Память

Скорпиус каждую минуту, каждую секунду задавался вопросом своего ментального здоровья, которое явно отличалось от показателя «нормально» или «сносно». Он считал себя человеком, способным мыслить рационально, но что-то горячее внутри него путём анализа на компоненты разделяться не собиралось. Оно лишь бушевало подобно дикому океану и ревело так сильно, что порой Скорпиус не мог сдержать болезненных стонов, которые ненароком иногда вырывались из его сомкнутого изо всех сил рта. Юноша мог лишь проклинать тот день, когда это чувство зародилось внутри когда-то недоступной для окружающего мира крепости. Сколько слизеринец не пытался вспомнить точную дату зарождения этого «нечто», ему не удавалось этого сделать. Всё упиралось в самую первую встречу с Альфредом ещё в лавке волшебных палочек, будь она неладна. Тогда этот странный мальчик ему совершенно не понравился, скорее даже вызывал дикую неприязнь и желание больше никогда не дышать одним воздухом вместе с ним. Лишь одно воспоминание неприятно скребло подкорку сознания. Когда они оказались в одной группе, и далёкая фигура стала очень даже близкой, раздражение стало вечным спутником Скорпиуса. Олливандер выбивался из строя, был будто бы из другого мира. Его слова, поступки, тщательно скрываемые взгляды на жизнь, что не были загадкой для Малфоя, который за привычку взял наблюдение за особо опасным объектом, — всё это бесило неимоверно. Альфред казался ядом, отравляющим их славный, всем понятный и привычный Хогвартс. А потом случилось озеро. И русалки, что пытались утопить их. И Скорпиус, желавший всем сердцем отделаться от проходимца, не смог тому исчезнуть. Это было странно. Страшно даже в какой-то мере. Незнакомо. И на миллиардную толику приятно. Со временем они начали общаться больше, юноша сам не замечал, как теплело внутри него при одном взгляде на своего соседа, который уже стал неотъемлемой частью жизни Малфоя. Скорпиус долго не замечал этого чувства, был будто бы слепым и глухим, или же искусно притворялся таковым для самого себя, вот и пропустил тот момент, когда быть рядом с Олливандером стало уже какой-то необходимостью. Даже в далёкой Италии Малфой не мог отделаться от его яркого образа. Вон, фигурку змеи привёз. Она теперь стояла у Альфреда на тумбочке, и иногда оживала от приказов юного мага. Скорпиусу пришлось попотеть, чтобы научиться делать так же и при этом не считать своего недодруга удивительным. Ведь он таким абсолютно точно не был. Обычный мальчишка. Драчун, ворчун и недалёкий идиот. А ещё почему-то тёплый. Единственный такой в их стылой гробнице. Скорпиус не желал признаваться себе в каком-то особом отношении к особо опасному объекту, но бегать от себя с каждым днём становилось всё труднее. Даже при последнем разговоре с мамой Олливандер незримой тенью был с ними. Это пугало, это смущало. Его самый дорогой и любимый человек навсегда покидал этот мир, а Скорпиус всё равно не мог избежать мыслей хоть о чём-то, что приводило его в чувства. Эгоистично и как-то мелочно даже. А ещё до слёз обидно. Было больно ощущать себя каким-то странным и непонятным для самого себя, было сюрреалистично видеть тлевшую мать, отца, что бледной тенью ходил по особняку, такому большому и одинокому, что внутренние монстры выходили на волю. Скорпиус не мог понять, что же с ним происходило. В какой-то момент он даже был готов обратиться к Эдварду, но одёрнул себя из-за страха быть высмеянным. До учёбы не было никакого дела. Точно так же, как и до всего волшебного мира, который казался таким чуждым и противным, что Скорпиус за время своего пребывания в поместье ни разу из него не выходил. Ему не хотелось никого видеть, кроме мамы. На неё мальчик сосредоточил всю свою любовь и ласку, что у него осталась. Как там говорилось в сказках? Поцелуй любви — лекарство от всех болезней? Скорпиус целовал мамины тонкие холодные руки в тщетных попытках согреть их, целовал бледный лоб, впалые щёки, но разве это помогло? Она ушла. Будто бы солнце навсегда исчезло с небосвода. И только отец, неожиданно решивший проявить инициативу, старался быть рядом. Его светлые глаза смотрели с такой любовью, что Скорпиус не мог не поверить в правдивость его действий и слов. Да и кто у него ещё остался? Дедушки и бабушки, что уж точно не могли бы разделить его чувства? Хэппи, который скорбно топтался рядом с его кроватью и пытался его накормить? Отец, что почему-то стал засиживаться в своём кабинете и ходить в подземелья их поместья? Почему-то среди эфемерных фигур, что появлялись и исчезали в его ломившейся от боли голове, был и Альфред. И от этого было ещё хуже. А ещё иррационально лучше. Тепло. Смерть самого близкого человека на этом свете затмило всё то, что раньше казалось важным, и Скорпиус даже надеялся, что и это глупое «нечто» умерло, но оно лишь коварно выжидало своего часа, ведь мальчик, в одночасье ставший юношей, в то же время бережно хранил его, как одно из своих сокровищ. Весной третьего курса наследник великого рода чистокровных волшебников понял, что беготня от самого себя и Олливандера была по кругу, что у него не было никаких шансов на искупление своих грехов перед семьёй, ведь его сердце билось лишь сильнее и сильнее с каждым днём, что оно отбивало ритм рядом с одним, к сожалению, весьма определённым человеком. Особо опасный объект перестал таковым быть. И когда это случилось, Скорпиус пытался закрыться, забыться, заведомо осознавая, что это не было возможным, даже как-то пытался найти среди других студентов хоть кого-то, чьё существование заставило бы его сердце биться так же неровно и быстро, как и Альфред. Однако вся эта глупая затея загнулась в зародыше, ведь даже мысли о ком-то другом вызывали отторжение. А ещё Скорпиус понял, что вдали от друга чувствовал себя гораздо хуже, чем рядом с ним. Вместе с кривым и неохотным принятием этого факта на горизонте замелькало новое открытие: на Альфреда засматривались другие. Этих людей было немного, но в воображении Скорпиуса пара человек увеличивалась до пары десятков. Было невыносимо смотреть на то, как чужие взгляды