Память

То утро Скорпиус помнил хотя бы потому, что между ним и его соседом на миг вновь образовалась стена недосказанности. Альфред хоть улыбался криво и желал доброго утра, но выглядел помятым и усталым. А ещё задумчивым и вообще будто бы не существовавшим в их Вселенной. Тогда Малфой разумно не стал хоть о чём-то его расспрашивать, а лишь слабо улыбнулся в ответ и затем резко облил своё лицо ледяной водой из-под крана в ванной. Ему тоже было о чём подумать. Слава Мерлину, это ещё можно было сделать в их комнате, в которую никого не подселили. Им повезло, что из делегации болгар лишь четверо из десяти были парнями. Ещё и старшекурсниками. Скорпиус изредка поглядывал на своего почти-что-друга за завтраком, пытался его как-то растормошить, но тот лишь слабо улыбался на все его жалкие попытки. Ужасно фальшиво. Альфред и раньше много чего скрывал, но сейчас этот туман недосказанности стал слишком плотным. У Скорпиуса было такое ощущение, будто бы он достиг чего стоящего, но оно ускользало у него из рук. Преподаватели и гости в полном составе сидели на своих местах и поглощали завтрак с самыми невинными лицами. Мерлин, подумал Скорпиус, неожиданно поняв, насколько он влип. Ему вдруг жизненно необходимой стала любая информация об Альфреде Олливандере.

***

Прошлой ночью. Альбус зашёл в комнату волшебницы, и чувство нервозности не покидало его. Ладони стали противно холодными, а сердце билось быстро-быстро. В противовес ему мисс Грейнджер же выглядела спокойной и собранной, и мальчик решил последовать её примеру. Вскоре в комнату вошли Рон Уизли и Полумна Лавгуд. Несколько томительных секунд они стояли у порога, а затем подошли к нему и крепко обняли с двух сторон. Альбусу казалось, что он сейчас задохнётся. Гермиона стояла неподалёку, и на её лице (точнее, лице пожилой женщины) впервые за долгое время появилась искренняя улыбка. — Наконец-то мы едины под куполом дракона, — сказал мужчина, с трудом выпустивший из своих объятий Альбуса. — Как добрались? Без происшествий? — поинтересовалась Гермиона, не в первый раз услышав нужную фразу-пароль и жестом указав на глубокие кресла. — Всё прошло хорошо, — улыбнулась Полумна, не отрывая любопытно-восторженного взгляда от слизеринца. Настала неловкая пауза, какая обычно бывает между близкими людьми, которые слишком долго не видели друг друга. Альбус чувствовал себя чужим. Он понимал, что эти трое хотели бы наконец-то пообщаться друг с другом в открытую, без всяких нелепых масок. Однако время и обстоятельства требовали другого. — Наш друг-великан уже в Ирландии, он в полном порядке, не волнуйтесь. Мы же не будем терять время, Мерлин знает, когда мы соберёмся в следующий раз. И будет ли он вообще, — напряжённым голосом сказала Гермиона, нахмурившись. Между её бровями залегли глубокие морщины, которых на этом старческом лице было предостаточно. — Ал, мы здесь, чтобы поговорить с тобой. — Моя сестра недавно связалась с нами. Она, она жива, Ал, — отчаянным и каким-то надломленный голосом резко сказал Рон. — Столько лет водила нас за нос. Я уже думал, что… что больше никого не осталось, кроме меня и Билла. А тут… — Всё хорошо, скоро мы встретимся, — попыталась успокоить его Гермиона, впервые за всё время прикоснувшись к его плечу. — Давайте начнём, только говорите тихо. Я хорошо позаботилась о безопасности, но всё же лучше перестраховаться. Полумна, тяжело вздохнув, взяла в свою руку тонкую ладошку мальчика и начала тяжёлый рассказ о состоянии дел, о роли Альбуса в плане, о всём том, что так долго терзало юного волшебника. Сопротивление расползлось по всей планете прямо пропорционально влиянию Тёмного Лорда: основные точки были в Англии, Ирландии, США, Франции, Болгарии. Ещё несколько отрядов было в Норвегии, Китае, Перу и Марокко. Сопротивление пыталось разместиться в определённой близости с известными волшебными школами, чтобы быть осведомлёнными, что творилось в других частях волшебного мира, но не настолько близко, чтобы быть замеченными и пойманными. Кто был против узурпатора, кто ему сопереживал — каждая частичка информации была важной. В каждом штабе были свои лидеры, которые посредством того пергамента, с помощью которого Альбус связывался с Флоренцом, передавали друг другу сообщения. Его, кстати, придумала Гермиона по мотиву старых галеонов, что выручали их в школьные годы. Альбус узнал и о своей миссии. Правда была жестокой и максимально объективной, но слышать её всё равно было неприятно, даже дико больно. Ошеломляюще. Сопротивлению нужен был шпион, который бы проник в Хогвартс без всяких подозрений, который мог бы стать приближенным Тёмного Лорда, узнать все его слабости и умело их использовать. При необходимости этот кто-то должен был стать Пожирателем Смерти. Зачем же всё это было нужно? Сейчас существовало несколько теорий, по которым Волдеморт был ещё жив, самая правдивая из которых говорила о ещё одном крестраже, о котором не было известно ровным счётом ничего. Главной задачей шпиона было его нахождение и уничтожение артефакта даже ценой своей жизни. Вопрос о кандидатуре был весьма спорным. Всё сходилось к тому, что был необходим ребёнок, который смог бы претворить план в жизнь. Это казалось негуманным, многие были против, но большинство всё же решило напомнить оппозиции о том, что Гарри Поттер тоже был ребёнком, когда впервые сразился с Тёмным Лордом. Почему именно бедное дитя должно было подвергнуть себя такой опасности? Потому что так этот человек без всяких подозрений прошёл бы все стадии становления Пожирателем смерти, смог бы проявить себя и стать приближённым Волдеморта. А ещё потому, что тест на чистокровность выявлял настоящий пол, возраст и, конечно же, процент