Двадцатый химический

я распадаюсь по частям, я вижу чужие сны. вылечись, чтобы накачаться заново.

Фрэнк не мог сказать, когда это началось. Что-то происходило. Как бы ни был прекрасен купол, под которым он жил последний месяц – он дал маленькую, едва заметную трещину, способную перерасти в огромный разлом. Весь декабрь Фрэнк провел в объятиях Скульптора, а тот – в его, и двое были счастливы, пока в шкафчике на кухне оставалась хоть одна бутылка вина на субботний вечер, а в спальне все так же хоть немного грела батарея, и этого было достаточно. Айеро, кажется, уже и забыл, когда в последний раз разговаривал с Элайзой, кем-то из многоквартирного дома и, тем более, из своей семьи, потому что весь его скудный до этого мир теперь был сосредоточен вокруг Джерарда и его маленькой квартиры, похожей на музей. Он уже и представить не мог, что всю жизнь делал до тех моментов, когда Джерард каждый раз хмурил отточенные брови, останавливая его в прихожей и, прикрыв подбородок ладонью, застегивал молнию его куртки до самого верха. Или когда ночью обнимал его сзади, скользя мягкой рукой по торсу. Фрэнк ходил по утрам босиком, завернувшись в теплое одеяло и по полдня не хотел никуда идти, а Джерард только пожимал плечами, целовал его в нос и шел рисовать, позволяя своему единственному зрителю наблюдать. И все это закончилось в один миг, когда Фрэнк, после длинного дня, проведенного в центре города, наконец приехал домой, тут же перебегая дорогу и оказываясь в их маленькой квартире. По всему коридору, из кухни, шел противный, едкий запах чего-то химического вперемешку с дымом, и парень прикрыл рот рукой, кашляя. Джерарда нигде не было видно, так что он проскользнул на кухню, сразу же замечая источник запаха: прямо на газовой плите с двумя включенными конфорками лежал плоский предмет – картина, – тлеющий и позволяющий пятнам дыма еще больше коптить стену. Масло, которым она была написана, было молочно-розового цвета и пузырилось, как надутая жвачка, но пока не горело. Когда Фрэнк в изумлении протянул руку, чтобы сорвать картину с плиты, за спиной вдруг вырос Джерард, сжимающий пальцами в одной руке сигарету, в другой – книгу, и равнодушно поглядывающий на все происходящее. — Не стоит, пусть расплавится. — Но… Ты рисовал ее вчера, и дом может загореться, и… — Я делал так десятки раз, не будь нудным, — он отмахнулся и, мазнув сухими губами по его скуле в подобие поцелуя, вышел прочь, оставляя Фрэнка чувствующим, как ползет та самая трещина прямо над его головой.