масляно облепляли ничего не замечавшего юношу. Каким же он был беспечным. Тот сидел, уткнувшись носом в свои огромные книжки, и совсем не замечал этого пристального внимания. А вот Скорпиус подмечал каждую глупую девчонку, что имела неосторожность украдкой подглядывать за жизнью, ей не предназначенной. И если уж быть совсем честным, то вообще никому. Юный волшебник злился, и эта не утихавшая язва пугала. Малфоя пугал он сам, его поганые мысли и гнилые, неправильные чувства. Точкой невозврата стала Клаудия. Девчонка, набравшаяся наглости подойти к Скорпиусу и спросить про его друга. Сможет ли он их познакомить? Нет. Может быть, хотя бы тогда как-нибудь передаст ему её слова? Ещё чего. А если она даст что-нибудь взамен? Малфою ничего не нужно было от этой прилипалы. Однако, когда Клаудия разозлилась и сказала, что сама обо всём спросит у Альфреда, внутри Скорпиуса всё в тиски сжалось. Ему пришлось пообещать, что он поработает почтовой совой на этот единственный раз. В тот момент, когда Малфой, скрепя сердце, говорил это, о его лицо можно было порезаться, настолько ледяными и острыми были его черты. Наверное, поэтому девчонка поспешила скрыться из поле его зрения. Вместе с ней исчезла и непонятная злость, которая привела юношу к весьма логичному для него заключению: он был психически нездоров. Совершенно и, слизеринец надеялся, излечимо. Скорпиус, решив, что сходит с ума, отправился в лазарет. Он предельно чётко описал все симптомы своей болезни, но мистер Диксон лишь загадочно и даже весело улыбнулся в свои усы и пригладил пышные седые брови. Юноша даже решил, что над ним насмехались, но старый волшебник извинился за свою реакцию, осторожно предположив, что, возможно, Скорпиус влюбился. Слизеринец на это лишь рассмеялся и ушёл из палаты, нервно вздрагивая в истерических конвульсиях ещё какое-то время. На него оглядывались студенты, один профессор даже остановил его и посоветовал обратиться в медицинское крыло, ведь лицо студента было неимоверно красным, а сам он выглядел крайне нездоровым. Скорпиус впился в свои щёки и с ужасом заметил, насколько они были горячими. Кошмар. Ужас. Это было невозможно, неправильно, отвратительно. Но было. Юноша молил Мерлина, чтобы тот избавил его от этой гадости. К сожалению, великий волшебник оказался глух и нем. Юноша отчаянно пытался бороться с навязчивыми мыслями, пытался убедить себя в том, что всё это было глупой реакцией его тела на весеннее потепление. Так, прихоть слабого организма. Малфой начал больше тренироваться, почти каждый день допоздна летал на стадионе, не смея вылетать за его пределы из-за запретов. Приходил в комнату лишь к полуночи, иногда не в состоянии даже раздеться нормально и сходить в душ. А тут ещё и Олливандер со своей глупой рожей. Волновался. Сам из библиотеки почти не выходил, иногда даже передвигался еле-еле, а переживал за него. Из-за этого было тепло и гадко одновременно. Мерлин, почему ты так жесток? Однажды Альфред силой затащил Скорпиуса в ванную комнату, ведь тот полчаса пролетал под проливным дождём. Малфой был без сил, двигаться не хотелось, тогда его друг (какое прекрасное слово, но разве к друзьям такое чувствуют?) силой сорвал с него плащ, перчатки и очки, грозя дойти до трусов, если понадобиться. Вот тогда у Скорпиуса будто бы второе дыхание открылось: он резко подскочил на ноги, лбом стукнувшись об острый подбородок Ала, и скрылся за дверью ванной, хлопая ею так, что, наверное, весь Слизерин слышал. Или даже весь Хогвартс. Душ был горячим, но температура снаружи не была сравнима с тем лавовым монстром, что рвал его на части изнутри. Жгло его нутро, те места, которых касались руки Альфреда. Жгло и выжигало. Впивалось шрамами в его запутавшуюся душу. Скорпиус тогда больше часа провёл под тёплыми струями воды, и вышел только тогда, когда сквозь жужжавшую пелену услышал угрозы Олливандера вышибить дверь. Юный маг тут же очнулся и понял, что с собой у него не было ни сменной одежды, ни полотенца, а сброшенная мокрая одежда сиротливо валялась грязной кучей на кафельном полу. Делать было нечего, и Скорпиус, почти не дыша, попросил друга дать ему необходимые вещи. Это был одна из первых фраз, напрямую адресованных одногруппнику за долгое время. Альбус просунул заранее подогретую заклинанием пижаму и подвергнутые той же махинации носки сквозь тонкий проём, удивляясь такой скрытности Малфоя. Когда чистокровный волшебник вышел из ванной, его сосед уже спал. Юноша склонился над мирно сопевшим парнем и чуть ли не завыл от горя. Смотреть на давно знакомые черты было невыносимо. Приятно. И вот настал тот день, когда убегать стало уже невозможно. Некуда было бежать, негде было прятаться. Все тёмные, укромные уголки сознания были заполнены светом. Тогда солнце казалось блеклой точкой на фоне ярко улыбавшегося Ала. Ветер трепал их волосы и одежду, а тёплые глаза друга разрывали напрочь его сердце. Не потепление всё же. Ни черта. Скорпиус влюбился. Наверное, ещё при первой встрече. Тогда Олливандер и обвил корнями его хлипкую душу, пленил её. Юноше реветь хотелось невыносимо, но он лишь стоял на этой чёртовой Астрономической башне и не мог дышать от сжавшей его грудь боли. Неужели, он был как отец? Нет, этого не могло быть, Скорпиус ведь был нормальным. Ключевое слово — «был». Передавалось ли это воздушно-капельным путём, или болезнь было генетической? Можно ли было излечиться? Слизеринец обнял себя руками и даже не услышал вопроса Альфреда, что с удивлением наблюдал за тряской друга. Поттер тогда понял это по-своему, а потому снял плащ с себя и накинул на плечи Скорпиуса, прижимаясь чуть ближе. Не хотелось потом его ещё и лечить. А Малфой… А Малфоя уже не было больше. Его тряска остановилась, теперь юноша окаменел. — Скорп, с тобой всё в порядке? Ты какой-то странный. Не заболел? — взволнованно спросил Альбус, пытаясь найти за светлыми волосами глаза друга. — Пойдём отсюда, ветер крепчает, не хочу, чтобы кто-то из нас простудился. — Зачем? — тихим надломленным голосом спросил Скорпиус. — Ты о чём? — недоумённо вскинул брови юный маг. — Зачем отдал