Память

Гермиона устало выдохнула сразу после того, как за Альбусом закрылась дверь. Этот мальчик порой её, прожжённую жизнью женщину, просто поражал. Как раз сейчас был один из таких моментов. Принять в Сопротивление Кристиана Вайлда? Юноша особо ничем не выделялся, в занятиях был заинтересован не больше, чем в пролетающей мимо мухе, лично ей проблем не приносил, выполнял исправно задания, а потому Гермиона его почти не замечала. Когда преподаватели, которые занимались подготовкой выпускников к Испытанию, начали жаловаться на какого-то никчёмного бунтовщика, волшебница и помыслить не могла, что речь шла именно о том самом Кристиане. Почему-то Гермионе казалось, нет, она уверила себя в том, что все говорили о каком-то другом маге, но не о том незаметном пареньке, что с вечно безразличным видом глядел в окно. Прав был Альбус, когда сказал, что Вайлд мог по собственному желанию представать перед другими людьми в качестве совершенно нормального члена общества без всяких отклонений. Что ж, немного обречённо подумала Гермиона, действительно придётся поговорить с Кристианом. К тому же до Испытания оставалось всего ничего. Какой-то жалкий месяц, и судьба этих несчастных детей решится. Женщина уселась в глубокое кресло и под аккомпанемент из тлеющих брёвен в камине уснула, за закрытыми веками видя красочный сон о днях из прошлого, что было наполнено счастьем. На следующий же день Гермиона позвала к себе Кристиана под предлогом какой-то крайне необходимой помощи. Юноша, который после ужина болтался перекати-полем по коридорам замка, совершенно не удивился просьбе преподавательницы. Сил не хватало даже на это. Волшебница усадила студента в одно из кресел и предложила чай, от которого юный маг вежливо отказался. Гермиона сдержанно улыбнулась и села напротив Кристиана, держа на всякий случай в рукаве палочку для использования заклинания забвения, которым овладела в совершенстве за последние годы. Несколько раз отхлебнув из своей чашки, волшебница предложила вступить слизеринцу в Сопротивление. Кристиан, который думал, что удивить его до конца жизни, которым он считал Испытание, уже невозможно, чуть не уронил челюсть на пол. Юноша вперил взгляд в спокойно улыбавшуюся преподавательницу и наконец-то успокоился спустя несколько мучительных секунд. — Неужели теперь меня уже и так решили проверить? — равнодушно спросил Кристиан, посчитав данную беседу тем последствием, к которому привели все его выходки. — А палочку в рукаве вы держите для того, чтобы быстро прикончить меня в случае неправильного ответа? В таком случае, какая вообще разница, что я скажу, если моя судьба уже решена? — А ты наблюдательный малый, — хмыкнула Гермиона, положив палочку на столик перед собой. — Однако ты меня неправильно понял. Я имела в виду именно то, что сказала. — Тогда почему именно я? — поинтересовался слизеринец, удобно расположившись в кресле и сложив ногу на ногу. — Других наивных дурачков не нашли? — Таких множество, а вот отчаявшихся самоубийц пока не наблюдается. Кроме тебя, конечно же, — сказала волшебница, изучая лицо своего собеседника. — И с чего такие выводы? Не проводите же вы социальный опрос среди студентов? — усмехнулся Кристиан, представив эту уморительную картину. — Для чего весь этот фарс? Убейте меня уже, ведь такое вам дали задание? Среди преподавателей я, небось, звезда. Получите крайнее одобрение своих коллег. — Тебе совершенно плевать на собственную жизнь? Готов умереть прямо здесь и сейчас? — выгнула бровь Гермиона, взяв палочку со столика и направив его на юношу. — Готовы убить человека прямо здесь и сейчас? Дурацкий вопрос. Вы это и во сне сделать сможете, — оскалился