Своя шкура ближе к телу

      Селине не хочется вспоминать, что было после того, как Брюс, словно подпиленное дерево, рухнул на пол «Площади», но картинки мелькают в её памяти бешенным роем пёстрых бабочек. И эта метафора совсем не романтична.       Её сердце в тот момент остановилось. Буквально - лишь на мгновение, фигурально – до того момента, как почувствовала под своими пальцами бьющийся пульс. Бесконтрольная уличная драка превратилась в кровавое избиение. А она кричала и билась, рвясь к нему.       «Не может быть, не может быть! Не смей умирать!» - рычала Кошка, нападая на одного из бьющих Уэйна сзади в попытке задушить.       - Полицейская облава! Полицейская облава! – громогласно кричал кто-то, выиграв для воровки несколько секунд. Девушка, сама себя не помня, схватила разломанный стул и ударила оставшихся противников. Ярость придала ей силы, о которых она и не подозревала. Амбал и ещё один парень свалились прямо в бетонную яму, врезавшись в бочку с горящим костром.       А вокруг начался настоящий хаос. Толпа хлынула врассыпную, снося всё и всех на своём пути. Кайл подлетела к юноше и двумя пальцами нащупала бьющуюся венку. Пульс ударил её, будто электрический заряд, проходя через всё тело в голову. Брюс жив. Неумело поднырнув под брюнета, Селина попыталась приподнять Уэйна. Уже тогда, он был сильнее, больше и выше её. Потому воровке потребовалось собрать в кулак все остатки собственных сил, чтобы оторвать парня от пола и протащить несколько метров.       - Приди в себя, Брюс. Пожалуйста. Иначе мне тебя отсюда не вытащить, - шептала девушка, кое-как прорываясь в толпе к заднему выходу.       Словно услышав её слова, юноша приоткрыл один глаз и на рванном вдохе помог русоволосой сделать несколько шагов. И спустя пару минут он снова провалился в беспамятство.       «Дезориентирован. Плюс болевой шок»- сделала вывод Кошка, продолжая тащить на себе Уэйна, будто охотничий трофей. Дышать приходилось сквозь зубы, неся неподъёмную тяжесть полностью на себе, и целенаправленно, как можно быстрее двигаться к выходу. От усилия у Селины из глаз брызнули слёзы. Она кое-как размазала их рукавом куртки, оглядываясь по сторонам. Затерявшись в хаосе толпы, насильники их упустили, что, безусловно, было им на руку.       «Одной проблемой меньше» - мелькнула удовлетворённая мысль.       Яркий свет фонарика полосонул по глазам жгучей лентой, заставив зажмуриться. Девушка с трудом не отпустила шкуру Уэйна из рук.       - Вот чёрт, - протянула воровка на остатках дыхания, когда полицейские ворвались на «Площадь». – Держись за меня крепче, Брюс. И не торопись приходить в себя снова, - прошептала она ему на ухо, коротко целуя в висок.

***

      Брюс то приходил в себя, то снова падал в темноту. Засохшая на глазу корка крови мешала ему хорошо видеть левым глазом, поэтому юноша выхватывал кусочки обстановки правым, цепляясь за чёрную с грубыми швами кожу Селининой куртки, как за маячок. Кайл рядом с ним, всё хорошо, она цела, он жив.       Боль циркулировал по телу, то вспыхивая, то затихая. Перед глазами кружились образы, воспоминания и странные видения. Мечты, фантазия, желания и реальность сплелись в одну нить, плетя кружево киноплёнки, являя знакомое и незнакомое, как в старом немом кино. Уэйн прибывал, будто в наркотическом сне, где-то на дне своего сознания, откуда смотрел на бескрайнюю черноту.       Хруст и резкий приступ боли окрасил всё белым и красным. Брюнет на несколько минут выпал из прострации в настоящий мир, полностью очнувшись. Перед его глазами появились пушистые волосы Кошки, матовая зелень её глаз и, словно рябью по воде, закравшиеся в них беспокойство.       - Я решила, так будет лучше, - пробурчала она, проводя пальчиком по его носу. Дышать действительно стало лучше. – Можешь отдохнуть ещё немного. Время есть, - тихонько прошептала она, обнимая его аккуратно, как фарфоровую куклу. – Я рада, что ты жив, - её голос слегка дрогнул.       Брюс попытался обнять Селину в ответ, но собственные руки отказывались слушаться, налившись свинцом, безжизненно обвисшие макаронины.       - Где мы? – всё вокруг размывалось, кружилось и шаталось в разные стороны. Он с трудом цеплялся за Кошкин образ. Однако и тот медленно начинал рассеиваться перед его глазами, превращаясь в пятна.       