мантию? — повторил слизеринец, не отрывая взгляд от пола. — Тебе разве не было холодно? — удивлённо пробормотал Олливандер. — Холодно? — болезненно усмехнулся Малфой, резко поднимая голову. — Мне жарко, как в аду. — Эм, ты… Слушай, я не силён в расспросах и утешениях, ты сам знаешь, но я правда волнуюсь. Если это что-то серьёзное, то давай попробуем решить эту проблему вместе, — предложил Альбус, пытаясь прочесть незнакомое выражение на дне серых глаз. — Мелочь. Не о чем здесь волноваться. Пойдём отсюда, — сказал Скорпиус, вновь пряча свои глаза. — Ты уверен? — переспросил Поттер, нахмурившись. — Да, хватит задавать дурацкие вопросы. И мантию свою забери, — буркнул Малфой, желая скрыться с чёртовой башни как можно скорее. — Я не хотел поднимать эту тему, ты всё же многое пережил, но ты меня избегаешь? Прости, если мне показалось, просто… — Всё в порядке, ты прав, мне просто плохо из-за смерти матери, — ответил Скорпиус, чуть ли не сбегая по ступеням каменной лестницы. — Не бери в голову. — Остановись хоть бы на минуту. Стой же! — воскликнул Альбус. Ухватившись за чужое запястье. — Слушай, ты не чужой мне человек, я волнуюсь. Если хочешь рассказать о чём-то, то я готов выслушать. Только не кори себя за свои чувства, ладно? Все мы люди, а не машины какие-то. — Ч-Что? — просипел Скорпиус, услышав только «рассказать» и «не кори себя за свои чувства». Внутри всё резко заледенело. Неужели Альфред знал? Но как? Нет, это не могло быть правдой. Ему послышалось. — Я… Я правда не могу перестать думать о маме, а ещё волнуюсь за отца. Он странный. Не хотел тебя грузить, у тебя самого проблем достаточно. — Скорп, я ценю твою заботу обо мне, но и о себе подумай, хорошо? Ты и твой отец сильные, дай вам обоим время, — мягко сказал слизеринец, заметно расслабившись. — Не изматывай своё здоровье. По себе знаю, что ничем хорошим это не закончится. — Ладно, — ответил Скорпиус, тяжело выдохнув. Альфред ничего не знал. Да и откуда? Малфой вырвался из захвата и, мотнув головой в сторону гостиной, пошёл вперёд, слушая шаги позади него. Когда они оказались в комнате, напряжение несколько спало, но не исчезло. Скорпиус чувствовал себя измотанным и жутко уставшим, а потому, пожелав заранее спокойной ночи Олливандеру, скрылся за балдахином в надежде быстро и крепко заснуть. Последние его мысли были про то, что Ал по какой-то причине выходил из их комнаты.

***

Драко не мог сдержать лихорадочного ликования. Почти полгода упорной работы наконец-то привели его к тому, что помогло бы помочь ему разгадать загадку безликого пленника в подземельях Лорда. Столько всего было пройдено, сколько жизней погублено. Драко, сдерживая нервную дрожь изо всех сил, надеялся лишь на то, что незнакомец того стоил. Об обратном результате его поисков думать не хотелось. В его жизни и так было достаточно разочарований. Попасть в подземелья Лорда было своего рода нестандартным способом самоубийства, так как туда допускались лишь некоторые приближённые, в том числе, Люциус. Драко понимал, что эта идея не просто так затянула его с головой — это был своеобразный способ пережить угасание и смерть Астории, а затем и просто какое-то упрямое желание узнать правду. Правду, которая помогла бы ему окончательно не поддаться отчаянию и не быть посмешищем для сына, чья безопасность была наивысшим приоритетом для мужчины. Его ещё несколько лет назад заинтересовало то, каким образом Тёмный Лорд сохранял свою жизнь, если все известные ему, Драко, крестражи были уничтожены. Напрашивался логичный вывод: значит, существовал ещё один осколок души, благодаря которому Он всё ещё не умер. Найти его было задачей невозможной, да и мужчина не ставил это своей целью. К тому же нельзя было ему умирать. Потому что жить было ради кого. И этот «кто-то» был явно не он сам. Зачем же тогда Драко не сидел спокойно, как делал это раньше? Почему нельзя было продолжить это трусливое бездействие? Оно знакомое, приручило его к себе, да и расставаться с ним было трудно. Однако Малфой понимал, что он уже не был плаксивым подростком — плаксивым взрослым, возможно, но у него был кто-то, ради кого нужно было быть сильным. Его якорь и путеводная звезда, ради которой и наизнанку можно было вывернуться. А ещё Драко понимал, что влачить такое жалкое существование больше не было возможным. Всё изменилось со смертью Астории, с этим письмом и чертежами. Волшебник больше не собирался сдаваться и прятаться за чужими спинами. Пора было наконец-то перестать надеяться на кого-то и наконец-то попытаться стать сильным самому. Долгое время Драко было противно от самого себя: жалкого подобия человека, сидевшего в клетке собственных страхов. От него нужно было избавиться, нужно было хотя бы попытаться быть таким, как гриффиндорский придурок, что вечно влипал в неприятности. И если это значило переступить через себя и свой преступно зажатый в излишней здравости рассудка, то мужчина был готов сделать этот шаг. Малфой не хотел, чтобы его сын становился Пожирателем, чтобы носил уродливое клеймо на запястье, что в последнее время часто ныло из-за созыва малых собраний, которые проходили чуть ли не каждую неделю. В этих сборищах принимали участие только приближённые семьи, одним из которых было и их семейство. Однако Драко это было на руку, ведь благодаря подобному стечению обстоятельств можно было не искать способ пробраться в одно из самых защищённых мест на планете. Его двери сами были открыты. Осталось только каким-то чудесным образом пролезть в подземелья. Волшебник долго ломал над этим голову и не нашёл способа лучше, кроме как самому стать доверенным лицом, которому было бы позволено беспрепятственно спускаться туда, где находился безликий пленник. Эти несколько месяцев, одних из самых тяжёлых и отвратительных в жизни Драко, мужчина много работал на Лорда и добился успехов. Поначалу его отец как-то настороженно отнёсся к активности сына, и слизеринец даже уже готовился использовать тысячу и одну отмазку, придуманных до этого, но, к счастью, прибегать к методам загнанного в угол зверька не пришлось. Люциус даже