Кристиан и, оторвавшись от спинки кресла, расставив ноги широко и потянувшись грудью прямо к кончику палочки. — Вперёд. Для вас жизнь — ничто. Убиваете неугодных, а дураков клеймите, как скот, чтобы следить за каждым действием. Удобно. — А ты действительно самоубийца. Говоришь такие вещи открыто, — удивлённо протянула волшебница, вглядываюсь в тёмные глаза напротив. — Неужели нет тех людей, о которых бы ты беспокоился? Не думаешь, что они могут пострадать из-за твоих неосторожных действий? — О ком это вы? Мне не о ком переживать, — постарался спокойно ответить Вайлд, и только сердце стало биться быстрее. — У меня нет друзей, а родители сами с радостью бы от меня избавились. — Значит, Альфред Олливандер тебе совершенно безразличен? А ведь он только начал завоёвывать доверие преподавателей… — Рад за него, — поджал губы Кристиан, сжав подлокотники кресла. — Так вы будете меня убивать или до утра подождёте? Я, вообще-то, уже давно готов. — Отказываешься убивать грязнокровок? — серьёзно спросила Гермиона. — Да, — зло улыбнулся юноша, затем сразу же сжав губы в плотную бледную линию. — Не хочешь становиться Пожирателем? Принять столь почётную должность? — Не хочу. — Если бы тебя только услышал Лорд, ты бы так просто не умер, ты в курсе? Тебя бы заставили молить об этом бесценном подарке. — Какая разница? Захочу — сдохну, не захочу — выживу. Как бы вы не пытались меня переубедить в обратном, но именно я владею своей судьбой, а не какой-то змеелицый урод, — устало выдохнул Кристиан, всё ещё чувствуя твёрдый кончик палочки, упиравшийся в грудь. — Сказанное мной является изменой, которая карается на месте. Вперёд. — Ты принят на испытательный срок, — сказала Гермиона, и после затяжного тяжёлого молчания её тихие слова были как гром среди ясного неба. — Это уже просто на смешно, — нахмурился Вайлд, сжав зубы так сильно, что они даже противно скрипнули. — Никто и не смеётся. Вчера Ал прибежал ко мне и потребовал взять тебя в Сопротивление, так как ему посчастливилось стать случайным свидетелем вашего с мистером Малфоем разговора. Ал порекомендовал тебя как человека, прекрасно умеющего скрывать истинные мысли и чувства, но что-то я пока этого не сильно заметила. Во-первых, ты позволил кому-то услышать разговор, за который вас могли сразу бы убить. Во-вторых, сейчас ты вёл себя как импульсивный мальчишка. В-третьих, ты своими выходками довёл до того, что тебя лишили титула старосты, и чуть ли не каждый знает, что ты потенциальный предатель. До этого года ты держался неплохо, что же случилось? — поинтересовалась Гермиона, сложив руки на груди. — Что случилось? Да вы в своём уме?! Нас заставляют убивать, а мне нужно было притвориться, будто бы так и надо? — яростно шептал Кристиан, сжав до предела ручки кресла. — И только попробуйте сделать что-нибудь этим двоим. — Да, тебе нужно было притвориться, — согласилась женщина, наконец-то убрав палочку обратно в рукав. — Притвориться и уничтожить гадюшник изнутри. Наплевать на свои нежные чувства ради высшей цели. Сейчас слишком поздно это делать. Тебя действительно хотят устранить на Испытании. — Высшей цели? Да вы хоть представляете, скольких неповинных людей пришлось бы убить? — проникновенно прошептал слизеринец, чьё лицо исказилось от боли. — Поверь, представляю, — спокойно ответила Гермиона, чей взгляд был настолько жестоким в своей хладнокровности, что становилось страшно. — Я повторю свой вопрос в последний раз: ты вступишь в Сопротивление? Если ты думаешь, что я глупа, раз говорю об этом в Хогвартсе, то не волнуйся. Я сошла с ума недостаточно, чтобы забыть о собственной безопасности. — Сопротивление… Оно правда существует? — тихо