Двадцатый химический

ты строил этот дом собственными руками, собственным временем, собственной кровью, чтобы разрушить его в один миг.

«Уходи» – слишком грубо и больно, чтобы быть правдой. Хочется добавить «не» перед, но не получается – Фрэнк все же сидит один, прижимается лбом к уже давно остывшей чашке с горьким чаем в руках. Прошло всего несколько недель, а ощущение, что несколько лет – именно таким постаревшим он себя чувствует. Джерард не звонил, не стучал в дверь и закрыл свое окно той самой бумажной ширмой. «Люблю». Этого слова просто не существует, когда ты нашел лучшую замену чувствам. Внутри все еще теплилась надежда, что все это – очередная маленькая глава из их книги, которая скоро должна подойти к концу, уступая место следующей, и оставалось лишь думать, что это не эпилог. Элайза так и говорила ему, когда сидела под дверью ванной комнаты и слушала, как Фрэнк умывает лицо ледяной водой и бьет кулаком по и так разваливающейся раковине. Слово «скучаешь». Айеро запретил ей произносить его рядом с собой, как не позволял и себе: оно не могло ничего изменить, только портило и уродовало натянутое выражение спокойствия и безразличия. Миссис Эриксон только сочувственно качала головой и приносила ему ужин в комнату, несмотря на то, что была не обязана. Слово «прощай». Нелепое, глупое, пустое и холодное. Главное из самых ненужных. Самое правильное из всех неправильных. Только оно их обоих и спасало, пока однажды ночью не раздался стук в окно.

