Двадцатый химический

Четыре раза Фрэнк успел проклясть самого себя, пока шагал по лестнице, довольно громко топая. Внизу он заметил пару любопытных детских голубых глаз, наблюдающих за ним, прежде чем скрылся за поворотом на втором этаже. Теперь уже известная ему дальняя дверь с правой стороны стала единственным препятствием на пути, которое Фрэнк быстро преодолел, снова оказываясь там, где надеялся больше никогда не побывать. В нос сразу ударили едкий запах краски, пыль и сигаретный дым, и Айеро тут же закашлялся, захлопывая входную дверь и наугад проскальзывая в первый попавшийся проем, который оказался той самой аквариумной кухней. Джерарда там не было, но, похоже, он услышал, с каким шумом жутко аккуратный Фрэнк вошел в дом, так что прекратил какую-то возню за стенкой и хрипло позвал гостя. Фрэнк быстро оглядел все такую же тесную кухню и направился на голос, оставляя следы от мокрых кед на светлом линолеуме. Помимо ванной, эта дверь – закрытая, разрисованная точно так же, как ящики на кухне, – была единственной в маленьком коридоре, но Фрэнк стоял перед ней в ступоре, так же, как и несколько дней назад перед входной на первом этаже. Как будто два шага и щелчок позолоченной ручки отделяли его от чего-то большего, чем простое пространство. — Ты провалился? — дверь вдруг открылась сама, резко и неожиданно, и из-за нее с недовольным выражением лица показался Скульптор, на мгновение задерживая взгляд на промокшей одежде Фрэнка, и улыбка тронула его сжатые в полоску губы. — Я… Пришел, как обещал. — Сама наблюдательность, — он был слишком раздражен для человека, который ждал кого-то в гости, но все же отступил, жестом приглашая войти. И Фрэнк делает эти два шага и наконец попадает в то самое место, о котором не имел ни малейшего представления и даже не мог сказать, почему оно казалось ему таким важным и объясняющим все. В конце концов, именно отсюда он мог видеть Джерарда, его вылетающих из окна птиц и нелепые движения руками. Первым, что бросилось в глаза Фрэнку, была большая и ветхая ширма, будто бы бумажная, отодвинутая наполовину, а из-за нее виднелось что-то небольшое, но слишком массивное, чтобы быть скрытым жалкой шторкой. Влажность пробиралась вместе с кислородом в легкие, оседала на стенках, заставляя голову кружиться. Обычной мебели почти не было: лишь большая кровать под окном, которой как раз не было видно с улицы, наспех накрытая синим с заплатами покрывалом, несколько стульев, сложенный мольберт с выставленными под ним в ряд десятками баночек с гуашью, разбросанные по полу тряпки, замызганная палитра, испачканные в разноцветных пятнах и сизом сигаретном пепле шкафы… Он будто попал в декорации фильма, который видел десятки раз. Единственное, о чем мог думать в ту минуту Фрэнк – стены, изображения на которых из окна выглядели для него сплошными яркими пятнами, которые сейчас собрались в пазл: где-то были детально прорисованы и красиво поставлены в позы люди, но с закрашенными и наполовину смытыми ацетоном лицами; в некоторых местах Скульптор будто просто выплескивал содержимое баночек на стену, чтобы получались такие безумные и смешанные цвета; под окном, на гладкой крышке от старомодной батареи, был вырисован морской пейзаж, но из-за сильного отопления краска потекла, поэтому морские волны поблекли и немного стекли вниз, как будто растаяли. «Почему ты живешь один?» — Ты делал это все сам? — Похоже на то. Я бы и продолжал, если бы ты умел выбирать правильные моменты, чтобы прийти, — Джерард ответил, сдувая с лица короткую светлую челку и немного вытирая ладони о собственные уличные джинсы. «Как давно ты рисуешь?» — Если тебе интересно, то это гипс, — он кивнул в сторону того, что было за ширмой – даже такой далекий от искусства Фрэнк мог уверенно заявить, что это была незаконченная скульптура. — Не люблю его, поэтому часто езжу в те мастерские на Уилберри, чтобы добраться до мрамора. Вот тогда я бы показал тебе настоящее искусство. «Что с твоими костяшками?» — И что это за скульптура? — Я пока не решил. Думаю, если добавить второе тело, будут лесбиянки. Джерард спокойно пожимает плечами, а Фрэнк распахивает глаза, уставившись на работу. Это эксцентричное заявление было принято им довольно спокойно, но попытаться разглядеть в скульптуре, пусть и незаконченной, двух девушек оказалось сложно. — И это не искусство? — Айеро все еще хлопал глазами, теперь разглядывая картины (это можно было назвать именно так) на стенах. — Я никогда не видел такого, правда. Мне всегда казалось, что на самом деле художников не существует, — он как-то глупо посмотрел на хмурого Джерарда, а тот вдруг удивленно приподнял брови и улыбнулся: — Почему же? — Потому что их