спросил Кристиан, уронив руки на скрещенные на коленях руки. — И вы хотите, чтобы я стал его частью, потому что вас попросил Альфред. Как он вообще со всем этим связан? Неужели это из-за вас он так сильно изменился? Вы… Вы хотите, чтобы он стал Пожирателем? И Ал согласен? — Если тебе станет от этого легче, то да, наш друг всё осознаёт. Не спрашивай о нём ничего больше. Если он захочет, то расскажет о себе сам. — А если я пойду сейчас к директору и расскажу ему обо всём? — Дорогой мой, неужели ты действительно думаешь, что тебе удастся это сделать? — улыбнулась волшебница, вновь отпив чуть остывший чай. — Не заблуждайся на свой счёт. Если понадобится, я сама тебя убью ещё до Испытания. — А у меня не такой уж и большой выбор, да? Через месяц я во всяком случае умру, а могу попрощаться с жизнью ещё раньше, если вам что-то не понравится. Сопротивление не сильно отличается от Пожирателей, — усмехнулся Кристиан, наконец-то подняв голову и пронзительно посмотрев в чужие глаза. — Мы пытаемся спасти этот мир от зла, — всё так же спокойно ответила Гермиона. — Кто же останется в этом мире, если вы будете убивать всех неугодных так же, как и они? Вы просто едите одну палку с двух концов. Вы же в курсе, что в в конечном счёте от неё ничего не останется? — Это значит, что ты отказываешься? — спросила волшебница, начав слегка раздражаться. — Я этого не говорил, — слегка улыбнулся Кристиан. — Я умру во всяком случае. Впрочем, как и каждый из нас. Мне терять нечего, но во всём этом замешан Альфред, и я не хочу оставлять его один на один со всей вашей дружной компанией. Я в деле. — Ты мыслишься максималистично, выставляя нас какими-то злодеями, — сказала Гермиона, поджав губы. — Возможно. Однако люди что для тех, что для других, — всего лишь пешки в большой игре. В этом разницы я особой не вижу, — хмыкнул слизеринец, встав на ноги. — Твой испытательный срок начался. Ах да, захочешь кому-нибудь про нас сообщить любым доступным способом… — Умру? Не удивили, — усмехнулся Кристиан, подойдя к двери. — Нет, ты просто сразу же забудешь о том, о чём хотел рассказать. Сам виноват, что так долго упирался в мою палочку, — изогнула бровь Гермиона, вновь отпив немного чая. — А вы весьма изобретательны, мисс Гуг. И ещё один момент: смогу ли я об этом говорить с Альфредом? — Не советую, вы же не отличаетесь умением важные разговоры вести скрытно. Но я понимаю, что это всё же необходимо. Используйте Хогвартс, переговоры лучше проводить под самым носом у врага, он этого не заметит. Только ко мне ходить не стоит, иначе это может вызвать вопросы. Многие преподаватели до их пор скептически относятся к тому, что Альфред — мой скромный помощник, — хмыкнула волшебница, прикрыв глаза ненадолго. — И где же нам тогда это сделать? Не дадите ли вы совет столь неумелому ученику? — иронично произнёс Кристиан, слегка поклонившись. — Выручай-комната не подходит, потому что её всё ещё охраняют и изучают. Могу предложить ванную старост. И помни, что ваш разговор я одобряю только при условии, что ты хорош в заглушающих заклинаниях. — Ванную старост? Что это? — удивился Вайлд, так как о ней слышал впервые. — На самом деле, о ней мало кто знает. Возможно, почти никто. Она крайне редко упоминается в книгах, и узнать об этой комнате можно лишь от других людей, пользовавшихся ей. Не думаю, что среди нынешних студентов или учителей есть подобные люди. Да и зачем? У учителей есть свои комнаты с прекрасной ванной комнатой, а старосты же живут отдельно или по двое, и в их комнате есть не менее удобные ванные. Нет потребностей — нет знаний. Во всяком случае, нужно держать ухо в остро. Но если ты всё же решишь