чистокровности. Артефакт, придуманный Олливандером, мог лишь навести морок, некий туман, который бы покрыл человека с головы до ног. Это была очень умелая иллюзия, отличавшаяся от Оборотного зелья как раз тем, что последнее полностью меняло генетику человека. Однако пользоваться подобным напитком было бы неразумно, ведь постоянно пьющий какую-то странную жидкость ребёнок мог вызвать подозрения. Проблема кандидатуры была решена по чистой случайности, когда Альбус из любопытства пошёл за волшебниками в Косую аллею и оказался перед магазином Олливандера. Старый волшебник сразу же распознал в нём сына Гарри и Джинни. После битвы за Хогвартс девушка пропала, но по магическому миру ходили слухи о её положении. Олливандер, который был буквально в центре всех этих перешёптываний благодаря своей лавке, запомнил это. Через года правдивость слухов подтвердилась, а главным доказательством был сам Альбус. Помог и тот кулон, что оставила Джинни сыну. Ну какие родители, особенно магглы, могли дать такое имя своему ребёнку? После неких размышлений пазлы сложились в единую картину. Именно Олливандер, который помогал Сопротивлению своими артефактами, менявшими внешность, с тяжёлым сердцем решился на столь жестокий поступок. Он отправил ещё почти ничего не знавшего о магии Альбуса в Хогвартс, кишевший ядовитыми змеями. Старый волшебник был в курсе опасности, которая будет окружать юного мага постоянно, и всё равно это сделал. Победе нужны были жертвы, пусть даже это и было грехом. После открытия правды Альбус почувствовал какую-то безнадёжность. Шпион? Кто? Ему трудно было контролировать собственные эмоции, что уже о большем говорить. Завоевать доверие. Кого? Тирана, которого мальчик ненавидел и боялся всей душой? Альбус всё время думал, что убьёт Волдеморта напрямую, в борьбе. Слизеринец ошибался. Шпион. Кто? Альбус Северус Поттер. Видимо, без вариантов. Менять что-то было уже слишком поздно, ведь все они настолько погрузили во всей этой ловко выстроенной паутине, что выбраться из неё не было и призрачного шанса. Ещё юный маг чувствовал себя преданным. Поттер верил старику Олливандеру, верил в его любовь и заботу, а что же он? Без всяких сожалений отправил на бойню. Разумом мальчик понимал, что его жертва была необходимой, что сейчас именно он мог помочь Сопротивлению перевесить чаши весов. Это было жестоко. В какой-то степени бессердечно. А ещё Альбуса мучал один вопрос: — Почему я? Разве вы не можете это сделать? Придумать какой-нибудь другой план? Почему вы решились на такое? И зачем ждали столько лет? А если бы я там не прошёл, что бы вы делали? Я не понимаю, я уже ничего не понимаю. — Ал… — Я мог дальше жить спокойно! Без всех этих ужасов, без всех этих людей! — с отчаянной яростью шептал мальчик, который не мог никак понять, зачем таким хорошим волшебникам нужен был неопытный ребёнок. Почему именно он? — Война коснулась бы каждого, — тихо и спокойно произнёс Рон. — Бегать от неё себе дороже. Я прекрасно тебя понимаю, Ал, но не получится скрываться от того, что уже с тобой. Это бесполезно. — Почему не кто-то иной? Да, если бы ты тогда не последовал зову своего любопытства, то на твоём месте был бы кто-то другой. Другой ребёнок-волшебник, скорее всего. Пойми, это лучшее алиби. Кто заподозрит дитя? Да, ты бы ни о чём не знал до поры до времени. Жил бы себе припеваючи до поры до времени. Был бы найден иной способ борьбы, но ты в тот день прошёл через портал, Ал. И мы малодушно ухватились за этот шанс. Я не хочу оправдываться, можешь считать нас последними подлецами. Мы они и есть, впрочем. Вот только когда за твоими плечами сотни и даже тысячи людей, приходится принимать сложные решения, — тихо сказала Гермиона, вновь приняв жестокий в своей хладнокровности вид. — Прости нас, — произнесла Полумна, наклонившись к нему и стирая с щёк так некстати вырвавшиеся слёзы. — Мы поступаем так же, как когда-то поступили с твоим отцом. — Моего отца больше нет, мне тоже придётся?.. — всхлипнув, спросил Альбус. — Мерлин, нет, мы сделаем всё возм… — начала говорить Полумна. — Мы не знаем. Я научу тебя всему, что знаю сама, но дальше всё будет зависеть только от тебя, — прервала её Гермиона. — Не смотрите так на меня. Мальчик хотел правды, он её получил. Быть честными — это меньшее, что мы можем сделать для него. — Профессор Гуг права. Мистер Олливандер, поймите, что отступать поздно. Слишком много людей зависит от вас. Мы с мадам Лагрэ скоро вновь уедем, но будем на связи. Занимайтесь усердно, это может спасти многих, — сказал Рон, похлопав по плечу Альбуса, который еле-еле стоял на ногах, а из-за тяжёлой и твёрдой руки мужчины он и вовсе чуть не упал на пол. После того предельно честного разговора юный маг был опустошён. Именно поэтому мальчик вновь занялся тем, что помогало ему привести мысли и чувства в порядок ещё на первом курсе, — он начал петлять по многочисленным коридорам Хогвартса. Принятие истины происходило крайне болезненно. Нет, Альбус и раньше понимал, что ему предстояло найти способ убить Волдеморта, но это осознание происходило поступательно, будто бы кто-то направлял его. Теперь слизеринец разглядел управлявшую им руку. Мистер Питч был прав, назвав его безвольной марионеткой. Но неужели все встречи были предрешены? Дружба с Лиззи и Эмилией? Нападение пауков? Сближение с Малфоем? Происходило ли это само по себе или же по чьему-то чёткому плану? Альбус запутался во всех этих хитросплетениях, его голова жутко болела, и после нескольких часов безвольной ходьбы по коридорам (пару раз он даже чуть не попался старостам и членам Студенческого совета) он призраком вошёл в комнату и, на автомате сняв с себя одежду, уронил свинцовую голову на подушку.