обрадовался такому рвению сына, у Драко сложилось впечатление, что отец только этого и ждал, а потому быстро привлёк к своей деятельности. Как оказалось, Люциус и правда был одним из тех, кто знал тайну расположения подземелий поместья Лорда, и даже был тем, кто был там не раз и не два. Поначалу отец ни слова не сказал про того самого пленника, но Драко на это и не рассчитывал. Мужчина усердно выполнял все поручения Люциуса, Лорда, который был им доволен, и лишь цель и мысли о сыне и матери не давали ему наложить на себя руки, ведь некоторые из заданий были настолько жуткими в плане общечеловеческой морали, что хотелось сжечь мир, созданный благодаря бездействию слабых и вероломству тех, кто сильнее. Драко пришёл к тому, от чего во время школы его спас профессор Снейп: слизеринец начал убивать. Все годы торжества несправедливости он мастерски избегал этого всеми возможными путями, но в один момент осознал, что по-другому заслужить доверие и получить доступ к подземельям у него бы не вышло. Какая ирония. Волшебник не мог спать по ночам, так как видел глаза всех тех неугодных правительству людей, чьи жизни он отнял, произнеся лишь два слова, что каждый раз гасили свет душ навсегда. Драко не мог простить себя за это, и даже хотел было всё бросить, ведь кто знал, что ждало его в конце пути, правда? Вдруг пленником был лишь какой-то магглорождённый, оскорбивший Лорда так сильно, что тот решил издеваться над ним до конца жизни — своей или заключённого? И тогда все эти убийства были бы… Нет, останавливал себя мужчина и бил со всей силы по лицу, нет, люди бы умирали, но более жестокими способами. Среди приближённых было слишком много садистов, для которых страдания жертвы были высшим удовольствием. Никто не хотел убивать обыкновенной Авадой. Где же красота, искусство, азарт? На все расспросы и насмешки особо неравнодушных Драко отвечал презрительным взглядом и холодной усмешкой, тем самым будто бы говоря, что он был на уровне, недосягаемом для всех остальных. Приходилось скрывать свои истинные мысли и чувства, благо, любимая маска держалась на нём подобно родному усталому лицу. Благо, она сдерживала разбитые осколки воедино. Наступил март. Драко насквозь провонял смертью. За всё то время, что маг мучительно следовал своей цели, от его рук умерло двенадцать человек. Каждый из них был его собственным крестражем. Один раз ему даже пришлось убить совсем ещё девчонку — пятнадцатилетнюю Шарлотту, что состояла в одной из маггловских группировок, достаточно плотно пробравшихся в волшебный мир. Она смотрела на него с ненавистью, с вызовом, до самого конца стояла твёрдо на ногах. И даже когда… И даже когда Драко направил на неё свою палочку, Шарлотта не дрогнула. Девушка лишь ухмыльнулась лихо и плюнула ему в лицо, насмехаясь. Напарник Малфоя уже хотел помучить её, чтоб она, мразь, место своё знала, но Драко опередил его, выпустив из палочки зелёный луч, навсегда заморозивший на устах Шарлотты дерзкую улыбку. Так похожую на ту, что когда-то была у него самого. Магглы стали собирать отряды против волшебников. Лорд сначала не придавал этому значения, но, когда на рейдах стали умирать Пожиратели, он решил действовать. Вот только то, что планировалось устранить за пару дней, растянулось на месяцы. Самой известной стала группировка «Железная воля», ни о лидерах, ни о базе, которой ничего не удалось узнать. Драко тяжело вздохнул, вновь осматривая отданные ему в распоряжение чертежи подземелий. Дарованные отцом несколько отличались от тех, что мужчина у него же и перерисовал несколько месяцев назад. Слизеринец грустно ухмыльнулся, осознавая, что ему бы не помогло ни зелье, ни карта, ведь подземелья, подобно волшебному лабиринту, меняли своё расположение каждый месяц, а благодаря клейму Пожирателя Лорд знал, кто находился в них. Какой-то замкнутый круг без малейшего намёка на выход. Однако Драко понимал, что сдаваться было слишком поздно и его путь шёл лишь вперёд, по трупам тех, что умерли по его вине. Стоило ли всё это того? Мужчине было трудно сделать первый шаг. Вроде для этого столько всего было сделано, но что-то мешало. Рядом с ним стоял проектировщик и одновременно тот, кто отвечал за подземелья, выжидающе смотрел на него, а Драко замер подобно каменной статуе. — В первый раз здесь? — скрипучим голосом спросил болезненного вида мужчина лет пятидесяти. — Заметно? — спросил Драко, вглядываясь в темноту, которую освещали лишь редкие факелы. — Нет, просто я запоминаю всех посетителей, и Вас здесь раньше не было. Меня известили, что Вы здесь по поводу нашего особого гостя, которым Лорд очень дорожит. Раньше приходили только Ваш отец и мистер Диксон, — сказал проектировщик. — Мистер Диксон? Разве он не работает в больничном крыле в Хогвартсе? — крайне удивился Драко, никогда не замечая за добродушным и слегка пугливым стариком признаков того, что тот мог быть опасен. — Работает, он же ещё и Лорду рассказывает про состояние дел в школе, — равнодушно протянул старик, ещё раз просматривая чертежи. — Так вот почему Он так редко там появляется. Я думал, мистер Диксон собирался на пенсию, — удивился Драко, чувствуя смутное беспокойство за сына. Как много колдомедик замечал, многое ли слышал и передавал Лорду? Однако если тот передавал всю важную информацию своему господину, то почему никто не схватил Кристиана Вайлда ещё до его побега? Какую же игру вёл этот Диксон и на чьей был стороне? — Собирался, но передумал. А вообще это не наше дело, отныне мы с Вами отвечаем за подземелья и тех гостей, что здесь остановились, — разъяснил проектировщик, несколько раз громко прокашлявшись. — Но я был бы с колдомедиком поаккуратнее. — В плане? — спросил Драко, удивлённый этим замечанием. — Почему вы так сказали, мистер?.. — Не доверяю я ему, — нахмурился мужчина, явно недовольным таким количеством вопросов со стороны нового напарника. — Можете звать меня Джоном. — Хорошо, но разве есть повод для сомнений? Вы же сказали о своих мыслях Лорду? — поинтересовался Драко, сделав первый шаг в темноту сразу же за проектировщиком. — Повод всегда найдётся. Однако