картины видели миллионы людей, а их самих – единицы. Знаешь, как будто кто-то нарочно их выдумал, как снежного человека или что-то вроде. — Получается, «Звездная ночь» — шедевр, а Ван Гог, который создал ее – снежный человек? — Джерард заулыбался еще шире, во все глаза смотря на Фрэнка, как будто только что понял, что тот к нему пришел. — Я этого не говорил… — Все-все, я запомнил, — он хлопнул в ладоши, на секунду отворачиваясь и роясь в комоде, затем достал новую, еще закрытую пачку сигарет и подхватил Фрэнка за руку, таща к выходу из комнаты. Айеро готов был вцепиться ногтями в косяк двери, лишь бы остаться здесь еще хоть на секунду, но сопротивляться не стал. Вместо вина Джерард поставил на стол большие чашки и залил из закопченного чайника заварку на донышках, отчего сухие листочки всплыли на поверхность и затанцевали в странном танце. — Не знаю, любишь ли ты бергамот, но наслаждайся, — Джерард положил на стол несколько конфет в ярких фантиках и наблюдал, как Фрэнк берет одну, шелестит оберткой и кладет в рот, прикрывая глаза. — Спасибо, — он ответил с набитым ртом и запил обжигающим чаем, пока Скульптор поджигал новую сигарету. Фрэнк уже много раз мысленно успел поприветствовать метастазы в собственных легких, которые ему дарят все его знакомые. — Моя очередь задавать вопросы? — Твоя. — Зачем тебе была нужна птица и как ты ее поймал? — Ого, — он оторвался от разглядывания пальцев Фрэнка и поднял взгляд. — Я ожидал чего-то в духе «твой любимый цвет?». Хорошо, она просто случайно залетела к нам на балкон на верхнем этаже, под крышей, а я взял ее к себе, чтобы попытаться нарисовать. Но это было ужасной идеей, потому что птицы, похоже, не очень любят сидеть смирно и позировать. — Как и все, — Фрэнк качал головой и все еще переваривал то, что так хотел узнать уже много дней. — Никогда не встречал человека с настолько сумасшедшими идеями. — Никогда не встречал человека, который в девятнадцать все еще может мыслить ярко, как ребенок. Пришла очередь Фрэнка краснеть и старательно отводить глаза, хмуря брови, что, похоже, еще больше веселило Скульптора. На последнем глотке чая, несмотря на все попытки парня противостоять, мерзкие, горькие чаинки все-таки попали в рот, и Фрэнк скривился и проглотил их под насмешливым взглядом Джерарда. — Что ты не любишь в себе больше всего? Скульптор думает с секунду, делая небольшую затяжку, а затем потупляет взгляд, смотря куда-то на стол: — Я безумно желаю, не умея держать. Фрэнк кивает и слегка облизывает нижнюю губу, чувствуя сладость от конфеты, а Джерард только улыбается на это. — Приходи ко мне в воскресенье, и мы съездим в ту мастерскую посмотреть на мраморную красоту. — Почему именно мрамор? — Потому что из него всегда создают самые прекрасные творения. Это ведь всего лишь холодный камень, всего лишь вещество. Какие-то там карбонаты и кальций – двадцатый химический. «Почему ты выбрал именно меня?» — Почему я? Наконец, мысли перестали расходиться со словами, и Фрэнк произнес на одном дыхании. Джерард молчал, наверное, несколько минут, водя давно затухшим окурком по поверхности стола и оставляя черные разводы. — Я не знаю. Ощущение, что могу доверить тебе каждую тайну. — Ты совсем меня не знаешь. Может, я специально слежу за тобой? — Неужели? Тогда ты в западне. — Верно, — он кивнул, сдаваясь, а Джерард все так же смотрел вниз. — Мне просто нужен тот, кого я могу назвать своим. — И ты хочешь, чтобы это был я? — Фрэнк уточнил. — Да. — Ты все еще меня не знаешь, а я понятия не имею, кто ты. Даже не в курсе, любишь ты чай или кофе, зиму или лето – это ведь самые простые вещи... — Я люблю чай зимой и кофе летом, — Джерард нетерпеливо дернул рукой, пододвигая к себе пепельницу и кидая туда остатки сигарет. — Чем больше мы будем друг о друге знать, тем быстрее начнем ненавидеть, так что это все – полный бред из фильмов о любви. Фрэнк внимательно смотрел на чуть прикрытые веки блондина, на пики темных ресниц и усыпанное маленькими бликами от отражающегося в пепельнице света лампы лицо. Он говорил слишком спокойно для человека, руки которого постоянно находились в движении, и при этом слишком резко для того, чьи глаза были настолько мягкими и глубокими. Радужка – орех и все оттенки зеленого, зрачок – будто сверхновая. Фрэнк был далек от искусства и красивых слов так же, как и десять минут назад, но все равно не мог не сравнивать Скульптора с чем-то потрясающим. Душевно богатый душевнобольной. Курящий в собственной квартире. Создатель картин на стенах и их же собственный уничтожитель. И он всего-то хотел, чтобы Фрэнк был его.

секреты, что я хранил в своем сердце, спрятать тяжелее, чем я думал: может, я просто хочу быть твоим.