтобы самостоятельно принимать в своей жизни хоть какие-то важные решения. Слишком много, чтобы этого не делать, ведь больше десяти лет назад на войне были и дети младше него. Некоторые из них погибли. Скорпиус, наверное, только после осознания болезни матери стал более трепетно относиться к миру и людям, что в нём жили. Его переживания из-за этого обострились и стали колоть беднягу изнутри. Их тонкие ветви с острыми шипами обвивали его внутренности, заставляя задыхаться. И этот аромат любимых маминых духов, что представляли из себя медленное увядание прекрасного цветка, был их лучшим удобрением, ведь именно он раз за разом напоминал о бессилии Скорпиуса, на чьих глазах сгорала, будто бы сухое изящное дерево, его любимая мама, единственный человек в его жизни, которые любил его настолько искренне и смело, насколько это можно было представить. Малфой снова посмотрел на своего соседа, чей нелепый вид даже не смешил. Тот пугалом всё ещё стоял по среди комнаты, не сдвинувшись ни на сантиметр. Олливандер весь сжался, скукожился. Его непонимание ситуации было настолько гротескно, что Скорпиус засмеялся бы, если бы мог. Но из его светлых глаз лились лишь прозрачные солёные слёзы, которые начали подсыхать и неприятно стягивать кожу. — Ты… Скорпиус, что случилось? — наконец-то неловко спросил Альфред, пошатнувшись в порыве придвинуться ближе. — Нет, — хрипло ответил Скорпиус, заплаканными глазами угрюмо смотря на своего соседа. Так он дал понять, что не хочет, чтобы хоть кто-нибудь прикасался к нему в тот момент. — Я ведь могу помочь, — тихонько сказал Альбус, даже не понимая, вопрос ли это был или утверждение. — И чем же? — горько усмехнулся Скорпиус, став на ноги и отбросив чёлку со лба лихорадочным движением всё ещё трясшейся руки. — Придумаешь лекарство от неизлечимой болезни? Или же скроешься с моих глаз? Первое невозможно в силу обстоятельств, а второе вполне себе осуществимо. Так какого тролля ты тут мельтешишь перед моими глазами? Уходи! — Ты ещё топни в истерике ногой, так ты точно сойдёшь за пятилетнего ребёнка, — спокойно ответил Альбус, подойдя чуть ближе. — А вот и топну! Что мне мешает? Отвали, Олливандер! — уже чуть ли не срываясь на крик, ответил Скорпиус. — Нашёлся эталон благоразумия и спокойствия. Сам же по первому позыву с кулаками на людей кидаешься! Так какое право ты имеешь меня сейчас отчитывать?! Моя мать умирает, а я могу лишь смотреть на это. Почему единственный хороший человек в моей жизни покидает меня, когда остальные не хотят отлипнуть от меня хотя бы на секунду? Почему? — Не надо так истязать себя, — грустно прошептал Альбус и, сделав ещё несколько широких шагов, подошёл к застывшему соседу. — Я заметил, что с твоей мамой что-то не так ещё на балу, но она держалась ради тебя, ради тебя она улыбалась, и в её глазах не было ни капли боли или печали, лишь нескончаемая любовь. У меня же нет мамы. И не было никогда. Так что… просто проведи с ней столько времени, сколько сможешь. Испеки её любимый пирог или же спой песню, да что угодно! Только не оставляй её один на один со смертью. Карие глаза Альбуса в полутьме казались почти чёрными. Эти два бездонных туннеля прожигали всё нутро Скорпиуса, который даже дыхание задержал. Блондин хлопал глазами, чтобы не заплакать вновь, и почти без остановки шмыгал носом. Его обычно бледное лицо было красным и заплаканным, дыхание было тяжёлым, а кончики пальцев кололо. Он не знал, что ответить этому странному мальчишке, что, казалось, был готов заплакать вместе с ним. От осознания всей этой странной картины Скорпиуса стало даже смешно. Они стояли посреди разодранной войной комнаты и отчитывали друг друга за то, что просто не могли понять друг друга. Как часто люди из-за этого разрывали любые нити, что их соединяли, но, видимо, Альбус и Скорпиус были довольно странными индивидуумами, ведь именно ссоры сближали их. — Я не знал, извини, — хрипло ответил Скорпиус после продолжительного молчания. — Ты не мог этого знать, Малфой, так что не бери в голову, — отмахнулся Альбус, явно давая понять, что больше не было надобности развивать эту тему дальше. — Так зачем ты искал Выручай-комнату? — спросил блондин, желая переключиться на другую