в последнее время я всё чаще стал замечать его странное поведение. Но это не моё дело, Лорд сам всё знает лучше нас. Наше дело — подземелья. И лучше бы запомнить это, господин. Какое-то время они шли в тишине. Джон хоть и следовал пути, начерченному на бумаге, которую слизеринец успел уже изучить вдоль и поперёк, Драко всё равно потерялся. Он уже не понимал, откуда они пришли. Узкие коридоры сжимали со всех сторон, а низкие потолки давили если не физически, то психологически. Редкие факелы освещали несчастные клочки пространства, и иногда Малфою мерещились какие-то тени. Несколько раз Драко хотел даже останавливался, чтобы как-то успокоиться, или же спотыкался о неровности пола, но Джон не обращал внимания на напарника и продолжал идти вперёд с упорством поезда. — Вы сказали, что теперь мы отвечаем за подземелья. Неужели больше никто не может быть сюда допущен? — спросил Драко, не особо на надеясь ответ. — И разве Вам нужен помощник? — А вы не знаете? Я стар и немощен, мне нужно доверенное лицо для осмотра подземелий. Допущен может быть любой с позволения Лорда, — всё же ответил мужчина, резко сворачивая направо. — Да и гость заскучал, надо бы проведать. — Этот человек особенный? — спустя какое-то время подал голос Драко. Волшебнику казалось, что они шли уже несколько часов, а подземелья всё не заканчивались. Возможно, это действительно было так. — А как же, для него всё это и построено. А вы, господин, не много ли вопросов задаёте? — проскрипел Джон, резко останавливаясь и отрывая глаза от карты. — Дурная черта — любопытство. Прошу меня за это простить. Однако Вам не нужно волноваться, ведь я дал Лорду Непреложный обет о неразглашении информации. Как и мой отец. Как и Вы сами. Всё, что происходит в подземельях, в них же и остаётся, не так ли? — хмыкнул Драко, слегка наклоняя голову в бок. — Вы абсолютно правы, мистер Малфой. Будьте аккуратнее, Вам ещё предстоит проверить состояние гостя, — сказал Джон и, пройдя сквозь какую-то арку в стене, остановился. — Но я же не колдомедик, — удивился слизеринец, вставая рядом с проектировщиком. — А он сейчас и не нужен. Мистер Диксон уже навещал его несколько часов назад. Вам просто следует удостовериться в безопасности гостя. Видите в конце коридора факел? Нам туда, — проинструктировал его Джон. — Я открою дверь, а вы зайдёте внутрь. Ровно на пять минут я Вас закрою, но сам буду находиться рядом, поэтому не волнуйтесь. — Почему не зайдёте со мной? — задал вопрос Драко, когда они уже почти подошли к стене, на которой одиноко висел факел. Потайная дверь? — У меня нет подобных инструкций, я лишь проектировщик и проводник. Будьте осторожны, — напоследок сказал Джон перед тем, как достать ключи, засунуть их в известную только ему скважину и открыть проём в стене. Драко даже не успел собраться с духом, когда проектировщик толкнул его вперёд, видимо, уже не в силах терпеть рядом нового болтливого напарника. Когда каменная стена буквально заросла у него на глазах и вообще перестала быть каменной, а превратилась в какую-то мягкую субстанцию, и Малфой остался разделён ею от уже привычного пространства, лёгкая паника и предвкушение, граничившее с страхом, накрыли его. Мужчина уткнулся лбом в это нечто и провалился вперёд, не удерживаемый твёрдой поверхностью. Он смотрел себе под ноги и понимал, что пол был сделан из такого же материала, который мужчина относительно чётко видел, а значит, в комнате был не один источник света. Затем его взгляд начал блуждать по соседним стенам, которые совершенно не отличались от той, что холодила собою его внутренности, что были готовы вот-вот взорваться. Драко медленно развернулся, не замечая буквально ничего. Только серые мягкие грани куба, в котором сейчас было двое. Не было ни туалета, ни раковины, ничего. Тогда как же пленник справлял нужду? Не прямо ведь здесь? Человеческими выделениями не пахло, значит, всё необходимое появлялось только тогда, когда в этом была потребность? Затем взгляд Драко наткнулся на сгорбленную фигуру в самом тёмном углу комнаты. Незнакомец всё это время наблюдал за ним. Его жуткий пристальный взгляд буквально пожирал Малфоя. — Осмотрелся? Ну и как тебе мои роскошные пенаты? — раздался хриплый тихий голос — человек явно давно ни с кем не разговаривал. Тогда почему удостоил его, Драко, своим вниманием? Волшебник чувствовал, что что-то было не так. — Нравится? — Кто вы такой? — напрямую спросил Малфой, вжимаясь в стену и вновь падая, утопая в этой непонятной субстанции. — Ну, не знаю. Столько возможностей кем-то побыть. Я бы хотел быть гиппогрифом, знаете, кто это? — спросил пленник, и чувствовалась в его вопросе такая явная издёвка, что ответить на неё хотелось неимоверно сильно, но Драко сдержался, осознавая, что ему не пятнадцать лет, чтобы вестись на подобное. — Боишься? — С чего бы это? — тихо прокашлявшись, спросил мужчина и выпрямил спину настолько, насколько это было возможно. Слизеринец пытался убедить себя в том, что перед ним сидел обычный человек. Да уж, очень обычный, раз ради него Лорд отстроил огромные подземелья. — Врёшь, — сказал пленник, а затем, в считанную долю секунды, сорвался с места и, чем-то звеня, рывком побежал на застывшего от неожиданности Драко. Однако незнакомца что-то дёрнуло назад и он, зло прошипев себе что-то под нос, упал на пол и чуть ли не ушёл под него, если бы не субстанция, которая мягко вытолкнула его наружу. Малфой уже хотел было проверить состояние пленника после падения, но его нарочито громкий смех, разрезавший тишину, заставил Драко слегка подпрыгнуть на месте. — Чёртова коробка. Даже голову разбить нормально нельзя. На худых ногах у пленника были кандалы с длинными цепями, что тянулись от дальней стены. На человеке мешком висели штаны и футболка непонятного грязного цвета, а лицо закрывали длинные чёрные волосы. Драко боялся к нему подойти, боялся получить ответ на свой главный вопрос о личности этого несчастного узника. Сердце бешено билось, руки тряслись, и глаза лихорадочно впитывали образ пленника. Когда тот резко сел, и водопад волос упал ему на плечи, Драко