воспользоваться данной комнатой, то тебе необходимо знать её расположение, не так ли? Она находится на пятом этаже, четвёртая дверь слева от статуи Бориса Бестолкового. Раньше для входа нужен был пароль, в последний раз это был «Мятный бриз». Возможно, понадобится. — Хм, спасибо, я обязательно этим воспользуюсь, — слегка улыбнулся Кристиан, внутри которого буквально бушевал океан эмоций. — До свидания. — Всего хорошего, мистер Вайлд, надеюсь, вы успешно пройдёте испытательный срок, — улыбнулась в ответ Гермиона, вложив в это движение губ столько же искренности, сколько и юноша до этого. — Не сомневайтесь, — напоследок сказал Кристиан, аккуратно закрыв за собой дверь и, справившись с огромнейшим желанием отправиться на поиски Альфреда, пошёл на Астрономическую башню, чтобы расставить мысли по местам. Больше двух недель прошло с момента разговора Гермионы и Кристиана, а Альбус знал только то, что семикурсника приняли на испытательный срок, с которым тот довольно неплохо справлялся. Но что действительно беспокоило мальчика, так это то, что их бывший староста совершенно не пытался вывести его на разговор. Кристиан вёл себя точно так же, как и до этого. Улыбался ему, иногда трепал по голове, исправно делал уроки, приходил пробитым и измученным после дополнительных занятий, почти ни с кем не общался (разве что со Скорпиусом, который с каждым новым днём декабря становится всё нервознее и нервознее). В общем, никаких видимых изменений. Альбус удивлялся такому поведению Кристиана, но сам начать разговор не решался. Да и со старшим ему не удавалось видеться часто: оба из них были загружены учёбой, а семикурсник был погребён ещё и под зверскими дополнительными занятиями, подготовкой к экзаменам и насмешками его однокурсников. Последнее не слишком беспокоило Кристиана, но по нему вообще трудно было что-либо понять. Альбус боялся только того, что юноша мог наложить на себя руки в любой момент. К счастью, каждый вечер он возвращался в гостиную и почти сразу же уходил в комнату, из которой утром отправлялся на пары. Время шло, и воздух искрил всё большим напряжением, которое подобно электрическому току, шедшему по проводам, передавалось от одного студента к другому. Календарь надрывно кричал о том, что скоро настанет Рождество. Первое декабря, второе, третье, десятое — все они прошли слишком быстро, фактически молниеносно. Неожиданно, словно упавший за шиворот снег, коего в этом году было вполне достаточно, настало восемнадцатое декабря. Альбус больше не мог спокойно наблюдать за невозмутимым Кристианом и старавшемся сохранить спокойствие Скорпиусом. А ещё больше, помимо всего этого глухого игнорирования проблемы, Поттера раздражало то, как эти двое иногда тихо переговаривались между собой и бросали на него взгляды. Тогда Альбусу даже становилось страшно на мгновение. А вдруг Вайлд всё рассказал своему другу? А что если Скорпиус теперь обо всём знал? И о чём этом — всём? Юный маг даже не имел понятия о том, что было известно семикурснику, что именно рассказала ему Гермиона. И это незнание убивало так же сильно, как и слёзы Скорпиуса по ночам. С начала зимы Малфою почти каждый день приходили письма от отца, который по просьбе сына описывал состояние Астории. И самым страшным было то, что ей стало будто бы хорошо. По этому поводу забеспокоился даже врач. Подобный подъём сил означал, что смерть дышала больной в затылок и позволяла напоследок вдохнуть в слабые лёгкие тонкий аромат жизни. Колдомедики били тревогу, и в один момент у Скорпиуса просто не выдержали нервы. За пять дней до Рождества он написал прошение на выходные по уважительной причине, и директор сразу же одобрил