Двадцатый химический

Пол был невыносимо грязный и пропахший всем, чем только возможно, но Фрэнк не мог жаловаться – только сидел и смотрел снизу вверх на Скульптора, примостившегося на подоконнике у открытого окна, из которого в комнату летели капли моросящего дождя прямо на покрывало кровати. — Холодно, — Фрэнк все-таки пожаловался, ежась и обнимая колени. Причина, по которой он сидел на полу – куча масляных пятен на поверхностях стульев и табуреток, которые сегодня служили Скульптору подставкой для какой-то работы, а на кровать Джерард не разрешил сесть, так и не объяснив, в чем дело. — Уже? — он повел бровью, тут же выбрасывая окурок в окно и закрывая его за собой. В комнате не стало теплее, потому что она вся была проветрена, так что Джерард вдруг рывком сорвал покрывало с кровати и опустился рядом с Фрэнком, набрасывая плотную ткань ему на плечи. Еще когда Фрэнк пришел, в доме Скульптора играла музыка, и в вокале и гитарных риффах Фрэнк тут же узнал Runaways. Теперь, непонятно зачем отсидевший на полу добрых двадцать минут и замерзший, он грелся в полуобъятиях Джерарда, одежда которого сильно пахла сигаретным дымом. Все в этом доме, начиная от хозяина и заканчивая настенной плиткой в ванне, пахло именно так и стало каким-то родным. На стене подсыхало новое изображение, нарисованное прямо поверх каких-то старых картин. Фрэнк хотел спросить, почему Джерарду бы не рисовать на бумаге или холстах, но боялся встревать не в свое дело, будто у Скульптора был какой-то собственный план. — Долго тут живешь? — Больше года. А ощущение, что всю жизнь – даже не помню родного дома, — Джерард слегка облизывает верхнюю губу и задумчиво оглядывается. — Как будто твое собственное гнездо, — Фрэнк огляделся по сторонам и в сотый раз осмотрел комнату и выглядывающий из-за двери кусок коридора сонными глазами. — Тут есть все для жизни, только зимой бывает холодно, потому что батарея медленно умирает. Греюсь только кучей пледов и хорошим виски, — он мило улыбнулся, обнажая ряд белых маленьких зубов. — Ты часто пьешь? — До недавнего времени я просто отмечал красным дни, в которые был трезвым. Как у Буковски – беспокоился, когда беспокоиться было не из-за чего, а когда было из-за чего – напивался. Но потом решил, что надо приостановиться. — Приказал сам себе? — Не знаю. Просто в один день посмотрел на свое отражение и понял, что это самое жалкое, что я когда-либо видел, — Джерард смотрел в потолок, а затем пожал плечами: — а на моих глазах бабулю дважды сбила машина. Фрэнк прикрыл рот рукой, чтобы не засмеяться, потому что это, на самом деле, было совсем невеселой историей. Но ожившее лицо Скульптора будто заново дарило ему возможность улыбаться грустным вещам и глубже дышать. — Твои работы потрясают. Кажется, я становлюсь твоим фанатом. — Надеюсь, в конце концов, пристрелишь меня, как Леннона. — Идиот, — Фрэнк скривился, чувствуя порыв ветра, проникающий в комнату с улицы сквозь широкую щель над батареей. — Фанат, значит, — Скульптор закусил губу, — то есть, если бы я сейчас нарисовал что угодно, ты бы набил это? — Да. Абсолютно все, кроме, может быть, бабочки или члена на лице. Джерард смеется, теребя краешек пластыря на запястье. — Я ничего другого не умею. Они сидели так довольно долго, слушая только музыку, какой-то слабый шум за стенкой и дыхание друг друга. Фрэнк перевел взгляд и максимально близко рассматривал его кожу, которая оказалась теперь не выточенной из камня, а естественной, не совсем идеальной: маленькие пигментные пятнышки образовывали целые невидимые созвездия, над бровью виднелся незаметный, но глубокий шрам, как будто от удара. Джерард, заметив его взгляд, начал тоже разглядывать лицо парня, отчего Фрэнк почувствовал себя ужасно неловко, сразу вспоминая обо всех неприятных недостатках, которые, возможно, он и вовсе выдумал сам, но Скульптор не высказывал никаких эмоций, скользя взглядом по профилю Айеро. — Ты не мог бы перестать? — А почему тебе можно? — Потому что ты интересный, а еще мне казалось, что не замечаешь, — Фрэнк прикусил кончик языка и провел ладонью по поверхности покрывала. — А ты очень красивый, и это причина поважнее. — Иди к черту. — Неадекватная реакция на комплименты, понятно, — Джерард криво улыбнулся, видимо, находя это забавным. — Я просто не хочу показаться самодовольным, — Фрэнк пытается слабо оправдаться, окончательно теряясь под этим взглядом Скульптора, которого, похоже, вообще было невозможно смутить. — Иди сюда, Черри Кэрри*, — с этими словами он вдруг набрасывает сползшее одеяло прямо им на