Методика воспитания дракона от тёмного

Мир проносится перед глазами, пролетает фрагментами серого неба, чёрных деревьев и далёкой зелени, калейдоскопом всяких разных потоков энергии, пока не оканчивается землёй. Дёрнувшись левитацией прямо в воздухе, в метре от бесплодной почвы, Алиса мягко приземлилась на ноги и выдохнула. Каждый раз при быстром падении с верхушки башни дыхание перехватывает, а сердце замирает — великолепные чувства, прекрасное ощущение сопротивления воздуха, бьющего в тело. Дик сдержал обещание. — Ты сумасшедшая, — слышится его голос. Он качает головой и закатывает глаза, но следом приближающаяся Алиса слышит приказ: — Оденься приличнее, мы едем в город. — Что за город? — спрашивает у него, но тот отмахивается рукой, разве что без «кыш-кыш», и приходится подчиняться, оставаясь в неведенье. Не то чтобы дело в приличие одежды, просто нынешний мир лучше воспринимает платья или походные варианты, чем вырвеглазные расцветки того, что иногда приносит Хаос. После мгновенного переноса они недолго идут по тракту, а когда достигают первых домов, не ограждённых воротами, ей становится ясно, что город — преувеличение. Скорее уж богатый посёлок. Большие и красивые дома, но ужасные улицы. — Зачем мы здесь? — А, мне захотелось здешнего супа, — небрежно бросает Дик, но она знает, что он не из тех, кто хоть один лишний шаг за пределы своих угодий ступит без причины. Но он действительно заказывает суп. В таверне сидит пару человек, довольно пустынно, но весь город излишне тихий, людей на улицах нет. Здесь точно что-то не так, но им приносят заказ. Одна миска супа ему, простая вода и омлет с салатом для неё. Алиса ничего не понимает, но чует странный запах, а на вопрос: «Хочешь?» мотает головой, ковыряясь в своих тарелках. Чудится странный запах, напоминающий некромантию. Запах человеческого трупа заставляет кривиться, но никак не влияет на аппетит, сложно ухудшить то, чего и так нет. — Ешь, — просит, перебирая свой суп ложкой, но не проглотив ни капли. — Нет, правда, ешь. Она принюхивается, но не чувствует опасности от своей еды ни одном из чувств, в том числе инстинктами, резко реагирующими на яды и зловредные примеси. — Ешь, они моют посуду. Сдавшись, Алиса приступает к еде, хоть всё ещё ничего не понимает. Дик продолжает помешивать свой суп, но ни разу не поднёс ложку ко рту. Слишком странно, но на вкус овощи самые обычные, да и яйца тоже. — Учитель… — Доедай и идём. Ей приходится замолчать и подняться, когда проглатывает последнее, медные монеты звенят о столешницу. Он набирает в лёгкие воздух: — Ну что за дрянной вкус! Бьёт ногой по стулу, переворачивает стол. Тарелки падают, суп разливается, из него высыпаются кусочки картофеля и мяса, другие посетители смотрят с удивлением, но слишком заторможено. — Отвратительно! Ещё монеты высыпаются из кармана, звенят о пол, а Дик резко поворачивается, скрипнув подошвой простых ботинков, выходит и захлопывает за ученицей дверь. — Ублюдок, — слышится ему вслед. — Ах, ублюдок! — взрывается маг, и молния обрушивается на таверну: — Горите в Адском пламени! Алиса ничегошеньки не понимает, но прежде чем погружается в мысли — замирает на магии, творимой его руками. Нечто невообразимо-огромное срывается с его пальцев, грубые слова покидают рот: — Захоронение под небесным пламенем! Дик настолько редко использует что-то помимо некромантии и тёмных заклинаний крови и проклятий, что впору решить, будто других он не знает, но эта магия… Алиса смотрит вверх, где небо исторгает сотни, возможно, тысячи огненных продолговатых сгустков. Те падают и зажигают всё вокруг, очень быстро реальность превращается в настоящий огненный Ад. Всё пылает. Дома и выбегающие люди, домашние животные, повсюду разносится какофония из криков, стонов, рыданий, а ещё потрескивания жадного огня, пожирающего дома. Она закрывает глаза и видит отбившуюся в памяти картину пылающей улицы, слышит рёв голодной стихии. Кажется, протяни руку и почувствуешь, вокруг жарко и воняет дымом, но ей слышится тихий голос в шуме, голос, просящий дотянуться. Но ладонь перехватывает живая рука, сначала сжимает запястье, а когда шум резко