его, позволив воспользоваться камином в его кабинете. Альбус не знал, что и думать. Голова шла кругом. В данным момент в его жизни было слишком много людей, о которых он переживал каждую секунду. У него никогда не было ни матери, ни отца, поэтому ему было трудно судить о том, что чувствовал Скорпиус. Однако мальчик осознавал, что эта боль была сравнима с той, когда теряешь драгоценного друга или любимого. Поттер всё ещё помнил Софию, и мог лишь грустно улыбаться, вглядываясь в пустующую кровать напротив его собственной. Скорпиус уехал только вчера, но Альбус всё равно чувствовал какую-то тоску, а сердце сжималось от переживаний за его маму и его самого. Всё же они были знакомы третий год, слизеринец стал для него за всё это время достаточно близким человеком, состояние которого так сильно забеспокоило Альбуса, что он даже отправил письмо с немного сумбурным содержанием. Мальчик переписывал его несколько раз, пытаясь выглядеть ненавязчиво, но после третьей попытки решил ничего не менять. Скорпиус, получивший письмо в ту же ночь, не смог сдержать вырвавшегося из горла судорожного дыхания. За все те несколько дней, что юный маг был у себя дома, он спал не больше трёх часов в день, практически не отходя от кровати мамы. Приподнятое настроение вскоре улетучилось, а хорошее самочувствие быстро ухудшилось, она будто бы сгорала на углях собственного короткого счастья. В их поместье давно не было столько людей: личный колдомедик уже несколько недель жил в соседней от своей пациентки комнаты, приехали родители Астории, её сестра, дома были и родители его отца, что дежурил рядом с кроватью жены с тем же усердием, что и сам Скорпиус, который за эту заботу был Драко очень благодарен. Мужчина выполнял все распоряжения врача, вместе с сыном постоянно дежурил у кровати жены и просто был рядом. Иногда, когда Скорпиус всё же ненадолго засыпал, волшебник гладил его по голове и с полными грустным пониманием глазами смотрел на Асторию, которая держалась на последнем издыхании. Она хотела провести последнее Рождество с семьёй. Конечно, не в подобных условиях, но это было её заветным желанием. В её комнате поставили красивую ёлку, пестревшую различными огоньками, а некоторые игрушки весело подмигивали каждому, кто бы на них не посмотрел. Колдомедик даже разрешил выпить Астории немного обожаемого ею глинтвейна, который собственноручно изготовили Драко и Скорпиус. Все старались выполнить желания женщины. Её родители сначала угрозами, а затем и мольбами тщетно пытались выторговать у смерти ещё несколько лет жизни для дочери. Они до сих пор не смирились с угасанием своей малышки, и на это смотреть было даже больнее, чем на саму Асторию, которая пыталась своей потрескавшейся улыбкой приободрить всех тех, что должны были успокаивать её. Однако волшебница не нуждалась во всех этих бессмысленных заверениях, она уже давно чувствовала тёплые объятия смерти, которая стала ей хорошей подругой. — Милый, тебе недавно пришло письмо? От кого? — прошептала Астория, не в силах говорить громче. — Альфред Олливандер мне его отправил. Спрашивает, как ты и я, желает всего наилучшего. Надеется вновь… с тобой побеседовать… когда-нибудь, — ответил Скорпиус, и на последней фразе его голос от боли надломился. — Какой хороший мальчик, я так рада, что вы с ним подружились, — слегка улыбнулась мама, погладив большим пальцем руку своего сына. — Да, он хороший. Ради него хотя бы выздоровей, он же так ждёт ещё одного разговора с тобой, — тихо проговорил мальчик, опустив голову, и за прядями его волос не было видно его лица, только лишь мокрый подбородок слегка виднелся. — Я уверена, что ты сможешь передать ему мои