Методика воспитания дракона от тёмного

— О, Хаос, — прошептала Алиса, с высоты ветки глядя на вертящихся вокруг дерева трёх больших и странных животных. Твари громко тянули воздух, принюхиваясь, иногда задирали головы и ждали, пока дичь спустится сама. Оказавшись в лесу, она совсем не думала, что местные обитатели выше двух метров в холке, сизо-фиолетового цвета, так ещё и не просто чуют добычу за сотни метров, но и сбегаются кучами. И не скажешь, что медведи, об этом можно догадаться разве что по словам учителя. — Он точно хочет меня убить… сначала виверна, теперь они. Поначалу прибежал один, она уже подбирала нож и готовилась читать заклинание защиты, когда раздался шум, отовсюду заревели другие особи, и выбора не осталось. С добрый десяток зверей сначала собрались, потом передрались, и теперь всего трое из них остались выжидать и отпугивать новых, почуявших запах мяса. В такие моменты больше всего Алиса недоумевала, как можно неосознанно замораживать комнаты, но когда надо — не мочь даже лапу к земле приморозить. Задача была бы плёвой, если бы получилось поразить их мозги, но точечные посылы энергии сложны, верно? — Помереть от голода и жажды или в зубах и когтях? Голод и жажда частенько преследовали дома, сознание вечно топил страх, кошмары преследовали во снах и наяву, а каждый новый день приносил лишь боль. Старшую принцессу никто не любил. Похоже на неприятную сказку. Родилась однажды всеми любимая девочка, красавица с чистыми зелёными глазами, принцесса королевства с улыбающимися людьми. Её любили и оберегали, пока несчастье не ступило на порог — мать, королева погибла, проткнутая ножами недоброжелателей, прячущихся за масками верности, и в тот час же всё переменилось: убитый горем король возненавидел всё живое. И улыбки исказились. В один миг весь мир вокруг перевернулся, отзеркалился, стал отвратительным. Слова сочились ядом, губы растягивались в оскалах гиен, нежные руки больно задевали и били, а вся любовь обратилась в злобу. Однажды на порог отвратительного цирка, зовущегося королевством скорби, ступило ещё большее несчастье: женщина очаровала безутешного короля, рубящего головы изменников. Добрые глаза той женщины обещали счастье и радость всем, возвращение необходимого спокойствия, и вскоре её все полюбили, потому что она всех любила. На голову женщины опустили венец, её чрево исторгло новую принцессу и… О старой все должны были забыть. Её требовалось оставить в пыли заброшенной комнаты, сломанных игрушек и мрачных стен, но так просто никогда ничего не заканчивается. Сказка не начинается заново, страницы перелистываются, но старые не забрасываются, не исчезают, к сожалению. Глядя на тварей внизу, Алиса остановила руку напротив сердца, слушая бешеный стук, отдающийся во всём теле. Как же глупо считать, что страха нет. Он есть, никуда не делся, разница лишь в том, что даже умереть от зубов и клыков предпочтительнее, чем вернуться в ту дурную сказку любящего страдания писателя. Мать зарезали как свинью на убой, как можно зваться Драко и так просто умереть?! Лишиться жизни сразу, потеряв бессмертие из-за родов! Обречь свою кровь на муки, вынуждать выживать, каждый день бороться, пить воду из луж, когда не пускали в кухню, когда морили голодом, запирали в комнате на дни, а то и недели. Запирали в надежде, что когда откроют — там останется труп. Она, конечно, быстро нашла способ выбираться, воровала еду, когда удавалось пробраться мимо стражников и поваров. А когда нет — да, пила из луж и мисок для коней, потому что колодец во дворе часто закрывали тяжёлой плитой. — Да что б вы сдохли, — не раз говорила она мачехе и всем окружающим, кроме отца. А потом лелеяла отбитые руки и вспухшие от пощёчин щёки. Хуже возвращения в тот ад нет ничего, и это единственное, что пугает, единственное, что вынуждает совать руку в клетку и сцеплять зубы, терпеть боль — всё, лишь бы стать сильнее. Для этого надо подставиться под зубы зомби? Давить на него руками, взглядом, собой, тем, что Дик называет волей, а ей кажется безумием, потому что иначе и не назовёшь. Что, как ни безумие заставляет наваливаться на мертвеца, затыкать ему рот собственными руками и душить, душить, душить, терпя боль от сжимающих челюстей, душить, пока он не