В рот, будто наложили ваты, язык едва двигался, а в глотке раскинулась пустыня. От привкуса крови слегка подташнивало, но брюнет уже начинал чувствовать вкус, что было хорошим знаком.       - Мы в полицейском участке, - последнее, что услышал юноша, прежде чем снова потерять сознание. Словно в мозгу появился тумблер, и какой-то проказник нажимал на него, когда ему вздумается. Щелчок пальцев – парень просыпается, щелчок пальцев – выключается. Презабавная игрушка.       Прошло несколько часов, прежде чем Уэйн окончательно и теперь уже насовсем присоединился к миру живых и бодрствующих. Вместе с ощущением собственного тела пришла и испепеляющая боль, точащая изнутри, как вредоносный грызун. Вернулось зрение и ориентация в пространстве, частично вернулся слух, что не могло не радовать. Нестерпимо болела голова и хотелось пить, но живее, чем сейчас юноша себя ещё никогда не ощущал. Дышать полной грудью не получалось, однако каждый новый вдох давал ему понять, что он будет продолжать жить дальше, существовать, делать что-то значимое. Назвать себя обновлённым у него язык не поворачивался, но в двух словах это, вероятно, так и звучало.       Камера походила на спичечный коробок с решётками: крошечная, неприветливая и тёмная. Они с Селиной сидели в самом углу – между лавкой и решёткой. Позади них глухая стена без окон, впереди, за прутьями, ряды столов полицейского участка. В воздухе пахло плохим кофе, бумагой и железом. И кроме них с Кошкой никого по соседству.       - Ну, привет, - Кайл повернула к нему голову.       - Привет, - поздоровался Брюс, повторяя её движение.       На лице у девушки алел размашистый след от пощёчины, а уголок дёрнувшейся губы покрылся кровяной корочкой. Уставшие глаза, воровка периодически прикрывала веками, откинутая назад голова снова была упакована в отвратительный растянутый капюшон с тугой резинкой очков на затылке. Русоволосая прижала к себе коленки, и, сцепив на них тонкие грубые пальцы в перчатках, казалось, старалась занимать, как можно меньше места. Вся её поза выдавала вполне явное желание: сжаться до размеров таракана и уползти отсюда.       - Я вправила тебе нос, он был вывихнут. Тебе повезло, что у тебя ни одного перелома. Все кости целы, но потрепали тебя знатно, - Селина через силу зачем-то вытягивала из себя эти слова, смотря куда-то вдаль. – Я наорала бы на тебя... Если бы ты только знал, как мне этого хочется, - говорила она зло и мечтательно, гипнотизируя его мерцающими глазами, облизывая сухие искусанные губы. – Вся моя жизнь едва не кончилась на «Площади». Ты едва там не погиб, Уэйн. Я не хотела быть твоим убийцей, быть по локоть в твоей крови… Как ты этого не понимаешь?! – Кошка задышала чаще и громче, обернувшись к нему всем корпусом. - Я много чего в жизни натворила, моя совесть давно уже грязная, мне есть, за что не спать по ночам и от чего мучится виной. Потому что я знаю, заслужила. Но ты, Уэйн. Ты чокнутый! – её нижняя губа выпятилась, как у маленькой девочки, и мелко задрожала. – Кто тебя просил?! Кто?! Я не стою ничьей смерти!       Воровку начинало трясти всем телом, её глаза увлажнились и сверкали, как начищенные до блеска камни. Она шумно втягивала хлюпающим носом воздух и путалась в собственном языке. Но не кричала. Тихо и угрожающе доносила до него пережитые чувства, из последних сил сдерживая рвущиеся эмоции.       - Я жив, благодаря тебе. Спасибо, - Брюс попытался положить руку ей на плечо, но она гневно зыркнула на него, смахивая его пальцы со своей куртки. – Но я не мог тебя там оставить. Никто не должен переживать такое! И будь у тебя хоть тысячи грехов, ты этого не заслужила. Помнишь, я сказал, что никому не позволю тебя обидеть? Я не голословен…       - Замолчи, замолчи, замолчи! – гневно прорычала Кайл, неожиданно срываясь на писк. – Засунь себе свои обещания в задницу! Ты мог там умереть, знаешь? Хочешь, как твои родители, отчалить в мир иной? Совсем рехнулся? Так вот, Уэйн, пуля убивает мгновенно, а разрыв желчного пузыря от удара заставляет подыхать в муках несколько часов! Хоть это своим крошечным высоко моральным мозгом пойми, если остальное осилить не в состояние! – рявкнула девушка, хищно клацая челюстью. Слёз как не бывало, взглядами метает ножи, но Боже, до чего в этот момент была Селина прекрасна. Как богиня из легенд в своём неистовстве: головокружительная и завораживающая.       - Я не мог оставить тебя там! Не мог, не захотел, не посмел и даже никогда не думал о том, чтобы оттуда уйти без тебя! Одно из первых твоих правил, что ты мне рассказала, помнишь? «Заботься о самом важном человеке». И я забочусь о тебе. Ты для меня самый важный человек! – страсть смешалась в его голосе с рыком, придавая его словам нечто животное, совершенно не романтичное для такого открытого признания. - Никто не просил меня туда возвращаться, никто не просил защищать тебя, но я это сделал, и жалеть мне не о чем!       - Идиот! – возопила Селина так громко, что один из копов обернулся от своего стола.       Кошка захлёбывалась в брани, её лицо пылало красным, а из глаз летели искры. Она напрочь забыла, где находится, что делает и что, в общем-то, планировала отложить разбор полётов до дома. Вывести Кайл из себя было непросто, но непробиваемое упрямство Брюса в желание донести до неё свою заботу, сработало, как катализатор. Девушка взорвалась. Скрюченными пальцами воровка несколько раз тянулась то к его голове, то к горлу, видимо, не решив до конца, дать ему по башке или начать душить. – Всё! К чёрту пари! Завтра же возвращаешься домой к Альфреду! – сказала, как отрезала, русоволосая, тяжело дыша.       Спокойно переносивший бурю и доселе молчавшей Уэйн сделал то, что в его ситуации сделал бы каждый подросток. Пройдут года, прежде чем он обретёт житейскую мужскую мудрость. Но пока ему было шестнадцать лет, и сия мудрость была ему, как выразилось бы большинство подростков, до лампочки.       - Неделя ещё не закончилась. У меня ещё два с половиной дня и никуда я не уйду.       «А от тебя я не уйду и спустя два с половиной дня» - добавил юноша про себя.       Воровка выглядела так, будто продолжить сидеть в этой камере за жестокое убийство не такая уж плохая перспектива. Поэтому, дабы избавиться от соблазна, Селина отвернулась от него, сложив руки на груди и выпятив губу, изредка фыркала.       Брюса это умиляло. Он тихонечко посмеивался про себя, не всегда способный сдержать улыбку, выползавшую на лицо, когда видел, что она краем глаза за ним наблюдает. Правда, улыбка тут же сменялась гримасой боли от потревоженных мышц и ран, но в целом, сама ситуация, место и время, были забавными.       Несколько часов пролетело незаметно. В полицейском участке время вообще шло странным образом: либо летело, как ужаленное, либо едва ползало, как улитка. И при том никто не обращал на них внимание, будто их и не было вовсе. А в участке, тем временем, становилось всё тише и тише. Полицейские отчаливали на патрули и поздние вызовы, кто-то уходил перекусить или отлынивал от работы. Но в один момент Уэйн с удивлением заметил, что в небольшой конторке подростки остались практически одни. Только за столом супротив камеры сидел крупный, неприятного вида полицейский в фуражке. Он пил кофе и странным взглядом косился на камеру.       Кошка прекратила демонстративно дуться, внимательным взглядом осматривая окружающую обстановку в поисках лазейки для побега. Этот хитрый блуждающий взгляд юноше уже приходилось видеть раньше. Брюнет бы может и помог, но, кажется, его состояние вновь ухудшалось. Было тяжело дышать, его начинало лихорадить, тело вновь наливалось свинцом и становилось ватным. Ему однозначно нужен был врач. Даже если парень и не хотел покидать Кайл, судьба и его собственное здоровье распоряжалось иначе. Раны необходимо промыть и обработать, как и синяки, царапины и всё остальное, иначе инфекция и риск заражение крови.       Брюс посмотрел на Селину. Та, склонив голову, тоже внимательно наблюдала за ним. Война войной, а жизнь важнее. Девушка протянула руку и легонько дотронулась пальцами до его лба, цепким взглядом осмотрела бровь и другие кровоподтёки.       - Пора выбираться, - шепнула она. – А то ты можешь повторно склеить ласты.       Юноша неловко улыбнулся, пожимая плечами. Каждое действие отдавалось тупой болью в теле.       Зазвенела связка ключей, и на пороге камеры появился полицейский. Чем-то он своим видом напомнил брюнету того главаря-амбала, которому парень обещал сломать челюсть. Лоснящиеся от жира одутловатое лицо, толстые мясистые пальцы, щётка чёрных усов и тёмные прорези глаз, едва виднеющиеся из-под надвинутой на лоб фуражки.       