***

Конец октября, настоящее время. С той злополучной ночи Альбус был каким-то другим. Скорпиус и раньше редко хоть что-то понимал в его решениях и поступках, а сейчас разобраться во всём этом было гораздо сложнее. Его почти-что-друг улыбался ему, подругам, Кристиану, делал вид, будто бы всё было хорошо, но даже Трент и Нотт заметили изменения в поведении одногруппника. Слишком покладистым, собранным и отстранённым стал Олливандер. Мальчик даже не замечал явные колкие замечания в свою сторону, хотя раньше не заставлял себя ждать. Ещё профессор Гуг стала часто просить Альфреда помочь ей с разным. Она давала ему какие-то поручения, чаще всего связанные с поиском информации в библиотеке, в которой слизеринец стал проводить ещё больше времени, чем раньше. Его оценки стали лучше, даже профессор Питч уже не мог найти, к чему можно было бы придраться, а профессор Трент сменил гнев на милость и вновь стал благоволить одному из лучших в его предмете студенту. И только фрау Верден недовольно поджимала губы, читая эссе, качество которых было прямо пропорционально цвету синяков под глазами Альфреда. Она даже связалась с мистером Диксоном и попросила того пригласить студента в лазарет. Оттуда Олливандер ушёл с микстурой для хорошего сна, которую он почти не использовал. Зато бодроперцовый порошок уходил с невероятной скоростью. Альбус же не понимал беспокойства других людей. Он чувствовал себя замечательно. Просто прекрасно. Правда. Так чудесно, что готов был упасть в озеро и раствориться в его водах раз и навсегда. Подростковый максимализм стал проявлять себя, вот только это выражалось унынием и какой-то апатией. Будто бы его душу кто-то заморозил, сделал такой никчёмной и неважной, что Альбус про неё даже позабыл. Лиззи за любым приёмом пиши всегда накладывала ему много еды, ведь её друг в который раз похудел, а тёмные тени под глазами скорбно отражались на бледных щеках. Половину из этого юный маг не съедал, но ему была приятна такая забота. Ещё Лиззи часто таскала ему из лазарета различные снадобья, чтобы хоть как-то облегчить жизнь своему другу. Чувство благодарности прозрачным призраком скользило в уголках потрескавшихся губ Альбуса. Только глаза были какими-то пустыми. Эмилия, чей острый взгляд не мог пропустить состояние друга, подарила ему свой любимый шарф, сказав, что у неё есть ещё один. Это был пушистый широкий красный лоскут, который несколько раз можно было обернуть вокруг шеи. Таких не встретишь в магическом мире, ведь всё здесь было каким-то чёрным, неприятным. Эмилия по секрету сказала, что это ей бабушка связала. Альбус долго отказывался, но в конце концов Эмилия просто обвязала своего друга так, что даже носа видно не было. С шарфом во рту говорить было трудно. Мальчик был крайне признателен, ведь свой он забыл в приюте, а холода приближались. А ещё эта вещица напоминала ему о родителях, которые учились на Гриффиндоре. Красный был их цветом, а потому иногда по ночам Альбус с мокрым от слёз лицом утыкался в него, засыпая. Это уже стало своеобразной традицией. Скорпиус всё видел. Всё слышал. И ему было чертовски больно от собственной беспомощности. В своей жизни он ухаживал только за матерью, да и то было такое ощущение, что это о нём заботились, что это его опекали. Малфой совершенно не знал, что нужно было делать в таких ситуациях, но отчаянно хотелось помочь, сделать хоть что-нибудь, чтобы его друг больше не страдал. Друг. Слово новое и очень тёплое. Незнакомое. Но такое приятное. Скорпиус всё ещё чувствовал некое смущение по этому поводу, но его сердце, кажется, уже давно не было равнодушно по отношению к одному идиоту, который с небывалым усердием попадал в неприятности при каждой удобной возможности. Юный маг никогда не думал, что сможет испытывать к Альфреду что-то помимо презрения и неприязни, но вот он сидел на Истории магии, а мысли кружились не вокруг предмета, а кое-кого определённого. Друга. У Скорпиуса никогда не было друзей. Одни лишь приспешники, союзники, отчаянные подлизы. Но никогда не было кого-то, кто так на него влиял. На несколько мгновений Малфою даже стало страшно. Олливандер менял его, крутил в своих руках, а он с радостью поддавался. Идиотизм какой-то. Однако правда была очевидной: Скорпиус беспокоился о своём друге, хотел ему помочь. И если раньше знание того, что Альфред подозрительно усердно учится и иногда лично общается с профессором Гуг (а если вспомнить тот самый вечер, так вопросов появлялось ещё больше), злорадством отозвались бы в нём, то сейчас на месте желания пойти рассказать всё директору появилось желание поддержать, помочь, а если надо, то и защитить. Хотелось знать об Альфреде как можно больше, но с каждой секундой Скорпиус понимал, что не знал о нем почти ничего. Какой у него был любимый цвет? Какая любимая еда? Время года? Да всё что угодно, сгодилась бы любая такая важная мелочь. Например, почему Альфред почти что неразлучен с этим ужасным красным шарфом? Цвет был вызывающим, да и шарф уже выглядел не очень. Тот хоть и казался тёплым, но Скорпиус был уверен, что подаренным им шарф смотрелся бы на Олливандере в сто раз лучше. Неужели его сосед так сблизился со Стоун? Вроде бы всё было как всегда, но теперь по какой-то дикой и неведомой причине все взаимодействия Альфреда с другими людьми воспринимались более остро, хотелось, чтобы все эти мешающие декорации испарились поскорее. Даже Кристиан, казалось, стал больше проводить