признает, не послушается, не подчинится. Пока воля не станет достаточной. Для силы нужно зайти в клетку и посмотреть в зубастую пасть смерти? Выгрызть, подобно животному, право на существование? Убить трёх медведей? Ловить и резать на алтаре людей? Да пусть хоть армия, было бы достаточно сил и знаний, всё, любая опасность, только бы не возвращаться в тщедушное, слабое детское тело принцессы, насквозь зависимой от ненавидящих взрослых. Казалось бы, что понимает ребёнок? Но Алиса знала, что угрозы стоит ждать отовсюду — чай, вода, еда на столе, особенно та, которую приносит в комнату новая няня, служанки, гребни и заколки, а ещё некоторые придворные и слуги, кони, оружие, собаки и… люди. Каждый человек при дворе представляет опасность — это правило, спасающее жизнь. Дверь на ночь надо запирать, подпирать и блокировать, окна лучше задвинуть шкафами, и не важно, сколько времени и сил на это уйдёт. Избегать людей. Быть настороже и не подпускать к себе горничных, особенно няню. Держать дистанцию с мастерами. А если болит живот — во дворе растёт несколько видов сорной травы, хорошо унимающих боль, помогающих пищеварению и немного выводящих вредоносные вещества. В библиотеке много книг — о ядах и противоядиях тоже, но что по силам сделать ребёнку? Только защищаться и носить в кармашке пару листиков на случай, если станет плохо. В мире, где каждый враг, а союзникам отрубают головы — как первой доброй няне, казнённой три года назад, ты можешь видеть только бесконечную ненависть и злобу, а ещё жутко бояться следующего дня, а в перспективе — будущего. Ведь дальше только хуже. Всё, что случилось после шага в неизвестность — за дверь в библиотеку Сириль, как один большой шанс вырваться и что-то изменить. И не важно, что для этого придётся сделать — Дик и рядом не стоит со страшным отцом или мерзкой мачехой. Как и мишки под деревом милее младшей сестры. В итоге Алиса выдыхает, отсчитав уже третий час, разминает онемевшие ноги, подбирает нож и на мгновение зажмуривается. Если для силы надо убить — пожалуйста. Столько жизней, сколько нужно. Но второй раз становиться зависимой, надевать ошейник, запираться в клетке и смотреть снизу вверх на существо выше — нет. Лучше уж сдохнуть, если во всех мирах нет судьбы приятнее. Изо рта стелятся негромкие слова, укладываются зримыми для магов конструкциями, формируют щит, а когда заканчиваются — по сети проходит дрожь, искры. Это единственное, чему научил Дик, как исключению на всякий случай. Алиса приподымается, поджидает и прыгает вниз — метров шесть, не больше. Медведи не достают, поднявшись на задние лапы. Расчёты подводят — один из них сдвигается, но ей везёт — он с нужной стороны. Пальцы одной руки скользят по шерсти, пытаясь ухватиться, а нож в другой полосует, вызывая в животном рёв боли и бешенства. Это сильно тормозит падение, смягчает, а щит выдерживает удар лапой повернувшегося зверя. Глаза, голова, шея — единственные места, где длины лезвия хватит для достаточного урона, не нужно учиться или тренироваться, чтобы знать такую простую истину — ранение в голову и сердце быстро убивает. Алисе приходится упасть под весом силы удара медведя, ноги не выдерживают, а другие уже бегут к ним, времени не остаётся, да и выбора, кроме как пойти в лоб и ранить единственным возможным из такого положения образом, тоже. Она бьёт ножом под челюсть, острое лезвие прорывает мохнатую шкуру, и на какое-то время она теряется, не зная, что делать. Успевает перевести щит за спину за мгновения до смертельного столкновения, под давлением на поле движется вперёд, втыкает нож глубже, но не может никак защититься от полосующего удара когтями спереди. Вскрикивает, шипит и стонет сквозь зубы, но не отступает, а из глаз текут слёзы — глупая телесная реакция, от которой не удалось избавиться ни в замке, ни здесь. Руки погружаются глубже под челюсть. Большой щит не такой крепкий, чтобы стоять вечно, он принимает толчок за толчком, животные беснуются и ревут, пробиваются — времени мало. Алиса чувствует ослабевающее дыхание у самого лица — напор прижал совсем близко к полумёртвому зверю, заливающую руки горячую кровь, он ещё раз замахивается, но так и не попадает, не успевает укусить — быстро ослабевает. И жизнь в крупных глазах