вздрогнул, но на этот раз не отшатнулся назад, а сел на корточки, пытаясь в этом полумраке выцепить хоть какие-то черты. Затем пленник тонкими поцарапанными руками начал нервно убирать волосы с лица, открывая вид на бороду, доходившую до груди, острые болезненные скулы, нос… Невозможно. Этого не могло быть. Малфой не мог поднять глаза выше, боясь расплакаться, боясь узнать правду. Между ним и узником было чуть больше метра, но по неведомым причинам этого расстояния совсем не чувствовалось. — Посмотри на меня, хорёк, — прохрипел пленник. — Посмотри, и пусть это будет последним, что ты увидишь в своей никчёмной жизни. Прохрипел, а затем, схватив Драко за руку, неожиданно сильным жестом притянул к себе, уронил на спину и принялся душить. Странно, но они не начали проваливаться вниз. Однако времени на размышления о сущности окружавшей их материи у слизеринца не было — в голове пульсировало от недостатка кислорода и высокого давления, что переживала его черепная коробка. Малфой вцепился в чужие запястья, пытаясь отодрать их от своего горла. Спустя какое-то время у него это получилось по вполне понятным причинам: пленник был намного слабее его физически из-за всех условий, в которых он провёл больше десятилетия. — А-ха-ха, — навзрыд засмеялся скинутый мужчина, лежа на спине. — Сука, как же я вас всех ненавижу. Ненавижу, но убить не могу. Ни вас, ни себя. Это просто, блять, картина маслом. Чего припёрся, Малфой? Твой отец наконец-то сдох? Ну же, порадуй старого знакомого приятной новостью. — Ты… Ты… — хрипел Драко, разминая горло, на котором, скорее всего, останутся следы. — Невозможно. Я видел твоё тело. Все его видели. — Хорошо Волдеморт вас обманул, не так ли? Заменил память всем тем, кто хоть что-то мог видеть в том проклятом лесу, многих даже отправил на верную смерть несколько позже, не находишь это забавным? Чувствуешь, как земля из-под ног уходит? Хотя, возможно, это дурацкий пол, который здесь только для того, чтобы я не разбил свою голову об него. Змеелицему ублюдку же нужен свой крестраж. — Мерлин… — Поверь, он здесь точно ни при чём. Здесь только я, Гарри, чёрт возьми, Поттер, мальчик, который никак не может сдохнуть. Нет, интервью не даю. Даже если очень попросишь. Фото тоже, увы и ах, фотогеничностью обделён с рождения, — саркастично прокомментировал Поттер односложность речи бывшего однокурсника. — Ты… — Ты никогда особым интеллектом не отличался, но со временем совсем дурным стал? Даже двух слов связать не можешь. Я разочарован, Малфой, — сказал Гарри, качая головой из стороны в сторону и смотря на него как на умственно отсталого. — Ты жив, — прошептал Драко, пялясь на того, кто считался мёртвым все эти проклятые годы, на того, кого уже сам похоронил вместе с надеждой, которая робко таилась внутри него. — Наблюдателен как никогда, похлопал бы, да не хочу, — оскалился Гарри, поднимаясь с пола. — Эй, Джон, забирай его отсюда! Иначе я его убью! А потом отберу его палочку и воткну себе в шею! Слышишь, Джон?! — Он откроет дверь через несколько минут, — наконец-то выговорил целое предложение Драко, тоже вставая на ноги. — Поттер, ты… Ты хоть понимаешь, что хоть значит твоё существование?! — Существование Волдеморта оно значит. Малфой, слушай, убей меня, а? Если в тебе хоть капля адекватности осталась, убей. Умоляю, убей. Ты хочешь, чтобы я на колени встал? Так я встану, только закончи эту дурацкую трагикомедию, — как безумный говорил Гарри, блестя зелёными глазами, которые Драко уже и не надеялся увидеть вновь. — Ты же все наши школьные годы только этого и добивался. Поздравляю, сегодня твой счастливый день. — Нет, — прошептал слизеринец, отступая назад и прячась за спавшими вниз волосами. — Сука ты, Малфой. Хорошо тебе живётся, чёртов Пожиратель? Эй, Джон, ты же слышишь всё, выпускай его уже! Катитесь к своему господину, ублюдки, — сплюнул Гарри, разворачиваясь спиной и собираясь вернуться на прежнее место. В этот самый момент Драко чётко осознал, что его бездействие будет страшнейшей ошибкой в его жизни. Он и так их за тридцать с небольшим лет совершил достаточно ошибок, ещё одну ему нельзя было допустить. На принятие решения ушла доля секунды, которая для Драко прошла в замедленной съёмке. Мужчина резко выставил руку вперёд, зацепился трясущимися пальцами за костлявое плечо Гарри и, развернув его к себе, сам подвинулся ближе, так, чтобы его дрожавшие губы были напротив чужого бледного уха, погребенного за толщей черный грязных волос. — Жди, — прошептал Драко уверенным голосом, а сам трясся, как последний сухой лист на голом дереве перед затяжной зимой. В следующее мгновение Малфой отпрянул от нахмурившегося мужчины, который явно не ожидал подобного трюка. Однако, как только дверь начала открываться, Гарри сделал безразличный вид и медленно зашагал к стене на своё привычное место, не удостоив Джона ни взглядом, ни саркастичным замечанием. Весь следующий вечер Драко не мог себя успокоить — зелья не помогали. Волшебник закрылся в своей комнате, не пускал даже взволнованного Хэппи, лежал на кровати и смотрел в потолок не мигавшими глазами, которые возбуждённо блестели от осознания того, что Гарри Поттер действительно был жив. Сколько лет Волдеморт скрывал его существование в этих подземельях? С самого начала или же позже? Когда узнал, что Поттер был его крестражем? Когда, как?! Вопросы роем разъярённых пчел носились в его мозгу хаотично, причиняя странную боль, от которой Драко получал какое-то извращённое удовольствие. Даже температура поднялась. Мужчина прикрыл глаза, чувствуя, как слёзы заливались в уши. Гарри, чёрт возьми, Поттер был жив, и Драко собирался его спасти. Мужчина перекатился на бок, подтянул ноги к груди и обнял себя руками, чувствуя холод. Внутри него бурлила лава, бурлила, нещадно выжигая страхи и сомнения. Он, Драко Малфой, спасёт этого шрамоголового идиота. Во имя мира, в котором детям не нужно будет убивать, дабы спасти собственные жизни. Его сын не станет убийцей. Мужчина не позволит этому случиться. Этой ночью Драко поверил в то, что их история может закончиться счастливо.