времени с его другом. Скорпиус чувствовал, что сходил с ума. Неужели это всё из-за дружбы? Тогда понятно, почему люди предпочитали быть одни и не заводить более тесные знакомства, которые несли одну лишь головную боль. В один прекрасный момент Скорпиус достиг стадии принятия правды. У него был друг, о котором он волновался, о котором хотелось знать как можно больше, о котором хотелось, Мерлин великий, заботиться. И там, где раньше были подозрительность и злоба, сейчас было лишь желание докопаться до правды и помочь. Но как же это сделать, если Олливандер продолжал эту игру одного актёра? Запереться с ним в комнате и не выходить, пока все на все его вопросы не будут даны ответы? Да Альфред врезал бы ему за такое. Однако Скорпиус не мог больше терпеть. Медленное сгорание матери в болезненном костре, растерянность отца, давление со стороны деда — всё это продолжало лейтмотивом следовать за ним, но к этим проблемам добавилась ещё одна, и имя ей было Альфред Олливандер. Все эти факторы стискивали его со всех сторон так сильно, что порой дышать было трудно, но из-за физической необходимости приходилось сквозь сдавленные рёбра ловить отголоски жизни, которая будто бы проходила мимо него, Скорпиуса. Ему было тринадцать, не такие вопросы должны были его волновать. К глубокому неудовольствию слизеринца, в последнее время к нему начала приставать четверокурсница, которой было нужно от него вполне понятно что. Его положение в обществе всё ещё было высоким, Скорпиус не сдавал своих позиций, он же Малфой, а они не могли быть не в первых рядах. Та девушка была по-своему симпатичной, но она проявляла симпатию лишь к его социальному статусу, а не к нему самому. И если раньше это могло его устроить, то сейчас вызывало лишь отторжение. Как можно было принять подобное, если настоящие чувства и эмоции уже были познаны? Скорпиус внутри чуть ли не бился в истерике, внешне сохраняя привычный холодный вид. И притворяться у него получалось явно лучше, чем у Ала, на которого смотреть было больно. Именно поэтому мальчик решился на разговор. Хотелось уже собрать хотя бы какую-то часть этой огромной мозаики. Решено было это сделать на Хэллоуин. Этот в плане распорядка обещал быть таким же, как и предыдущие, но вечером Скорпиус собирался остаться с Альфредом наедине. Часы отсчитывали минуты, календари — дни. С того момента, как слизеринец решился на разговор, прошло около недели. Настал Хэллоуин. В этом году из-за того, что в их школе появились студенты по обмену, праздник проходил несколько помпезнее, чем в прошлом году: под потолком клубился серебристый туман, в котором, кружась, плавали чёрные свечи, на некоторых подоконниках стояли зловещие тыквы, что растягивали губы в полубезумной улыбке, а некоторые студенты будто бы видели уже почти растворившихся в воздухе призраков. Последнее утверждение было, мягко говоря, маловероятным, ведь ещё со времён победы Тёмного Лорда ни одного не было видно в замке. Сегодня даже обычно пустые картины оживились, на них появились люди, которые поглядывали на проходящих мимо студентов, а иногда даже делали страшные рожицы, чем пугали малышню и веселили из-за этого старших. Скорпиус впервые за долгое время чувствовал какой-то уют в стенах Хогвартса. Эти вечно холодные стены вызывали благоговейный страх, восхищение, но никогда лишь от одного взгляда на них не становилось тепло в груди. Хотя, возможно, это было лишь из-за жуткого волнения и нетерпения, что разливались жаром по всему телу Скорпиуса, чьё сердце билось слишком часто для человека из благородного семейства. Мальчик ходил по коридорам, неся в руках учебники и с недоумением ловил на себе удивлённые взгляды. Почему все смотрели на него так? Разве с ним что-то было не так? Перед парами Скорпиус тщательно собирался, даже уложил волосы по-праздничному, может быть, из-за этого? И только зайдя перед первой парой в туалет, чтобы ещё раз убедиться в своей неотразимости, он понял, что так настораживало остальных. Малфой улыбался краешками бледных губ. Малфой выглядел как человек, который находился в счастливом предвкушении. В его глазах, обычно холодных и равнодушных, светились огоньки. Скорпиус похлопал себя по щекам, попытался сделать серьёзное выражение на лице и, удовлетворившись результатом, отправился на Заклинания. Это была вторая и последняя пара на сегодня, что не могло не радовать. До этого у них было Зельеварение, на котором у каждого ученика было индивидуальное занятие. К сожалению, Скорпиус не смог поймать Альфреда после пары, ведь тот закончил раньше всех, и мистер Трент, удовлетворённо хмыкнув и, к глубокому неудовлетворению своего племянника, похвалив его, отпустил одного из своих лучших учеников на все четыре стороны. Скорпиус, который сдал зелье на несколько минут позже и также получив «Отлично», не смог найти своего слишком прыткого соседа. Именно поэтому слизеринец, стараясь не выдавать своего волнения, смотрел на входную дверь, через которую вот-вот должен был войти Олливандер, который больше не опаздывал на пары. Однако время шло, до урока оставалось всего ничего, а его соседа не было. Скорпиус посмотрел на мистера Питча, чья ухмылка становилась с каждой минутой шире и шире. Профессор всё ждал провала нелюбимого студента, чьи успехи с каждым днём всё становились лучше, а нервное напряжение учителя усиливалось. Однако даже сегодня, к несчастью мужчины, ему не удалось обвинить Олливандера во всех