тему. Мысли о матери всё не давали покоя. — Было интересно, — ответил мальчик. — В книге прочитал, что некогда существовала подобная комната и решил отвлечь себя её поисками. — Отвлечь от чего? — полюбопытствовал Скорпиус, которого нагнетала мрачная тишина, которую разбивали лишь их детские голоса. — Да так, от учёбы. Я устал, хочу уехать поскорее домой. Увидеться со стариком Олливандером. Недавно мне пришло письмо из Мунго. Ему стало лучше, и его отпустили домой, представляешь? Я так боялся, что ему станет хуже, но, слава Мерлину, мои опасения не оправдались. Хочу поскорее его увидеть. — Это здорово, — легко улыбнулся Скорпиус, заполучив удивлённый взгляд своего соседа. — Что? Этот старик не такой уж и плохой. Я покупал у него свою палочку. Он сказал такую нелепую вещь. Будто бы это не мы выбираем палочки, а они нас. Тогда мне показалось это глупым. — А сейчас? — спросил Альбус, слегка приподняв брови. — Сейчас я даже не знаю, что думать. После нашего знакомства я стал неуверен в некоторых вещах, в которых раньше даже не сомневался. Мне это так не нравится, — глубоко вздохнул Скорпиус, прикрыв глаза. Мальчик вдруг сел на грязный пол. Он сгорбился и притянул к себе колени, обвив вокруг них свои тонкие руки. В тот момент он казался таким беззащитным и маленьким, что у Альбуса даже защемило сердце. Юный маг присел рядом, боясь сделать какое-то нарочное движение. Ал смотрел на своего соседа и осознавал, что они были лишь детьми, которым пришлось слишком рано вступить во взрослую игру без знания каких-либо правил. Сам мальчик чувствовал себя несколько старше своего возраста, хотя порой хотелось вытворять такие глупости, что впору было бы краснеть. Ему хотелось вновь чувствовать себя беззаботным, и, наверное, так же думал про себя Скорпиус в тот момент. Они были похожи в этой своей нестабильности. Их тянуло в разные стороны, они часто совершали поступки, о которых потом жалели, а иногда просто вели себя как полнейшие идиоты. — Кстати, мне всегда было интересно, откуда ты знаешь всякие ругательства? Ты же рос в среде чистокровных, так откуда в твоей идиотской башке такие слова? — неожиданно спросил Альбус, желая отвлечь себя и Скорпиуса от всех этих мрачных мыслей. — Что? — ошарашено переспросил блондин, явно не понимая, почему это вдруг стало интересно Альфреду. — О чём это ты? — Ну, ты часто зовёшь меня «идиотом» или же «придурком», а порой и ещё покрепче. Мне всегда было интересно, откуда ты таких слов понабрался, — усмехнулся Поттер. — Чистокровные тоже ругаются, а порой очень громко. Думаю, я просто запомнил эти слова, — ответил Скорпиус, пожав плечами. — А они откуда их знают? Разве это не удел магглов? — усмехнулся Альбус. — Да откуда мне это знать, Олливандер? Кончай задавать тупые вопросы, придурок, — огрызнулся Скорпиус, показав соседу язык. — О, Мерлин великий, чистокровные ещё и языки показывают, куда катится этот мир? — наигранно возмутился слизеринец, покачав головой. — Ну и к чёрту тогда этот мир! — поднялся на ноги Малфой, безнадёжно отряхиваясь от сажи и грязи. — Если в нём нет простых радостей или же дорогих тебе людей, разве он интересен? — Ты чертовски прав, Скорпиус, — улыбнулся Альбус, смотря на этого странного мальчишку. Каждый раз он открывался ему с новой стороны. Раньше Поттер думал, что у его знакомого слишком много масок, теперь же он понимал, что Малфой был настолько многогранен, что раскусить его было попросту невозможно. И в этом была его прелесть. — Вставай, найдём Кристиана и проверим, как он, — сказал Скорпиус, протягивая руку всё ещё сидевшему на полу мальчику. — Хорошо, — согласился Альбус, крепко хватаясь за протянутую тёплую ладонь, кожа которой была такой мягкой и нежной, что не хотелось разрывать это недолгое рукопожатие. Подобная мысль почему-то поначалу не вызвала никакого отторжения, но спустя несколько секунд осознания Альбус встрепенулся и даже помотал головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать от себя эти странные мысли. — Кстати, ты заметил эти странные знамёна? Ну, помимо нашего, — полюбопытствовал Малфой, направляясь к выходу. — Да, я читал, что раньше было четыре факультета, куда студентов распределяли с помощью Распределительной