ограждается и становится далёким, жар заменяется тёплым ветерком — держит за пальцы. Алиса знает, что увидит, открыв глаза. Пылающий город, видный с холма, на который сверху, будто добивая, обрушивается новое заклинание — Апокалипсис. Чистое пламя падает с неба одной стеной, плашмя накрывает дома и людей. Но всё, о чём она думает, держа его за руку и видя мечущихся, будто муравьёв, людей, сгорающих заживо, это голос, обещающий тепло, а не смерть. Тепло, какое разрастается в груди от стука сердца, тепло мягкой постели и объятий, тепло солнца, согревающего тело. Насколько… двуличная сила. — Дик… На самом деле ты сделал это не из-за супа? — В нём варилось человеческое мясо, — хмыкает и тут же добавляет: — Испортили мой любимый рецепт. Она переводит взгляд с горящего города на учителя и совсем не сомневается в причинах, побудивших его так поступить. У него есть моральные ценности и черта, какую нельзя переступать. — Они ловят и убивают путников, а потом готовят их. И обирают. Вот, почему город такой странный. Её мутит от мысли, что могла попробовать тот суп, скручивает внутренности от понимания, что омлет жарился на одной сковороде с человеческим мясом, салат резался тем же ножом, какое рассекало его. Её выворачивает рвотой с холма, а Дик придерживает за плечи и не даёт упасть волосам, чувствует сотрясаемое в судорогах тело. Молчит, пока она не успокаивается, а за тем подаёт флягу с водой. Делится: — Запомни, есть добрые на вид люди, внутри же — порочнее всего существующего в мире. — Хуже нас с тобой? — О чём ты? Мы — лучшее, что есть в этом жалком мире. Его слова заставляют рассмеяться, но одной частью себя Алиса, ополаскивая рот и умываясь, понимает, что Дик никогда не убивает без причины. Нет, не так. Он никогда не даёт убийству пропасть зря. Как маг, не позволяет себе оставить «клад» просто так гнить, не слив хотя бы кровь и не вырезав сердце и мозг. Ещё она осознаёт, что учитель в сотни раз хуже эти людей, но… — Всё очень сложно, — бормочет, снова глядя на город. — Да. Именно поэтому относись ко всему проще. Жить тяжело, правда? Так тяжело, что хочется всё прекратить. — На самом деле… нет. Просто немного сложно. — Думаешь? — Да… Да, так она думает. Жизнь — сложна, в другие моменты тяжела, но недостаточно, чтобы прекращать её. — Да. Знаешь, никогда нет ничего определённого. Вот забудь о самих словах «плохо» и «хорошо», потому что ни для постороннего лица, ни для тебя решение или действие не станет исключительно хорошим или исключительно плохим. — Ты говоришь нечто странное. — Правда? Так меня учил отец. Он говорил: «Дик, не суди о поступках, никогда не используй крайности и чёткие понятия противоположностей. Ведь так ты зайдёшь в бесполезный тупик. Всегда оставляй место для других сторон вопроса, а выводы делай только со стороны своей выгоды. Забудь о морали, не трать время на пустую рефлексию и сомнения. Ты — тёмный, но не плохой, а так же не подавляюще-чёрный. Тёмный — это не чёрный, а оттенки мы выбираем сами. Я ведь хороший отец? Но любой другой человек назовёт меня жестоким монстром, а твоя мать — безжалостным ублюдком. Вот такой я неоднозначный». Отец… Алиса больше не думает о поглощённых огнём людях, творимых ими бесчинствах, да и о поступках учителя. Она смотрит на него посветлевшим взглядом и продолжает чувствовать руки на своих плечах. Руки, придерживающие над обрывом, над холмом. Сильные и надёжные руки. Слёзы выкатываются из глаз и катятся по щёкам, а всполошившийся Дик обнимает и не понимает, что нашло на его ученицу: — Тебе так жаль тех людей? — К чёрту людей, — бурчит, утыкаясь присевшему учителю в плечо, сжимает его одежду маленькими ручками и вместо настоящих мыслей выдаёт другие: — Мне плевать на людей. Пусть горят. «Только ты не гори и не уходи. Не бросай меня, раз уж спас. Взялся учить, так учи и заботься». — Ох, с детьми так сложно, — сетует, присаживаясь на траву и прижимая её к себе. — Ладно, я разрешаю тебе поплакать, а завтра мы снова пойдём творить мерзости. И я рассчитываю, что ты не будешь так на них реагировать. — Гадкий маг, — выдавливает, проглатывая единственное слово, заполняющее разум. «Папа».