смертных грехах, ведь тот буквально на последней секунде влетел в класс и, к радости Скорпиуса, сел рядом с ним. У Малфоя даже почему-то пальцы на ногах слегка сжались. — Ты чуть не опоздал. Где был? — прошептал юный маг, слегка наклонившись к своему соседу. — Да так, в библиотеку заглянул, взял парочку книг, — ответил Альфред, всё ещё восстанавливая дыхание. — Ты так прочитаешь всё, что есть в этом замке, — слегка усмехнулся Скорпиус, пытаясь спрятать за этой подколкой беспокойство. — Поверь, этого не случится, — впервые за долгое время улыбнулся мальчик. — Почему это? — Ну не буду же я читать про то, как разводить соплохвостов. Хотя я уверен, что это чтиво невероятно интересно и познавательно. Хочешь, могу тебе взять? — невинно спросил Альфред, наконец разложив вещи на парте. — Мерлин, ну уж нет. Хватает мне одного соплохвоста в своей жизни, — хмыкнул Скорпиус, и заметив приближение профессора, слегка толкнул в бок соседа. — Извините, Олливандер, я вам не мешаю? Может быть, вы проведёте урок вместо меня? Вы же у нас такой талантливый, — прошипел мистер Питч, который будто бы только и ждал возможности придраться. — Извините, сэр, — сразу же ответил слизеринец, чья почти незаметная улыбка растворилась в маске собранности и благоразумия. — Ох нет, это вы меня извините. Я же помешал вам мешать мистеру Малфою слушать учителя. И как я только мог? — усмехнулся мужчина, как-то радостно и одновременно зло сверкнув глазами. До этого бывшее безжизненным лицо расцвело и заиграло красками, стоило ему только уличить своего нелюбимого ученика в какой-то мелочи. — Сэр, это я начал, — вдруг сказал Скорпиус, которого неожиданно даже для себя разозлило подобное отношение профессора. А ещё мальчик почувствовал стыд. Стыд за то, что когда-то радовался наказаниям Олливандера, радовался тому шраму, что Питч оставил у юного мага на запястье ещё на первом уроке, за то, что уважал профессора и считал нормальным его ужасно несправедливое отношение к Альфреду. В последнее время его друг не довёл ни одного повода для насмешек, и мистер Питч из-за этого был будто бы ещё мрачнее, чем обычно. Видимо, сегодня волшебник решил отыграться, но Скорпиус не дал ему этого сделать. У всего был предел. — Мистер Малфой? — удивлённо воскликнул профессор, даже несколько раз похлопав глазами в недоумении. Впрочем, остальные студенты разделили его непонимание. — Это я мешал своему соседу, а не он мне, прошу прощения за своё поведение, — сказал Скорпиус, который еле-еле сдержался в самом начале своего оправдания от вскрика, ведь Альфред резко впился своими тонкими, но сильными пальцами в его бедро. Возможно, останутся следы. — Ну что вы, мистер Малфой, я уверен, что вы просто выгораживаете своего никчёмного соседа. Вы действительно благород… — Он не никчёмный, а я никого не выгораживаю, — резко прервал мистера Питча Скорпиус, в чьё бедро впились ещё сильнее. Теперь с уверенностью можно было сказать, что у него будет пять ровных синяков. Кажется, в тишине, что настала после его фразы, можно было услышать гулкое биение сердца. Во всяком случае, вышеупомянутый орган в груди Скорпиуса бился настолько сильно, что это было вполне возможным. Мальчик на несколько секунд перевёл взгляд с застывшего в еле сдерживаемой ярости лица Питча на перепуганное — Альфреда, чьи карие глаза смотрели с неверием, страхом и… благодарностью, смешанной с восхищением? Олливандер никогда на него так не смотрел, и Скорпиус почувствовал, что только этот взгляд стоил всего. А ещё в его мозгу смущённым вихрем пронеслась мысль о том, что наследнику великого чистокровного рода хотелось бы, чтобы какой-то там проблемный мальчишка, бесивший до боли когда-то, смотрел на него так всегда. — Мистер Малфой, — сквозь сжатые зубы произнёс учитель. — Не думаю, что это то, что вам следовало говорить. Вы же примерный ученик, неужели это всё влияние Олливандера? Не волнуйтесь, я непременно поговорю с вашими родителями о том, чтобы как-то отгородить вас от этого. Услышав про родителей, Скорпиус чуть воздухом не поперхнулся. Вот теперь действительно стало страшно. Если обо всём узнает дедушка, то станет действительно плохо. Уж в этот раз тот сделает всё, чтобы спасти своего любимого внука. А ещё юный маг почувствовал, как рука ослабила хватку на его бедре. Из взгляда Альфреда исчезло то прекрасное выражение, а вот Питч, кажется, вновь воспылал уверенностью в собственном всемогуществе. Профессор уже начал отходить от их стола, как Скорпиус пригвоздил его на место следующей фразой: — Неужели вы думаете, что я могу попасть под чьё-то влияние? Если да, то спешу вас разочаровать. А ещё… Я сам поговорю со своей семьёй, я давно хотел как следует представить им своего лучшего друга. Спасибо за идею, профессор, — сказал Скорпиус, крепко сжав тёплую ладонь Альфреда, чья челюсть вновь отпала вниз, чуть ли не пробивая пол. Впрочем, похожее выражение лица было у всех студентов из групп А и Б. Питч выглядел так, будто бы ему сказали, что Гарри Поттер победил в войне, а все эти четырнадцать лет были лишь ужасной пыткой, которой его подвергли в Азкабане. Он медленно развернулся на носках своих дорогих лакированных туфель и, выпрямившись донельзя, сделал несколько шагов вперёд, остановился прямо перед Скорпиусом, наклонился вперёд и рассматривал как какую-то диковинку. Юному волшебнику было жутко неудобно от этого полубезумного взгляда, но он стойко его выдержал, почувствовав, как