***

— Лео, сколько раз я просила тебя не выслеживать Пожирателей? — сквозь явно сдерживаемый гнев прорычала девушка, с силой сжимая худые плечи своего подопечного. — Ты ещё даже не член «Железной воли». — Разве я в этом виноват? Я давно говорю, что готов. Разве не я две недели назад вывел вас на того парня с татуировкой? — раздражённо спросил мальчик, слегка наморщив нос. — И мы тебе очень благодарны, поверь, но тебе ведь всего лишь одиннадцать лет, ты ещё ребёнок, — уже спокойнее сказала девушка, отпустив плечи Лео. — А ты ещё подросток, тебе же всего пятнадцать, а уже скольких Пожирателей уложила. Линда, я тоже так хочу! — воскликнул мальчик, с силой топнув ногой по полу. — Вот именно поэтому ты и не можешь пока к нам присоединиться, — ответила на его выходку Линда, выразительно взглянув на чужую ногу. — Я не хочу потерять тебя, понимаешь? Да и твой брат с меня шкуру спустит, когда вернётся. — Да пошёл он, даже на каникулы не приехал, может, Ал больше вообще не появится в нашем приюте, — поджал губы Лео, вновь почувствовав болезненный укол в районе груди. — Ты же знаешь, что его фактически усыновили, он вообще не должен к вам ездить, но делает это. Ты сам говорил, что старик увёз его далеко-далеко, у него там новая семья, школа, но Ал не забыл о тебе, поверь, просто у него сейчас сложный период, видимо, да и у нас зима выдалась сложной. Сколько наших погибло из-за облавы? — тихо спросила Линда скорее себя, с горечью на языке произнося эти слова. — Он приедет, я знаю. — Почему тогда и меня не забрали? Разве я ему не брат? — сиплым голосом спросил Лео, еле сдерживая слёзы, но уже чувствуя тугой объемный комок в горле. — Мелкий, не задавай вопросы, на которых нет ответов. Подожди лета, а там уж и Ал приедет, немного осталось. А теперь иди домой, миссис МакДроувелл, наверное, опять тебя потеряла. — Да понял я, уже бегу, — буркнул Лео, крепко сжав кулаки. — И я всё равно стану одним из вас, только вырасту немного и всё. Мне этим летом будет уже двенадцать, если что. — Иди уже, только проверь, чтоб хвостов не было, — напоследок сказала Линда, глядя на сгорбившегося ребёнка, что уж очень хотел стать взрослым. — Не дурак, знаю. — Как раз-таки дурак, а потому и переживаю, — прошептала себе под нос девушка, тяжело вздыхая. Вот бы Лео никогда не вырастал, а то чувствовало её сердце, что тот точно найдёт себе проблемы на пятую точку.

***

— Мисс Стоун, мистер Трент, вы знаете, почему вы здесь? — обманчиво мягко спросил Эдвард, попивая ароматный мятный чай, который в кружках стоял и у его собеседников. — Как вижу, ответ отрицательный. Недавно ко мне обратилась ваша общая подруга, мисс Аббот, с просьбой помочь ей разобраться в ваших весьма непростых межличностных отношениях. Она боится за вас, ваши стычки видят и другие профессора и студенты, поэтому вам, мисс Стоун, уж явно будет неприятно, если это дойдет до директора. Да и вас, мистер Трент, медалью за это не наградят. Мисс Аббот настаивала на своем присутствии на данной встрече, но я не согласился на это из вполне разумных соображений: по большому счёту ваша неприязнь к друг другу её совсем не касается. Поэтому спрошу ещё раз: вы знаете, почему вы здесь? — Он плохо влияет на Лиззи, я не хочу, чтобы они общались, — буркнула девочка, поджав губы. — С кем Элизабет общается не твоё дело. Ты её нянька, что ли? — насмешливо спросил Уильям, изогнув дугой бровь. — Личный телохранитель, который следит за тем, чтобы всякая шваль не приставала, — парировала Эмилия, злобно зыркнув на своего давнего оппонента. — Чего?! Это я — шваль?! Да ты сама прибилась к Элизабет, аж смотреть жалко, сама из себя ничего не представляешь, а к ней лезешь, — сквозь зубы прошипел мальчик, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. — Это я прибилась? Я лезу?! На себя посмотри, придурок! Из-за тебя она стала пропускать уроки, за это её ругают преподаватели, даже к мисс Ширли чуть не отправили, я еле её отмазала. Тебе всё равно, ты же чистокровный, а нам приходится зубами землю грызть, чтобы хоть как-то выжить! Ну не придёшь пару раз, ничего же не случиться, а нам даже за опоздание на пять минут наказание назначают, — тараторила Эмилия, красная от злости и обиды. — Я её не заставляю этого делать, Элизабет сама хочет. Видимо, ей настолько опостылела твоя компания, что она даже с уроков готова сбежать, только бы с тобой не видеться, дура ты эдакая, — так же быстро высказался Уильям, уже готовый пустить в ход палочку. — Лучше оставь её в покое, может, она даже в люди выбиться сможет. — Да как ты смеешь, ушлёпок мелкий?! Чтоб тебя соплохвост во все дыры… — Мисс Стоун, не выражайтесь, вы же в школе, — попросил Эдвард, но его слова потерялись в чужих оскорблениях, которые даже и не думали заканчиваться. — Сразу видно, где ты и твоя бабка живёте, нахваталась всякого и ещё спрашиваешь, почему Элизабет ко мне уходит. Да с тобой общаться невозможно, ты даже не следишь за тем, что из твоего рта выходит! Чёртова грязнокровка! — Мистер Трент, сядьте, успокойтесь, не обязательно разбрасываться