слова. Скажи ему, что я… желаю ему счастья, — ласково сказала Астория, тяжело дыша. — А ещё пусть следит за своим здоровьем и хорошо питается, заботится… о себе и о моём прекрасном сыне, который слишком усердно… пытается быть взрослым. Пусть никогда не сдаётся, продолжает двигаться… вперёд. Хочу, чтобы он нашёл свою любовь, ведь это тоже очень важно. Пусть он идёт с этим человеком по их общему пути вместе. Любовь жизни… спасает. Благословляю его, благословляю тебя, мой милый Скорп. — Значит, отец любил тебя недостаточно, а потому ты сейчас умираешь? — отчаянно спросил мальчик, затем прикусив губу. — Что ты, твой папа замечательный. Он любит нас с тобой очень… сильно, особенно тебя, Скорп, — улыбнулась волшебница и слабой рукой медленно потянулась к лицу сына, который сам пододвинулся к ней, только заметив намерения мамы. — Я же не глупый малыш, я всё понимаю. Вы с ним не любите друг друга так, как должны любить друг друга супруги, — буркнул слизеринец. — А ты знаешь, как кто-то должен любить, а, молодой человек? Неужели в твоём сердце… кто-то поселился? — спросила Астория, и глаза, её слишком живые для этого бледного худого лица глаза, улыбались и сверкали ярче всех звёзд. Скорпиус, смущённый вопросом, всё же не мог от них оторваться. — Да нет никого, что за глупости, мам, — насупился мальчик, слегка выпятив нижнюю губу вперёд. — Тебе уже… тринадцать лет, скоро четырнадцать, прекрасный возраст для первой любви. Эх, а ведь мне когда-то нравился один… один забавный мальчик с другого факультета, — задумчиво хриплым тихим голосом протянула она, будто бы вспоминая своего бывшего однокурсника. — Тогда их было четыре, и было так… здорово. — Кандидатур подходящих нет. Все они какие-то однообразные и недалёкие, а некоторые из них ещё и очень сильно раздражают, — поделился Скорпиус, положив голову на кровать, чтобы маме было удобнее гладить его по голове. — Прямо-таки все? И девочки, и мальчики? — спросила Астория, вызвав тем самым огромное удивление, что бурно отобразилось на лице юного мага. — М-Мальчики? О чём это ты вообще? — проблеял слизеринец, спрятав своё лицо в одеяле. — Я хочу, чтобы ты знал, что в любви… нет границ. И я заранее рада любому твоему выбору, только если ты будешь счастлив, — улыбнулась волшебница и аккуратно провела по щеке сына, попросив его поднять голову. — Знаешь, думаю, я всегда знала, что Драко, даже сам этого не осознавая, очень долго любил… одного мальчика со шрамом. Смотреть на их перепалки всегда было весело. И не гляди так на меня. Сам же сказал, что не маленький… уже. Я ведь тоже не той любовью люблю Драко. Но это не значит, что он мне не дорог. Твой отец — мой лучший друг. И я ценю его как… человека. Да, он ошибается и порой принимает неправильные решения, да, он многого боится и переживает… по разным пустякам, но твой отец — неплохой человек. Не злись на него. Тебя он любит сильнее, чем всё на свете. Как и я. — М-Мой отец что?.. Он… — удивлённо прошептал Скорпиус, даже и не зная, что думать об этом открытии. Внутри будто бы всё заледенело и было в огне одновременно. — Но как же так? Р-Разве это не мерзко? Он любит мужчин… Да это же противоестественно! — А когда это я говорила, что Драко любит мужчин? Ему небезразличен был только один… человек. Да и кто сказал, что не могут привлекать и те, и те? Любовь… не бывает неправильной, — прошептала Астория, всё ещё тяжело дыша, но пытаясь вести себя так, будто бы всё было прекрасно. — Я просто в шоке, — сказал Скорпиус, выпучив глаза на свою маму, которая в качестве подарка на Рождество решила, видимо, рассказать ему о таких странных и смущающих вещах. — Никак не могу сопоставить тебя и отца и