шляпы Годрика Гриффиндора, одного из основателей Хогвартса, — ответил Альбус. — В кого хоть ты такой заучка? — беззлобно усмехнулся Скорпиус. — Хотя мне вроде как мама раньше что-то про такое рассказывала. Не можешь поподробнее? — Так я ж вроде как заучка. Ладно-ладно, только не плачь. Хогвартс основали четыре великих волшебника и волшебницы, в числе которых был Салазар Слизерин. Остальных звали Годрик Гриффиндор, Хельга Хаффлпафф и Ровена Рэйвенкло. Каждый из факультетов набирал учеников, у которых были определённые качества. Гриффиндорцы были храбры и благородны, хаффлпаффцы обладали такими потрясающими качествами как верность и трудолюбие, рэйвенкловцы были умны и оригинальны, а… — А слизеринцы, я так понимаю, просто гады последние, не так ли? — горько усмехнулся Скорпиус после этой небольшой лекции, которая оказала на него неизгладимое впечатление. — Нет, это не так. — Мы просто взяли и убрали три факультета, разве это можно считать нормальным? Это же наше наследие как чистокровных волшебников. Поверить не могу, что мы это допустили. Мы даже хуже магглов, — нахмурился Скорпиус, поджав губы. — Слизеринцы ценили хитрость и амбиции. Да, многие из них пошли по кривой дорожке, но ведь многие — это не все. Мы можем всё изменить, — слегка улыбнулся Альбус. — Мы можем попробовать напомнить волшебникам об их истоках. А также о том, что мы все равны независимо от крови и… — Ну это ты уже загнул. Чистокровные — это чистокровные, а грязнокровки и магглы не должны забывать своё место. Если ты якшаешься со всякими убогими, это не значит, что это правильно. Я лишь против того, чтобы забывали о нашем прошлом. Это неправильно. Традиции важны так же сильно, как и чистота крови. Без этого мы просто исчезнем. Мы уже говорили с тобой об этом, — сказал Скорпиус слишком серьёзно для человека, который недавно улыбался, а ещё раньше плакал. — Но ты же сам согласился с тем, что… — Я лишь сказал, что не надо было стирать из истории другие факультеты. — А если я скажу, что из истории были вырезаны и другие важные вещи, что ты на это скажешь? — вновь попробовал донести до своего соседа мысли Альбус. — Что мне всё равно. Я не знал о других факультетах, и жил припеваючи. Сейчас я думаю об этом и мне неприятно. Люди счастливы в неведении. Мы живём хорошо, и это единственное, что меня сейчас волнует. Не хочу забивать свою голову чем-то посторонним. Мама умирает, к экзаменам надо готовиться. Говорят, они в этом году ещё сложнее, чем у тех второгодок, что теперь на третьем курсе. Лучше бы тебе заняться этим, а не всякой чепухой, — сказал Скорпиус, красноречиво дав понять своим взглядом Олливандеру, что больше не намерен говорить на эту тему. — Пойдём уже к Кристиану. — Знаешь, иди один. Мне надо кое-куда сходить, — сказал Альбус, пытаясь скрыть своё разочарование и горечь. — Как хочешь, — хмыкнул Скорпиус, пожав плечами. Альбус широким шагом направился прочь из Выручай-комнаты, желая уйти куда-нибудь, чтобы привести свои мысли в порядок. Он чуть ли не бежал по холодным коридорам замка, пытаясь отогнать от себя неприятный осадок после разговора с Малфоем. К концу подходил второй год его обучения в Хогвартсе, но Альбус не чувствовал, что знал нечто полезное для своей борьбы с Волдемортом. Ему хотелось рвать и метать, но в то же время мальчик понимал необходимость знаний, которые он мог получить только в этом месте. Но юному магу не хотелось ждать ещё несколько лет, чтобы свергнуть тирана, ему хотелось сделать это как можно раньше. Именно поэтому Альбус побежал к комнате Гермионы Грейнджер, у которой, он это точно знал, сегодня не было никаких дел. Поттер хотел узнать, что происходило в Сопротивлении, как дела у Хагрида и остальных, ведь с недавнего времени на его сообщения через пергамент ему никто не отвечал, хотя раньше не приходилось ждать и часа. Альбусу надоело находиться в неведении, ему хотелось действий, а не пассивного ожидания. Мальчик не желал заботиться об экзаменах или ещё чем-нибудь, ведь он понимал, что всё это было ничем по сравнению с его миссией. Он должен был убить Волдеморта. Альбус часто думал об этом. Много раз ему рассказывали о том, что раньше этот монстр поделил свою душу на семь частей, одной