чужая рука перевернулась ладонью вверх и сжала его руку в ответ. В тот момент стало даже не страшно. И все вытянутые физиономии однокурсников на фоне, страшные глаза профессора перед собой — всё это стало смешной декорацией. И лишь ошеломлённое лицо Альфреда имело значение. Скорпиус никогда даже не чувствовал ту несправедливость, о которой иногда заводил разговоры Олливандер, не видел её, не слышал о ней. В их обществе это обыденностью. Сильный порабощает слабого. Это же закон природы. Разве нет? Скорпиус вырос с этой мыслью, окружающие его люди эту мысль пропагандировали. Не было даже намёка на альтернативный вариант. И вот в его идеально определённой жизни появился совершенно неидеальный Альфред Олливандер, который буквально разорвал все шаблоны. В этот момент дикого безрассудства, глупой решимости Скорпиус не думал ни о семье, которой может угрожать опасность из-за его поведения, ни о своей репутации, ни о каких последствиях своего поступка. Было лишь настоящее. Был лишь тот момент, который Малфой так боялся пропустить. Ведь упущенных возможностей в его жизни было слишком много. Ему, чёрт возьми, было тринадцать. Он был подростком-максималистом, в чьей голове Альфред из категории «Никчёмные идиоты» перебрался в «Важное», даже не пытаясь этого как-то добиться лживыми улыбками и взятками. Этот придурок делал всё наперекор ему, они часто спорили друг с другом, но Олливандер был интересным, сложным. Он был как головоломка, которую хотелось разгадать. И Скорпиус сделает это, чего бы ему это не стоило, чтобы ответ был у него в руках. — Вас надо показать врачам, возможно, на вас наложено какое-то сильное заклинание. Я уверен, что этот Олливандер… — Да этот идиот не смог бы ничего сделать, разве по нему не видно, что он ущербный? А ещё я не понимаю, почему мы уже пятнадцать минут тратим на это время, разве это того стоит, профессор? — неожиданно раздался недовольный голос Трента с задней парты. Тот тоже до этого сидел с вытянутым, а потом с очень уж задумчивым и одновременно сердитым лицом. Будто бы спорил сам с собой. Во всяком случае, Скорпиусу не было дела до сокровенных мыслей его одногруппника, но в данный момент мальчик был ему благодарен, и, наверное, впервые за все их знакомство увидел в нём личность, а не однотипную картонку, какой, впрочем, он был и сам до знакомства с Алом. — Мистер Трент, — прошипел Питч, резко выпрямившись. — Вы как всегда правы. Мистер Малфой, я всё же уведомлю ваших родителей на всякий случай. Продолжим урок! Вторая половина Заклинаний прошла в напряжении, которое можно было буквально нащупать. Мистер Питч нервно дёргал руками, быстро читал лекцию и будто бы мыслями находился в том разговоре, что произошёл в самом начале пары. Скорпиус чувствовал взгляды-ножи, взгляды-злобные улыбки, недоумённые взгляды, взгляды презрительные, но не подал вид, что его это хоть как-то задевало. Пусть остальные думали о чем-то своём, Скорпиус не жалел о своём поступке. Альфред, тоже был весь в напряжении, с некоторыми промежутками кидал быстрые и подозрительные, а иногда и долгие и задумчивые взгляды. Когда же Малфой пытался перехватить их, то его сосед постоянно поворачивал голову в другую сторону, пытаясь сделать вид, что ничего не было. Вот только это было неправдой. Кажется, только что Вселенная взорвалась, а в её развалинах формировалась новая. Это было так дико и непривычно, но как-то до боли приятно. После завершения занятия студенты не загудели привычным роем пчёл, а тихонько встали со своих мест и чуть ли не выбежали из кабинета, из которого послышался какой-то громкий и неприятный звук и упавших на пол вещей. Даже ребята из группы Б смотрели на него с какой-то жалостью, сочувствием, ведь они понимали, что после подобных заявлений к Малфою могут возникнуть определённые неприятные вопросы. Пару раз мальчик поймал взгляд Лиззи и Эмилии, которые почему-то чуть ли не синхронно слегка кивнули ему головой то ли в знак приветствия, то ли из благодарности. Вновь изменив своим привычкам, Скорпиус кивнул им в ответ, чем заслужил ещё одну порцию недоумённых взоров. В пять часов уставший, измученный Кристиан собрал всех студентов группы А в гостиной и сообщил о том, что они должны отправиться в одну из аудиторий, в которой они смогут вновь «насладиться» победой Тёмного Лорда. Скорпиус посмотрел на старшего, а затем перевёл взгляд на Альфреда, стоявшего рядом с ним. Кристиан тоже был его другом, наверное. Однако Малфой чувствовал, будто бы значение этого слова для них двоих было слишком разным. С семикурсником было комфортно, приятно, тот понимал его как никто другой, ведь их судьбы были очень похожи, умел находить правильные слова и ещё тот вопреки всем недовольным возгласам Скорпиуса трепал его по голове. И мальчик никогда не признается, что в глубине души ему это нравилось. Юный маг видел в Кристиане человека опытного, того, кому можно было довериться. Возможно, именно так чувствовал бы себя Скорпиус, если бы у него был старший брат. И назвать их старосту другом было как само собой разумевшееся, как нечто, не вызывавшее протеста. С Олливандером всё было иначе. С тем у него с самого начала были очень натянутые отношения, которые были настолько плохими, что в какой-то момент их обоих чуть не утащили на дно обезумевшие русалки. Между ними было столько недомолвок, различий, непонимания, но почему-то Скорпиуса всё равно тянуло к этому странному мальчишке, чьё существование