* * *

Несколько дней длилось непривычное, тягучее, пустое молчание, как будто они вовсе забыли друг о друге. Только вот Фрэнк не забыл и, наверное, не сделает этого никогда – слишком услужливо плохая до того времени память подбрасывала картинки, воспоминания о прикосновениях и чертах лица, но Джерард больше не рвался проводить каждый вечер за каплей вина и разговорами по пол-ночи, больше не наблюдал украдкой за тем, как Айеро занимается обычными делами, которые делают все. Фрэнк вообще не был у него дома с того дня, когда на плите пузырилась картина, а Джерард больше не танцевал за открытым окном. И только выйдя на улицу и увидев там разбитый горшок с засохшим цветком, лежащий прямо у стены, расцветающий керамическими осколками, Фрэнк понял, что это не очередной всплеск эмоций у потерявшего вдохновение Скульптора, а настоящий взрыв. Он прилетает к двери сквозь порыв ветра, несущий колючие морозные снежинки, и что есть силы барабанит в дверь, которую открывает какой-то совершенно безликий в тот момент для него человек. Парень перепрыгивает через две ступеньки, когда бежит наверх, и рывком открывает незапертую дверь у самой дальней стены. В квартире было абсолютно тихо, и только слабый стук раздавался из крохотной ванной. Фрэнк осторожно ступал по старому линолеуму и приоткрыл дверь, чтобы увидеть сначала привычную картину: раковину с обколотыми краями, на которой грудой ютились обычные средства для умывания; смятые полотенца на вешалках, мягкий ворсистый коврик с несколькими прожженными пятнами от сигаретных бычков, но во все это не вписывался человек, сидящий в старой, проржавевшей снизу ванной прямо в одежде. Воды было налито немного, но она была ледяной, так что одежда Джерарда промокла насквозь, а самого парня колотило в ознобе. Фрэнк с ужасом смотрел на посиневшие губы, сжимающие сигарету, и трясущиеся пальцы, которыми он тянулся к ней, чтобы выпустить дым. — Черт, черт, Джи, — он в панике закрывает кран, хватая его за локоть, но Джерард упирается и не хочет смотреть на него, отворачиваясь. — Встань, ну же, — Фрэнку удается крепче взять его за плечи и поднять из ледяной лужи, и Скульптор сдается, тряпичной куклой расслабляясь в крепкой хватке. Через пять минут он уже сидит на диване, переодетый в теплый свитер и завернутый в одеяло, но все еще не смотрит на Фрэнка, с грустью и каким-то немым раздражением сминая тонкими пальцами ткань пледа. — Что с тобой происходит? — Фрэнк опускается перед сидящим на колени и заглядывает в лицо, кладя одну руку куда-то на шею. — Почему это так волнует тебя? — Ты говорил именно об этом, да? — Айеро пропускает мимо ушей слишком грубую интонацию Джерарда и продолжает смотреть в его глаза. Зеленоватый блеск сменился каким-то матовым, более темным. На секунду становится страшно – он смотрит с такой злостью, говорит с бессильным раздражением, будто Фрэнк заставил. — Ты пил таблетки? — Они не помогают. — Что может помочь? — Мне нужен покой, но ты не оставляешь меня ни на секунду, — каждое слово срывается хлестко с тонких губ, и Фрэнк правда на секунду думает, будто он виноват в его состоянии. — Мы последний раз виделись несколько дней назад, я не трогал тебя. — Прекрати, — он резко подскакивает, хватаясь за голову, и отходит от Айеро на несколько шагов, хватаясь за поверхность стола. — Ты думаешь, что если я позволяю тебе смотреть на то, как работаю, то должен говорить обо всех своих привычках? — Ты и так говорил, — Фрэнк начинает чувствовать, как высыхают на глазах подступившие слезы и как от самых кончиков пальцев поднимается злость. От обиды колет где-то под ребрами – он ничего не сделал, чтобы на него повышали голос. — Просто выпей чертовы таблетки и ложись спать, а завтра будет… — Лучше? — правильные черты лица искажаются, будто ему больно, а голос опускается до спокойного. — Мне не будет лучше, Фрэнки, не будет, — он отворачивается и делает еще пару шагов, чтобы опустить голову и сделать пару глубоких вдохов, будто он задыхается. — Что ты хочешь от меня? — Хочу, чтобы ты ушел и не видел меня таким. — Но… — Уходи. Фрэнк несколько секунд, минут, десятков минут молчит, смотря на сгорбленную спину и дрожащие плечи, на кровоточащие пальцы в мелких ссадинах, обхватывающие спинку стула, а потом резко разворачивается и так же быстро убегает прочь, хлопая скрипучими дверьми. Редкие постояльцы дома смотрят ему вслед на лестнице, но тот не оборачивается, даже когда его окликивает та самая девушка, живущая на этаже Скульптора и ходящая в одном тонком коротком халате. К горлу подступает комок, а ступени расплываются перед глазами, пока он поднимается на тридцать четыре ступеньки вверх и хлопает за собой дверью так, что с потолка сыпется побелка. Трещина пошла паутиной.