гаснет. Всплеск энергии, сила льётся и заполняет резерв, втягивается — куда больше, чем от того мужчины на алтаре, настолько, что опустошающийся из-за поддержания щита резерв наполняется до краёв. И она хватает тяжёлую голову, поддерживает, пока туша оседает, посылает энергию вместе с волей, вместе с выдохом, громким приказом загнанного в угол сознания: — Вставай и сражайся за меня! Перегрызи их всех! Сила бьёт вместе с давлением, душит, как тогда прикованного зомби, подавляет, подчиняет полностью и вместе с тем истощает душевные силы. Оседая на землю, Алиса глядит на взводящегося на лапы мертвеца, уверенная, что это точно послушная марионетка. Не та, нитки которой нужно дёргать, а вполне самостоятельная. Медведь нападает молча — зомби не дышат, какие-то звуки выходят из лёгких остатками кислорода, но на том и заканчиваются. Он бьёт когтистыми лапами, бросается и хватает челюстями, разгорается животная драка — жестокая и беспощадная, но у мертвеца есть большое преимущество — отсутствие жизни, вернее неспособность умереть, и полная нечувствительность. Алиса не в силах подняться — всё дрожит, как после драки в клетке, в голове боль, а пальцами не получается сжать нож. Всё скользкое от крови, руки в ней по локти, одежда тоже запачкалась, в ушах звон, а в глазах плывёт. Истощение накатывает уже привычным и ожидаемым постэффектом. Поэтому на всплеск боли голова поворачивается медленно. Мозг не сразу соображает, а уши долго игнорируют хруст собственного плеча, утробные рыки довольного животного. На шум и запах пришли другие. Алиса кричит — не сдерживается, сжимает нож непослушными мгновение назад пальцами и засаживает остриё прямо в глаз. Протыкает глазницу и проворачивает, со всей силы стискивая челюсти, проникает им так глубоко, как только позволяет длина лезвия. Боль заполняет сознание нестерпимым чувством. Вообще-то не впервой, ей не раз приходилось терпеть. И, наверное, хорошо, что рука остаётся на месте — кровотечение немного, но слабее. — Дик! — зовёт, надеясь, что тот отреагирует быстро и откроет портал. — Дик! Согнув голову, хмыкает — не повезло. И кровь на одежде не медведя — он ведь полоснул когтями, как это так, не сразу почувствовала… Зато сейчас всё и сразу. А ещё нога. — Сдохни, — просит, одной стороной поглощая энергию только что убитого, а целой рукой направляет волну чистой некротической энергии в медведя, вцепившегося в икру. — У-у-у, просто, чёрт возьми, сдохни! Сдохните все! Вы не можете меня убить! Я не умру! Но мысли путаются, а вокруг разливается Смерть. Будто обрётшая разум сила поглощает всё живое, растёт и множится, впитывая больше и больше энергии. Алиса уже лежит на спине — голова кружится от кровопотери, раны уже почти не болят, да и уши не слышат. Перед глазами лишь небо, видное сквозь листья, и простая мысль: «Хочется полетать». Когда лицо Дика загораживает свет — она уже почти ничего не различает, даже пятен синевы. За слепотой следует темнота. Когда открывает глаза в следующий раз — немного удивляется — вокруг тот же лес. Мёртвые медведи вповалку разбросаны по небольшой полянке, клочку без растительности чуть большему, чем обычные промежутки между столбами деревьев. — Вот, дьявол, — произносит одними губами, наблюдая над собой грудь и голову учителя. Дик хмыкает, будто польстившись, немного шевелит затёкшими ногами, Алиса это чувствует под головой и совсем не понимает, что за чертовщина произошла. — Дьявол… — Что? Я сказал, одного медведя, зачем мне десять? — Почему я не чувствую тела? — шепчет сухими губами, и он приподымает ноги, а вместе с ними её голову, и подаёт воду, отвечая на вопрос: — Потому что иначе будешь ныть из-за боли и тревожить раны. А я только сопоставил кости на ноге. Пока пьёт удерживаемую им фляжку, смотрит на упомянутую конечность — из-под разрезанной вдоль штанины видно место стыка, красный шрам сомкнутой кожи, следы зубов и приставленные рваные края. Похоже, он и правда поигрался, пытаясь вернуть всё в норму. Плечо выглядит получше. Во всех смыслах, ещё и потому, что видеть его чётко и ясно не получается — голова не поворачивается. — Не мог не обратить внимание, — говорит Дик, затрагивая вообще постороннюю тему. — Ты кого угодно поминаешь, хоть Хаос, хоть чёрта, хоть дьявола, а