когда-то казалось огромнейшей ошибкой, отравлявшей мир. Он сам себя считал отравленным. Малфой измученно выдохнул, поймав себя на мысли о том, что изменения, произошедшие внутри него, были гораздо масштабнее, чем ему казалось. Иначе как объяснить то, что колдография о войне, которая в детстве заставляла его плакать, сейчас вызывала омерзение вместо привычного удовлетворённого равнодушия, которое он испытывал в последующее время после злополучного первого раза. Будто бы Скорпиус вновь стал ребёнком, которому нравились разноцветные змейки и мамины сказки о мальчике, который мог бы изменить весь мир. Сейчас же этот самый мальчик еле стоял на своих ногах, но даже в таком состоянии его измученное лицо выражало невероятную решимость. И не было совершенно никакого страха. Не было точно понятно, чьи именно воспоминания им показывали, но Скорпиус видел своего дедушку и свою бабушку, и не было в них никакого величия. Ни в них, ни в ком бы то ни было ещё. Малфой даже чуть-чуть вперёд подался, будто бы увидев колдографию впервые. Он заметил знакомого привязанного к дереву полувеликана без сознания, чьё имя, кажется, начиналось на «Х», видел Тёмного Лорда, но не чувствовал былого ликования. Вместо этого он смотрел на храброго мальчика, который готов был принести себя в жертву. Ради чего? Ради кого? Грязнокровок? Магглов? Почему? Разве стоило это того? Почему бы просто сразу не сдаться? Вдруг Скорпиус резко застыл, почувствовав пробежавший по всему телу табун мурашек. А почему он сегодня вступился за Альфреда, если было очевидно, что это повлечёт за собой одни только проблемы? Почему заботился о своей маме, если можно было просто сдаться? Лекарства ведь не было. Почему люди вообще борются? Скорпиус облокотился о парту, впился ногтями в кожу голову, напрочь портя укладку. Он знал, что будет дальше, но смотрел будто бы в первый раз, прикусил нижнюю губу почти что до крови. Вот сейчас Тёмный Лорд швырнёт в мальчишку Авадой Кедаврой, тот упадёт на землю, а его будут кидать в разные стороны. Вот только что-то показалось Малфою до доли неправильным. Будто бы картинка была какой-то мутной, склеенной специально по чьему-то заказу. Но кому нужно было фальсифицировать воспоминания? Скорпиус присмотрелся ещё внимательнее. Тёмный Лорд будто бы даже и не почувствовал ничего. Только улыбался довольно. Но юного мага всё никак не покидало чувство неполноценности. Вроде бы всё было на своих местах — огромная змея Нагайна, Пожиратели смерти, среди которых были его дедушка и бабушка. Всё как прежде. Но в то же время совершенно по-другому. Вот сотрясающийся от рыданий полувеликан под всеобщий хохот берёт Гарри Поттера на руки, вот его с такой хрупкой ношей на руках подталкивают вперёд, а затем картинка резко меняется. Теперь на стене виднелись скривлённые болью, опустошённые и изуродованные войной лица студентов и преподавателей. Они не хотели верить в смерть своего героя. И почему-то Скорпиус, который знал фильм «от» и «до» подумал, что бунтари не могли сдаться так просто, что они бы кричали, делали всё возможное, что даже твари из леса могли бы выбежать и помочь им всем, но этого, конечно не случилось. Раз — Невилл Долгопупс лежал на земле хладным трупом. Два — послышались крики и радостный смех Пожирателей. Вот только Нагайна, которая постоянно была рядом со своим господином, куда-то делась. Только куда? Скорпиус вживую видел змею, но та несколько отличалась от той, что до этого злобно шипела в чужих воспоминаниях. Однако разница была настолько незначительной, что мальчик решил списать это на обман зрения. Пожиратели торжествовали, их лица то и дело мелькали в безумном калейдоскопе. Скорпиус даже смог заметить выступавшую из-за чьего-то плеча светлую макушку своего отца, скорбно склонившуюся над трупом Гарри Поттера. Впрочем, этот кусочек воспоминания исчез так же быстро, как и появился. Его отец оплакивал врага? Как Пожиратели смогли победить почти без всяких проблем? Эта колдография впервые вызвала у него столько вопросов, от которых голова болела. — Идиотизм, змея мертва, её убил Невилл, — на грани слышимости прошептал Альфред, и даже в утопавшем в аплодисментах зале Малфой услышал это. Услышал и застыл, как вкопанный. — Ч-что? — на грани истерики переспросил Малфой, надеясь на слуховые галлюцинации. — Повтори! — Что? Я н-ничего не сказал, — испуганно проблеял Олливандер, который побледнел на несколько тонов и будто бы не дышал. — Змея, она ненастоящая, — как в бреду повторил Скорпиус, вцепившись пальцами в худые плечи друга. — Да о чём ты вообще?! — вдруг разозлился Альфред и грубо скинул чужие руки. — Фильм такой же, что и раньше. Что ты там новое увидел? Я думаю, тебе надо отдохнуть. Ты плохо выглядишь. Я лишь тогда сказал, что дураком был этот Невилл Долгопупс. — Хах, правда? — устало усмехнулся Скорпиус, грубо проведя ладонью по лицу. Его мозг, казалось, превратился в кашу. — Не заметил ничего странного? — Нет, а ты? — серьёзно спросил юный маг, пронзительно вглядываясь в серые глаза напротив. — Ничего, — отмахнулся Малфой. — Эм, ты извини, но мне в библиотеку срочно надо, а то она ещё закроется, Хэллоуин всё же. Увидимся в комнате! — затараторил Олливандер, который повесил сумку на плечо и чуть ли не самый первый выскочил из кабинета. — Библиотека никогда не закрывается, чёртов врун, — прошептал ломанным голосом Скорпиус. Опять упустил. Дурацкий Альфред Олливандер всегда выскользал из его рук.