подобными выражениями, — сказал Эдвард, вновь попытавшись призвать молодые умы к спокойствию. — Да, я грязнокровка, и что? Я горжусь этим, поганый ты кусок дерьма! И живём мы с бабушкой уж явно лучше, чем ты в своём особняке, где никому нет ни до кого дела. С родителями видишься только по праздникам, когда им тебя выгулять надо, да? — кричала Эмилия, вскочив на ноги вслед за Уильямом и так же хватаясь за палочку. — Силенцио! — воскликнул Эдвард, чей мозг уже взрывался от выслушивания взаимных нападок двух полоумных подростков. — Сядьте, пожалуйста, на свои места и успокойтесь. Решение не приглашать мисс Аббот было явно правильным, а то она бы очень расстроилась, зная, как два небезразличных ей человека друг друга называют. Сейчас я сниму заклинание, вы выпейте чай и больше не будете поливать друг друга грязью, я понятно объясняю? Отлично. Дети, всё так же пронзая друг друга взглядами, сели обратно и принялись пить мятный чай, стараясь выровнять дыхание и подскочивший пульс. Сколько же в них было неприязни друг к другу, сколько претензий и непониманий — Эдвард смотрел на эту трагикомедию и разве что за голову не хватался. — Взаимными оскорблениями вы ничего не добьётесь, вам нужно принять тот факт, что мисс Аббот нравится общаться с вами обоими, а вы заставляете её переживать. Разве так поступают друзья? Ей переживаний из-за мистера Олливандера хватает, а тут вы ещё. — А чего за него переживать? Нормально с ним всё, — недовольно пробубнил Уильям, делая ещё один глоток ароматного чая. — Тебе не понять. Он — наш друг, но уже очень давно с нами не общался. Ходит, словно тень какая-то. Мы обе за него переживаем. Лучше бы с ним поговорили, мистер Сакс, — сказала Эмилия, до этого большим глотком выпив всю жидкость. — Не могу с этим не согласиться, ему точно нужен мозгоправ, — лениво протянул мальчик, на которого явно начало действовать успокоительное. — Трент, заткнись, а, и так тошно, — буркнула девочка, тоже почувствовавшая на себе эффект чая. — Что вы нам подсыпали? — Дорогая моя, это всего лишь лёгкое успокоительное, оно вам обоим явно нужно, — пояснил Эдвард, улыбаясь своей фирменной улыбкой. — Отныне вы каждую неделю будете ходить на сеансы терапии, иногда я буду приглашать и мисс Аббот, но только тогда, когда буду уверен в том, что вы умеете себя контролировать. — Мы всеми способами стараемся видеться как можно меньше, а вы решили заставить нас каждую неделю встречаться? — высказала недовольство Стоун, зевнув. — Ты сегодня явно в ударе, раз говоришь хоть какие-то толковые вещи, — ухмыльнулся Трент, оголив ровные белые зубы и буквально расплываясь в кресле. — Упс, кажется, зелья в чае больше, чем нужно. Советую вам сейчас же пойти в комнаты и хорошо поспать. Надеюсь, дойдете до гостиных без проблем? Я могу проводить, если необходимо, — мягко сказал Сакс, с интересом наблюдая за сонными учениками. — Всё в порядке, я уж точно дойду, — пробубнил чистокровный, медленно поднимаясь на ноги. — Я тем более, — вторила ему девочка, вставая с кресла несколько быстрее. — Хорошо, тогда жду вас через неделю в это же время. Не забудьте закрыть за собой дверь, — чуть ли не пропал Эдвард, отпивая несколько глотков из своей чашки. Через несколько часов после ухода своих подопечных мужчина, проверив эссе учеников, решил навестить свою старую знакомую, Гермиону Грейнджер. Как жаль, что она так и не догадалась, с кем она всё это время мило беседовала. А с другой стороны, это значило, что он хорошо делал свою работу. Волшебник поправил волосы, подтянул галстук, ранее ему ненавистный как необходимый элемент школьной формы, и направился к её комнате.

***

Кристиан, сидя на террасе загородного дома, вспоминал, как несколько месяцев назад он, отпив из маленькой бутылки приготовленное мисс Гуг оборотное зелье, в сопровождении мисс Хоуп, одной из Сопротивления, летел во Францию на самолёте. Это не был его первый полёт на подобном устройстве, но юноша с каким-то детским восторгом ждал этого. Адреналин бурлил в крови, его искали все, кому было не лень, и это чувство погони вызывало не то, чтобы страх, а восторг. Он был свободен. И когда он вышел из аэропорта, вдохнул доселе незнакомый французский воздух, улыбка сама по себе появилась на его лице. Было так хорошо, что больно. Сейчас, по прошествии уже нескольких месяцев, Кристиан смотрел на прекрасное звёздное небо и вспоминал о своих маленьких друзьях, надеясь, что с ними всё было в порядке. О себе он не переживал о слова совсем: его приняли в Орден, с опаской, с проставлением к нему надзирателей, но приняли. И теперь Кристиан жил в доме на юге Франции вместе с Флёр Делакур и Биллом Уизли, побитыми жизнью людьми, что с небывалым упорством всё ещё верили в то, что Сопротивление сможет победить. Что ж, Вайлд тоже потихоньку начал в это верить, верить в Альбуса и в каждого, кто был к этому причастен, начал верить в самого себя. А на небе ярко горели звёзды, наблюдавшие за всем тем безумием, что происходило внизу. Горели как сердца всех тех, кто отказывался сдаваться на произвол судьбы.