бога ни разу. В мире, где ты жила, нет богов? — Есть, — шепчет уже более ровным голосом, послушным. — Целый пантеон. Я раньше очень много молилась, надеялась, они мне помогут, спасут, я… искала защиты и надежды. А потом Хаос рассказал, кто они такие на самом деле. — И кто же? — Паразиты. Мерзкие пиявки, присосавшиеся к человечеству, требующие почитания, но совершенно равнодушные к молящимся. — Думаешь, это проблема бога? Она не понимает его слов. — Да, боги именно такие и есть. Как думаешь, рассматривая обворованную жертву и вора, кто из них виноват? Алиса видит очевидный ответ, но молчит, размышляя над правильным. Виноват вор, разве нет? Но, похоже, нет. — Жертва сама виновата в том, что стала жертвой, вор воспользовался её беспечностью, слабостью или наивностью. Кто сказал, что боги должны исполнять желание каждого из своей паствы? Люди это придумали и веруют, но сами боги невиновны в человеческом заблуждении. — Но иногда они помогают. — Вор тоже не крадёт у каждого. Одних он жалеет, других опасается, а третьих просто пропускает мимо. — Он выбирает побогаче? — И боги тоже. А в других случаях им скучно, интересно, весело, просто хочется что-то сделать. Не стоит искать большого смысла в их выборе, кому помочь или дать благословение. Это не значит, что тебе не повезло или ты не представляешь ценности. Ищи проблему не в этом, а в том, что хотела их помощи. — Это говорит о моей слабости, да? — Ты так считаешь? Я просто не люблю, когда люди ищут защиты у бога, переносят свои проблемы на других и перекладывают ответственность за свои неудачи. — Тогда это покажется нытьём и попыткой оправдаться, но меня пытаются убить с пяти лет, а издеваются с трёх. Всё, чего я хотела от них, это небольшой помощи, маленькой надежды, веры, что завтрашний день не убьёт. Мне хочется ненавидеть их за то, что не способны оправдать надежды одного маленького ребёнка, хочется убить, потому что таким богам не место в системе правления. — Но… Это сделало тебя сильнее, разве нет? — задаётся вопросом Дик. — Слышала когда-то фразу? «Что не убивает — делает сильнее». Люди, что тратят время на молитвы, вместо того, чтобы встать и что-то изменить, что ищут оправдания вместо действий и ноют — вот, чего я не могу терпеть. И сам тем же грешу. — В часовне мне не грозило столько опасности, — вспоминает, как первый раз туда пришла. — Никто не убьёт перед ликом господним. Святые девы старались меня не замечать, а никто из родных не находил в длительных молитвах причины для порки или наказания. Сначала я не молилась, просто сидела перед статуями, а потом… слова быстро запоминались. Но я никогда особо не верила в их помощь, только злилась. Я всегда злилась. На себя, на мать, на отца, слуг и придворных, предков и богов — на всех. Бесконечная злость не давала опустить руки, заставляла искать способы, учиться на ошибках и книгах, а ещё запоминать закономерности. — Во всём нужно винить только себя? — Так ты далеко не уедешь, — поучает тот. — Знаешь, как делаю я? Учитываю ошибки и пытаюсь придумать метод предотвратить их в следующий раз, но виню других — иногда получается стребовать компенсацию. — Нечестно. — А жизнь честна? — Нет. — Ну, вот и забудь о подобном. Запомни, важно только личное благо, сделай ради себя всё: предай, толкни в спину, перебрось вину. — Это… нехорошо. Будешь предавать ты — предадут тебя. — В любом случае предадут, а так не попадёшься. Это не «С чем ты, с тем и к тебе» или «Как хочешь, чтобы к тебе относились, так и относись к другим». Всё не так высокоморально. Ты не отличишь прогнивших лжецов и двуличных гадин со стажем от искренних, так не лучше ли ко всем относиться одинаково? — Да… не существует тех, кому можно доверять. Ведь и слуги когда-то улыбались, а в итоге… И мать предала — умерла. — Вот именно. Предай до того, как предадут тебя, и никому не верь. Они смотрят в небо, ей хочется дотянуться до синевы, моменты падения с башни проносятся перед глазами, приходит мысль, что это захватывающе, а Дик почему-то спрашивает: — Хочешь летать? Я всё думаю, смотрю на птиц, и мысль не покидает, ты же дракон. — Да… Летать. — Я научу тебя левитировать. Чтобы больше ничего не ломала, когда снова потянет спрыгнуть. Будто мысли читает… Или глаза уж слишком выдают.