* * *

День тянулся за днем, но ощущения, что время идет, не было. Фрэнк по-прежнему засыпал в пустой кровати, а затем полночи лежал с открытыми глазами и пытался хоть немного провалиться в сон. Бессонница возвращается слишком неожиданно и всегда без приглашения, и ни таблетки, ни чай, ни даже алкоголь не хотели помогать. Но вдруг, будто в дежавю, он услышал слабое потрескивание, затем какой-то глухой стук и удар мелких предметов об стекло окна. Айеро подскочил так, что перед глазами поплыли световые пятна, затем бросился к окну и, вцепившись кончиками пальцев в раму, открыл его. В окне напротив горел свет, ширма была отодвинута, а на его подоконнике лежали крайние балки лестницы, ведущие к противоположному. За окном напротив была пустая комната, но рамы были настежь распахнуты, будто молча приглашали в гости, и Фрэнк, не раздумывая, рывком сорвал со спинки стула теплую кофту, скользнул ногами в незашнурованные кеды и залез на подоконник, цепляясь за карниз. Через минуту он уже сидел на окне напротив, чувствуя, как сильно бьется сердце – непонятно, из-за высоты, холода или же необъяснимого волнения, скребущего грудную клетку изнутри. В комнате с горящей на стене лампочкой пахло дымом, влажными тряпками и затхлостью; незаконченная скульптура в виде красивого мужского тела лежала прямо на полу, будто сброшенная. Фрэнк осматривался, затаив дыхание: комната стала другой. Картины на стенах были замазаны неприглядными смешанными цветами, подтеки черной краски стекали через плинтус прямо на пол. Помимо всего этого парень чувствовал что-то необъяснимое, легкое, витавшее в воздухе и оседавшее на задней стенке легких. Парень не мог больше оставаться тут – голова закружилась, а к горлу подступала тошнота. И он в несколько шагов преодолел всю комнату и маленький коридор, ладонью толкая холодную кухонную дверь. Под столом и между ножек стульев стояли и валялись пустые бутылки из-под ликера, скотча и дешевых коктейлей, и этот стеклянный букет с оторванными этикетками – первое, что бросалось в глаза при входе. — Ты пришел, — вопрос звучал как утверждение, и был задан таким хриплым и глухим голосом, будто доносился издалека. Фрэнк смотрел в затылок и на неширокую спину, пытаясь привыкнуть к свету и разобрать черты: на плечах висела белая майка, а под ней, мало отличаясь от нее по цвету, бледная кожа обтягивала выпирающие кости. На каждом позвонке виднелась маленькая синеющая гематома, а плечи мелко дрожали в странном ритме. Фрэнк ничего не отвечает, только продолжает неотрывно наблюдать за каждым заторможенным действием Джерарда, и Скульптор вдруг поворачивается, слишком долго фокусируя взгляд на его лице. — Джи… — Фрэнк неслышно ахает и делает шаг к столу, держась за столешницу. Джерард улыбается и берет две чашки, в которые наливал кипяток из закоптившегося чайника. Бледные ладони и тонкие пальцы тряслись, так что несколько капель кипятка обжигают его руки, пока он ставит кружки на стол. Бесцветные губы с едва заметными лопнувшими трещинами все еще в улыбке, когда он тянется и прикасается ими к скуле замеревшего Фрэнка, а затем отстраняется и смотрит ему в глаза. Прежде переливчатые болотные радужки превратились в настоящие болота – мутные, без блеска и прежней искры, от которой могло загореться целое пламя внутри Фрэнка. Теперь Айеро протягивает руку и дотрагивается кончиками пальцев до знакомого лица, обтянутого белой кожей. Белой не как бархатная бумага из дорогих блокнотов или мягкий снег за окном, а как рассыпчатый, скрипящий на зубах мел. Наверное, она все еще пахла миндалем, только, может, немного пересоленным. Под покрасневшими глазами расплывались темные круги, на скулах и линии челюсти были наклеены маленькие пластыри, плохо скрывающие кровоточащие ссадины. Даже дрожащие ресницы слиплись, а между отточенными бровями легла глубокая морщина. — Что с тобой? — Не могу поверить, что ты пришел, — он все еще улыбается, но полный отчаяния взгляд убивает все эти его «я в порядке». — Прости меня. — Сколько всего ты принял? — Фрэнк не знает, откуда в его собственном голосе такая твердость, но он хмурится и требует ответа, держа Скульптора за плечо и заставляя смотреть на себя. — Останься снова, пожалуйста, — он опускает взгляд и облизывает сухие губы. — Сколько? — Пожалуйста, — он повторяет, вдруг приподнимая руки и показывая сгибы локтей, а Фрэнк отшатывается. Мельчайшие проколы виднелись на бледной коже почти вдоль всего предплечья; кратеры от шприца были не красными, а темно-бурыми, синеющими, и Айеро захлопывает рукой рот и отводит взгляд, тяжело дыша. — Закрой… Закрой! — он отворачивается, пока Джерард молча находит где-то на стуле лежащую тонкую рубашку, в которой раньше работал с гипсом и красками. — Ты был нужен мне, но все равно не пришел. — То есть, это я виноват? — Ты был нужен мне, — он повторяет, как ответ на все вопросы, и утирает глаза тыльной стороной ладони. Веки стали еще краснее, чем были, и бусины слез сами скатывались по впалым щекам. — Ты сам сказал мне уйти и не возвращаться, — Фрэнк впервые чувствует такой коктейль из ярости, сожаления, отвращения и боли. — Прошло всего несколько недель… — Этого обычно хватает, — ухмыляется. — Я люблю тебя. Все чувства, ненужные, неуместные в этот момент, поднимаются прямо из нутра, кровью приливая к щекам, а затем камнем с обрыва падают вниз, куда-то в желудок, и Айеро чувствует, будто его того гляди вывернет. Краем сознания он понимает, что хочет сказать, закричать, прошептать что-то в ответ, но пока просто не может физически. Взгляд Фрэнка не фокусируется ни на чем, будто парень выпал из реальности, а потом случайно падает на еще одну чашку, стоявшую у раковины. — Чья это кружка? Вместо ответа, крутившегося на языке, Айеро вдруг выдает. — У меня были… гости, — Джерард осекается, но выглядит таким же рассредоточенным, как и секунду назад. — Уже ушли. Ты не ответишь? — Как давно? — Какая разница? — Ты сам говорил, что никто не приходит к тебе. Кто это был? — Думаешь, ты такой единственный? — он вдруг щурится, отходя на шаг и криво улыбаясь. Улыбка перестала быть такой же теплой, хоть отдаленно и напоминала прежнюю. — Она была очень красивой. — Вот как, — Фрэнк кивает после нескольких секунд и смотрит в пол, глубоко дыша. — А как же твои слова? — Она была рядом, — Джерард прикрывает глаза, будто вспоминая и наслаждаясь, и подходит немного ближе, склоняясь над его лицом. — А ты – нет, хотя живешь через несколько метров. Обещал быть лекарством, а в итоге отвернулся. — Ты сам сказал мне уйти, — он отчеканивал каждое слово, борясь с подступающей истерикой. Краешек сознания кричал, что нельзя срываться, потому что Джерард предупреждал его о расстройстве, о просыпающейся зависимости, и Фрэнк правда обещал помочь ему, но не смог. К такому он не был готов. — И почему тогда позвал сегодня? — Хотел увидеть тебя. — Зачем, если к тебе уже приходили? — Потому что ты особенный. — Ты не понимаешь, что говоришь, — Фрэнк смаргивает жгущие глаза слезы и отворачивается, втягивая носом воздух по пути к двери. Он почувствовал это, еще когда зашел – легкий оседающий запах чьих-то духов, сладких, какими бы никогда не пользовался хозяин квартиры. — Я понимаю, все понимаю. Мне просто нужна была замена, но ничего не вышло. Фрэнк не понимал, зачем Джерард говорит все эти вещи, ножами прилетающие прямо в спину. — Повзрослей, Фрэнк. Через секунду кулак Айеро впечатывается точно ему в челюсть, но парень делает удар слабым, так что костяшки скользят по линии скулы, и Джерард отшатывается, не издав ни звука. Пока Фрэнк бежит, в спину доносится зов и слабый крик, когда Скульптор окликивает его. Парень убегает быстрее, чем в последнюю встречу, хлопая дверьми несмотря на переполненный спящими жильцами дом. Слезы снова жгут щеки, и он размазывает их сильнее, пока бежит по морозу к себе. Последнее, что он услышал – «ты должен помочь мне» молящим голосом Джерарда, прежде чем очнулся в собственной спальне, закрывающим окно, из которого вылезал по лестнице буквально пятнадцать минут назад. Слово «мой». Хочешь сберечь человека? Не мешай ему врать, не мешай утолять жажду новых ощущений. Слово «помоги». Жалкое, бессмысленное после всего, что случилось. Скребет внутри грудной клетки и стучит о ребра сердцем со сбитым ритмом. Слово «да». Нет.

ты никогда не сможешь почувствовать то же самое.