всё то, что ты сказала. — А ты думал, что мы всегда были такими, как сейчас? Мы тоже были детьми и подростками. Даже Тёмный Лорд… когда-то был юн. От времени никто не застрахован, — вздохнула женщина, почувствовав в груди сильную боль, но стараясь не показывать это сыну. — И именно поэтому делай то, что считаешь правильным. Я всегда буду… буду тобою гордиться. Всё это время я писала тебе письма. Попросила… твоего папу их сохранить у себя. Он будет давать их тебе на каждый твой День рождения вплоть до выпуска из Хогвартса. — Зачем мне эти письма, если ты сама сможешь мне всё это сказать? — нахмурился Скорпиус, чувствуя, как горело и грудь снова сдавило. — Дорогой, ты же всё понимаешь. Я не должна была дожить даже до этого Рождества, но вот мы здесь… болтаем о любви. Каждая минута — счастье. Сейчас я это осознаю как никогда. Я всегда буду рядом с тобой. Если тебе будет грустно, просто вспомни обо мне, этого будет достаточно для того, чтобы мне удалось бы тебя услышать. Я люблю тебя, Скорпиус, — сказала Астория, и изо всех последних сил прижала к себе сына, поцеловала его светлую макушку, мокрые красные щёчки, носик не по разу. Она чувствовала, как силы покидали её, но ей не было страшно. Женщина готова была встретить смерть как свою подругу. Вот только… только бы успеть сказать своему малышу всё то, что хотелось бы. И почему на самое важное не хватало ни сил, ни времени? — Будь сильным, храбрым, защищай слабых. Береги себя и любимых. Ты мой маленький, солнышко ты моё, радость моя, мама всегда… всегда будет рядом… Живи долго и… и счас… — Счастливо? Мама, мама! Нет, стой, я люблю тебя! Не уходи! Мама! — надрывно хрипел Скорпиус, разом утратив способность говорить громко. Горло будто бы тёрли наждачной бумагой, а сердце заходилось раненой птицей. — Я… тут… Устала просто что-то… Говорим мы с тобой много… Я счастлива… — почти неслышно говорила Астория, еле-еле шевеля губами. — Поспи тогда, поспи, мамочка, отдохни. Хочешь воды? Держи. Завтра ещё с тобой поговорим, ты можешь просто слушать, а за двоих буду. Ты только проснись, хорошо? — сквозь боль говорил мальчик, с силой вытирая крупные капли слёз. — Рядом буду сторожишь твой сон. Ничто тебя не потревожит. — Х-Хорошо… Только ты тоже… Ложись спать… Я тебе колыбельную спою… Попью водички… — К-Какая колыбельная, мама? Ты же… ты же… — шмыгнул носом Скорпиус, заглядывая во всё ещё слишком живые для почти что мёртвой женщины глаза. — Засыпай, мой мальчик. Всё будет… хорошо… — сказала Астория, совсем тихонько поглаживая голову сына, и эти мягкие пряди она была готова перебирать вечность. — И ты завтра встанешь? — Да, — улыбнулась волшебница, начиная тихо-тихо напевать давно знакомую Скорпиуса песенку. Он слышал её в последний раз в лет девять, а потом сам сказал, что слишком взрослый для этих песенок. Слишком взрослый? Какой же ты идиот! Нынешний ты с радостью устроил бы тебе трёпку. И, несмотря на все яростные потуги не закрывать глаза, Скорпиус заснул. Утром проснулся только он. Рука мамы так и осталась лежать на его голове, а на навсегда застывших губах красовалась счастливая улыбка. Вскоре Асторию похоронили, Скорпиус тонкой тенью стоял над её могилой. Он красными глазами смотрел на бездушную плиту, и глаза отказывались читать то, что на ней было написано. Нет, такого не могло произойти. Только не с ними. Мама не могла уйти. Разве это правильно? Её точно можно было спасти, если бы колдомедики были лучше! Нет, нельзя было, мрачно подумал мальчик спустя некоторое время. Мама умерла. Исчезла. Не будет больше её голоса, её тёплых объятий, шуток, поддразниваний — ничего не будет. Его сердце билось медленно-медленно, и