***

В поместье Малфой было теплее, чем обычно в это время года. И это было не потому, что жильцы решили изменить своим привычкам, а потому что умирающей жене Драко нужно было это тепло. В последнее время Астория была ужасающе холодной. Мужчина проводил с ней всё свободное время, подпускал близко только домовых эльфов или же семейного колдомедика. Его жена, к которой он испытывал лишь тёплую благодарность за всё то, что она сделала не только для их семьи, но и для него лично, почти не вставала с кровати и медленно увядала вместе с деревьями за окном. У них не было безумной страсти, не было той самой идеализированной любви, но они чувствовали то тепло, которое обычно чувствуют старые друзья, связанные слишком многим. Благодарность, уважение, нежность — всего этого хватало, но не было достаточным. Они были детьми, когда вступили в брак. Были детьми, когда у них родился сын. На самом деле, Драко не был уверен, был ли он взрослым сейчас, или же всё ещё оставался тем запутавшимся подростком, каким был в свои семнадцать. — Хозяин Драко, хозяину Люциус пришло письмо из школы, — пролепетал домовой эльф с забавными длинными ушами. Тот был предан именно ему до глубины души, ведь хозяин однажды подарил ему носок в знак свободы, от которой Хэппи со слезами на глазах долго и упорно отказывался. Он даже бился головой о пол, но хозяин Драко, который купил эльфа ещё совсем малышом у одной из старых кошёлок в Тёмном переулке, остановил его, сказав, что не выгонял его, а лишь дарил свободу, чтобы тот мог уйти, если вдруг захочет. Но Хэппи не собирался покидать хозяина Драко никогда-никогда, ведь тот гладил его по голове и иногда подкармливал конфетами. Хозяин Драко был самым добрым человеком на планете, и Хэппи был бы самым ужасным домовым эльфом, если бы покинул его. Именно из-за этой глубокой привязанности Хэппи, в отличие от других, подслушивал и приносил все новости (даже те, которые нельзя было никому разглашать) своему любимого хозяину. — И ты, надеюсь, его не трогал? — слегка улыбнулся Драко, сидя на полу рядом с комнатой Астории. — Конечно, хозяин! Хэппи же знает, что нельзя трогать вещи хозяина Люциуса. Хэппи хороший домовой эльф! Самый лучший! — ярко улыбнулся он мужчине в ответ. — Молодец, — сказал волшебник, по привычке потрепав Хэппи по голове. — Посидишь с Асторией недолго? — А хозяйка Астория расскажет мне историю про мальчика со шрамом? — смущённо улыбнулся Хэппи, потеревшись длинным носом о мягкую белую футболку до колен, которую ему тоже подарил хозяин Драко. — Она только что заснула, не тревожь её. Я тебе потом сам расскажу эту сказку, хорошо? — сказал мужчина с грустной улыбкой на лице. — Хорошо, хозяин! Я люблю вас, хозяин! — пропищал счастливо маленький эльфа, перекатываясь с пятки на носок и заглядывая своими огромными зелёными глазами в чужие серые. — Спасибо, Хэппи, — напоследок сказал Драко и, устало вздохнув, отправился в кабинет своего отца. Люциус всегда накладывал несколько уровней защиты, которые Драко научился взламывать несколько лет назад. Раньше необходимости не было, но с уходом Скорпиуса в школу всё изменилось. Почему-то все письма приходили именно Люциусу, даже если там было не его имя. Впервые узнав об этом, волшебник жутко разозлился, а теперь же ему было слишком плевать на это, ведь все барьеры уже давно рухнули перед Драко. Мужчина редко вламывался в кабинет отца, а потому его удивил беспорядок, царивший в обычно всегда идеально прибранной комнате. На столе лежало письмо из Хогвартса, а рядом с ним ещё одно от, надо же, одного из тех людей, что когда-то занимались строительством особняка Тёмного Лорда. Драко знал, что его отец тогда принимал в этом непосредственное участие, но только сейчас этот факт почему-то так сильно заинтересовал волшебника. Будто бы что-то подталкивало его прочитать слегка помятое письмо, лежавшее поверх неровно вскрытого конверта. В нём был план подземелий. Драко незаинтересованным взглядом пробежался по тонким изломанным линиям и уже хотел было положить письмо обратно в конверт, как наткнулся на какой-то шифр из рун и цифр. В школе Драко увлекался и нумерологией, и рунами, а потому этот несложный код он смог разгадать спустя несколько минут. И те несколько предложений, что были написаны в самом уголке письма, выбили воздух из его лёгких. «Он вновь пытался покончить с собой. Приходи». За окном резко полил дождь, будто бы разрезав небо прозрачными каплями.