головы, наседает на Фрэнка и целует его, кладя одну руку ему на шею. Фрэнк на секунду теряется, но тут же отвечает и даже немного улыбается в поцелуй, почему-то чувствуя себя победителем и побежденным одновременно. Кожа Джерарда уже почти не пахнет миндалем – только чем-то горьким и мускусным, но от этого не становится менее приятной на ощупь. Скульптор целуется так же, как делает все остальное: то резко и неожиданно, почти грубо, раздраженно, то вдруг становится мягким и податливым, как будто отступает. Под этим одеялом не было наступающей зимы, только теплота прикосновений и узор в клетку, от падающего снаружи света окрашивающий кожу Джерарда в оттенки красно-коричневого. Тогда они, задыхаясь, вынырнули из-под плотной, пропахшей ткани и вдохнули свежего воздуха. На скулах Джерарда лежал неровный румянец, а обычно бледные губы припухли и имели гранатовый оттенок. Фрэнк незаметно разглядывал его и думал, что хотел бы целовать его так каждый день и каждую минуту. — Через два дня и четыре часа уже декабрь, надо встречать, — Фрэнк задумчиво говорит, затуманенными глазами смотря в окно. — Мы встретились почти месяц назад. — Оставайся у меня, — Скульптор вдруг произнес самым обычным тоном, будто такое было в порядке вещей. — В смысле? — В прямом. Будем каждый день ездить куда-нибудь, сидеть на кухне, рисовать и пить. — А два метра через окно до меня тебя уже не устраивают? — Слишком далеко, — Джерард прислонился губами к его лбу, слегка дотрагиваясь рукой до кончиков отросших волос сзади. Фрэнк не знал, когда они успели стать настолько близкими, но это уже было и не важно. Скульптор как будто был живой планетой, вокруг которой вращался один-единственный спутник – сам Фрэнк. — А если я скажу «нет»? — Оу, конечно. У тебя же есть эта куколка в блестящем платье, — Джерард поджал губы, вдруг убирая руку. Фрэнк от такого поворота в удивлении открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог сразу подобрать слов, пока Джерард с отстраненным видом тянулся к пачке, лежащей неподалеку, и поджигал еще одну сигарету. — Ты… Ты все-таки часто смотрел в мое окно! — он на эмоциях подвинулся к нему ближе, обличающе чуть не тыкая в грудь пальцем. — И, кажется, даже ревнуешь? — Вовсе нет. Джерард попытался сделать самый невозмутимый вид из всех, на которые был способен, но проиграл и отвел глаза, наполовину закрывая лицо ладонью с поднесенной к губам сигаретой. — Не думаешь, что это сведет тебя в могилу? — Фрэнк перевел тему, смотря на тлеющий огонек между все тех же пальцев с ободранными костяшками. Скульптор долго, не меньше пяти минут, смотрел на него, ничего не говоря, только пожевывая щеку изнутри, а затем, не туша окурка, заговорил: — До того, как встретил тебя, я думал, что у меня есть только одна муза – вся эта дрянь, убивающая каждый день сотни людей. Но потом я увидел парня напротив моего окна, разбирающего вещи в пустующей до того дня комнате. И все было бы ничего, только вся штука в том, что таблетки и сигареты кончаются, а ты – нет. В тебе, наверное, вообще нет дна. Фрэнк не знал, что ответить на это. Стрелка на настенных часах сдвинулась еще на минуту, песня в проигрывателе сменилась на другую, а он впервые почувствовал, что кто-то зависит от него. Наверное, это показалось бы слишком пугающим в любой другой ситуации, но сидящий рядом Джерард, его прохладная ладонь, почти по пальцы утопающая в рукаве синего свитера и лежащая на руке Фрэнка, заставляли просто сидеть и тонуть в ставшем слишком тяжелым воздухе и глубине зеленых радужек. — Я думал, что не доживу до мая, — Скульптор улыбнулся на одну сторону, чертя кончиком пальца на ладони Айеро несколько невидимых узоров. — Я даже не в курсе, доживу ли до завтра, — тот честно признался, шевеля ногами под одеялом. Похоже, Джерарда совсем не волновало, что они ходят в обуви и в ней же греют ноги под его покрывалом. — Если умру завтра, можешь даже не скучать. Я бы не стал. — Где твоя семья? — Они тоже не будут скучать, не волнуйся. А пока давай поможем друг другу, вот и все. — У тебя такие честные глаза в этот момент, а у меня все равно ощущение, что это ловушка. — Я похож на разбивателя сердец? — Джерард обольстительно закусил губу, но тут же обиженно нахмурился, потому что Айеро только рассмеялся над его выражением лица. — Да, именно так они все и выглядят. Заводят несчастных вроде меня в свои музеи-квартиры, а потом накачивают клофелином. — Ты слишком милый для такого дерьма. Решено, — он прикрывает глаза и прижимается щекой к лежащей рядом макушке Фрэнка. — Остаемся зимовать.