из которых был его отец, Гарри Поттер. Но раз все крестражи, как называли эти осколки души, были уничтожены, то вставал логичный вопрос: каким образом Том Реддл всё ещё ходил по этой земле? Было множество теорий, некоторые из них доходили до абсурдного. Например, в Сопротивлении ходил такой слух, что кто-то из Пожирателей притворился Волдемортом, а тот на самом деле уже мёртв. Но эта идея потерпела крах. Самой состоятельной из всех была теория о восьмом крестраже, который змеелицый успел создать после своего воскрешения в тысяча девятьсот девяносто пятом году и до битвы за Хогвартс в девяносто восьмом. Вся сложность состояла в том, что под сомнение ставилась сама возможность создания ещё одного крестража. В Сопротивлении спорили об этом достаточно долго, некоторые даже верили, что Гарри Поттер был жив, но они сами похоронили своего героя, а потому вскоре все согласились с тем, что Волдеморту хватило сил (может быть, для этого он пожертвовал своими приспешниками, ему всё-таки не в первый раз это делать) на создание очередного крестража. Своей главной задачей Альбус считал нахождение данного неизвестного объекта и его уничтожение. Ему даже хотелось сбежать из школы и присоединиться к Сопротивлению, но мальчик понимал, что никому не нужен был двенадцатилетний ребёнок, который хоть и знал больше своих сверстников (не зря же он почти всё своё время тратил в библиотеке; благодаря своему упорству Альбус уже начал проходить программу четвёртого курса), но всё же не был готов к подобному. Добежав до двери мисс Грейнджер, слизеринец остановился, чтобы перевести дух. Он уже хотел было постучать в дверь, но дверь сама открылась перед ним, и из неё вышел никто иной как мистер Сакс. Он был несколько удивлён увидеть здесь своего ученика, однако ему удалось быстро натянуть на себя привычную маску насмешливого превосходства. — И что же ты здесь забыл, мой дорогой Альфред? Тебе грустно и одиноко? Мои двери всегда открыты для тебя. Зачем же тебе тревожить мисс Гуг? — улыбнулся мистер Сакс, облокотившись о стену рядом с входом в чужые апартаменты. — Мне очень нужно спросить профессора о домашнем задании. Я там кое-что не понял, — ответил Альбус, думая, что этого будет достаточно. Впрочем, он как всегда ошибся. — Я с радостью помогу тебе, мой мальчик, — протянул Эдвард, поправив упавшую на лоб прядку. — Спасибо, не хочу Вас беспокоить, — сквозь зубы сказал Альбус. — Ну что ты, твоя компания мне всегда в радость. Мы с тобой очень давно не болтали по душам. Я весь в делах, да и ты всегда какой-то убитый, мне аж подходить к тебе страшно. Не хочешь зайти ко мне на чашечку чая? — похлопал глазами мужчина, вновь елейно улыбнувшись. — В другой раз. — Когда? — Не сейчас. — Альфред, не будь так холоден со мной, я же твой друг! — картинно возмутился мистер Сакс, даже слегка топнув ногой. — Да-да, а теперь дайте мне пройти, прошу Вас как своего горячо любимого друга, — в нетерпении произнёс Альбус, слегка даже трясясь. — Горячо любимого? Я польщён, не думал, что мы с тобой в настолько тесных отношениях, — прошептал Эдвард, резко наклонившись к застывшему от неожиданности юному волшебнику. — И вновь ты похож на змею, готовую меня вот-вот укусить. — Я больше похож на кролика, — пробурчал Альбус, протискиваясь к двери, которую половиной своего тела закрывал их учитель истории и по совместительству психолог. — Ты недооцениваешь себя, мой юный друг. Я уверен, тебя ждут большие свершения. Мы многое ожидаем от Вас, молодой человек, — вдруг серьёзно сказал Эдвард, проникновенно вглядываясь в глаза напротив. — Ну что же, жду тебя первого апреля на пятичасовой чай. Не забудь, это всего лишь через неделю. — Не забуду, а теперь дайте пройти, — попросил Альбус в который раз. — Конечно, она уже ждёт тебя, Ал, — многозначительно улыбнулся на прощание мистер Сакс, лениво махая ладонью. — Что? — недоуменно спросил воздух Поттер, понимая, что ответа дожидаться бесполезно. — Мистер Олливандер, не стойте в дверях, вы же хотели меня спросить о домашнем задании, не так ли? — спросила мисс Гуг, показавшись из-за шкафа с какими-то склянками. Она ему по-родственному улыбнулась и пригласила внутрь. Альбус, несколько раз вздохнув, шагнул внутрь.