казалось, что даже снег не таял, попадая на его кожу. Скорпиус вместе с отцом ещё долго стояли рядом с безмолвной могилой. Холод снаружи казался Сахарой по сравнению с той вечной мерзлотой, что поселилась в сердце юноши. Драко старался всегда быть рядом с сыном, он переживал за него так сильно, что сердце разрывалось. Их мрачный особняк утратил свой единственный огонь. И Малфой во что бы то ни стало собирался стать новым. Мужчина часто захаживал в комнату Астории, в которой по приказу Скорпиуса всё оставалось таким же, как и раньше. Он и Хэппи молча сидели на полу, привалившись к её кровати. Драко не позволял себе пить, хотя очень хотелось забыться. Волшебник осознавал свою ответственность перед сыном, который призраком иногда ходил по коридорам. Скорпиус ни с кем не разговаривал, почти не ел и проводил бездушно шедшее время или в своей комнате, или в комнате мамы. Юноша старался не наталкиваться на своих убитых горем родственников, которые постоянно пытались его утешить. Хватит, хватит. Ваши слова не делают лучше. Однако так не могло продолжаться вечно. Однажды юный маг зашёл в комнату мамы, когда там был его отец. Тот выглядел намного лучше, чем раньше, но в его глазах всё равно сидели боль и тоска. Скорпиус уже хотел уйти, но Драко мягко притянул его к себе и, вытерпев тычки под рёбра, укусы и проклятия, получил в награду рыдавшего во весь голос сына. Тот не плакал даже на похоронах, он будто бы с уходом Астории закрыл в себе все эмоции, затолкал их в глубокий сундук и где-то его потерял. А сейчас расплакался, как младенец. — Я здесь, Скорпиус, я здесь, — шептал Драко, прижимая к себе сына. Так они стояли, а затем сидели несколько часов напролёт. Затем мужчина аккуратно подхватил на руки драгоценную ношу и отнёс в комнату, уложив на кровать и закутав в одеяло. Драко ещё долго охранял его сон, прежде чем уснуть прямо на полу. Вскоре закончились зимние каникулы. Постель в комнате Астории поменяли, её родители и сестра уехали, а все остальные вернулись к прежней жизни. Скорпиус уехал в Хогвартс, будто бы автоматически двигаясь по какому-то плану. Возможно, так оно и было. Уже все знали о смерти его матери, многие подошли и выразили свои соболезнования, юноша не забывал их принимать, потому что перед отъездом Люциус несколько раз сказал ему вести себя достойно и не сметь показывать слабость. Скорпиус так и делал. Шёл вперёд, как стойкий оловянный солдатик. У мраморной статуи истинных эмоций и то было больше. Впрочем, как и прав на них. Вот только… Вот только в комнате его встретили не настороженный взгляд, не глупые слова, а тёплые и такие мягкие объятия, так напоминавшие мамины. Скорпиус поднял глаза, которые вновь наполнились слезами и столкнулся с бесконечно понимающими и поддерживающими глазами напротив. Малфой уткнулся лбом в чужое плечо, выпустил из рук чемодан и трясущимися руками обнял Альфреда, чьё тепло потихоньку начало растапливать вечную мерзлоту внутри юноши. Олливандер убаюкивал его почти как ребёнка. Гладил по волосам, непонятно откуда взявшимся платком вытирал сопли, тёплыми пальцами — слёзы. Смотрел и видел насквозь. Ал отвёл друга на его кровать, сидел и обнимал, а когда думал, что Скорпиус уснул, и решил уйти, тот в него ещё сильнее вцепился. Поттер, поначалу чувствуя некую неловкость, лёг рядом, но вновь увидев серые, почти прозрачные, глаза своего друга, забыл об это глупом чувстве, притянул того к себе поближе и поцеловал почти невесомо в лоб, как всегда это делал для Лео, когда требовалось того успокоить. Скорпиус, чьи мысли ураганом крутились в его сознании, не обратил внимание на близость этого жеста. Уткнувшись носом в чужую шею, он уснул.