Полицейский осматривал двух подростков, будто те были мясом на рынке и он волен отрезать от них любой кусок. Взгляд служителя закона задержался на Кошке, в течение нескольких минут он внимательно рассматривал её маленькую, забитую в угол фигурку, пока не перевёл взгляд на Уэйна. Тот в его глазах, вероятно, выглядел не слишком приятным на вид, потому что полицейский вновь вернул взгляд к воровке.       Кайл превратилась в оголённый нерв, съёжившись и ощетинившись, как ёж. Она с плохо скрываемым презрением поглядывала на полицейского из-под капюшона, стараясь придать себе менее дружелюбный вид. Одежды на ней была лишь немного мешковатой, и только благодаря отвратительному капюшону, который так не нравился Брюсу, русоволосая скрывала свою девичью мордашку, весьма симпатичную, как замечали многие.       Но, ни её вид, ни одежда, ни взгляд не отпугнули от себя служителя закона, поманившего её к себе толстым пальцем. Селина медленно и угрожающе поднималась с пола, стараясь как можно дольше тянуть процесс выхода из камеры. На юношу она ни разу не взглянула, смотря только перед собой, некрасиво горбясь и шагая грубо и размашисто, как парень.       У порога ей скрутили запястья наручниками. Полицейский прихватил воровку повыше локтя и потащил вперёд. Два стола отделяли камеру от детектива Я. Борыльски, как гласила надпись на небольшой настольной табличке, но брюнету всё было отлично видно.       Борыльски освободил Кошку, усаживая на стул практически рядом с собой, и зачем-то подкрутил колёсико громкости разливающегося соловьём приёмника. По полу царапнули колёсики офисного стула, и детектив опустился в него, словно на трон. На его спине натянулась синяя форменная рубашка, а из-под фуражки странно торчали чёрные волосы. Парень видел большую тёмную тень, отходившую от мужчины, однако его лицо было теперь для него скрыто – полицейский сидел спиной к камере, закрытый с нескольких сторон высокими столами и бортиками перегородок так, что от выхода его тоже было не разглядеть. Зато Кайл сидела точно напротив решётки, и брюнету было отлично видно, как девушка надевает на лицо нагловато-равнодушную маску.       Полицейские не вызывали в ней симпатии и доверия, и Уэйн мог это понять, хотя бы потому что сам почему-то сидел в камере без какой-либо веской причины на это. Но так щетиниться при виде детектива у русоволосой могли быть и другие основания, которых юноша не знал. В частности, сколько раз она попадала в участок? Сколько у неё обвинений и по каким статьям? Была ли она когда-либо осуждена серьёзно? Много мелких подробностей, имевших большое значение в становление её характера и реакций. Но сейчас всё было как-то по-другому. Брюс сам ощущал, что происходит нечто странное, о чём он не догадывается, а Селина знает точно или хотя бы предполагает. И ситуация была нехорошей.       Детектив Борыльски что-то спрашивал, поворачиваясь к девушке. Та коротко и рвано отвечала, незаметно двигаясь на край стула и враждебно косясь на полицейского. Из-за музыки брюнету не было слышно ни слова, при том, что говорили они явно тихо. Иногда мужчина наклонялся к Кайл всем корпусом, словно коршун над добычей. Парень видел, как быстро двигались его губы из-под щётки торчащих усов, но ни слова разобрать не мог. По непроницаемому выражению лица воровки ничего нельзя было определить наверняка, потому о теме разговора приходилось только догадываться.       Однако Уэйн чувствовал, что происходящее его нервирует. На допрос, какой юноша помнил по беседе с детективом Гордоном, он не походил. Атмосфера была гнетущей и какой-то удушающей, чувствовался подвох, но в чём он заключался, пока было не ясно. Настораживал ещё и тот факт, что за весь разговор с Кошкой Борыльски ни разу не взялся за ручку. Голубоглазый не мог разглядеть, было ли на столе дело или протокол, хоть какая-нибудь бумажка с записями допроса, но что-то подсказывало ему – стол пуст.       Довольно громко напевало радио, стрелки часов показывали время – около двух – а вокруг в участке ни души. Ни заключённых, ни других полицейских. С чего всем вдруг резко выходить по делам или на перерыв? Пятнадцать минут прошло, а ни один человек не зашёл. Что происходит?       Брюс внимательно уставился в спину полицейского в попытке понять хоть что-то. Его взгляд скользнул ниже, и весь воздух резко вышел из лёгких полу стоном – полу рыком. Волосатая, мерзкая, будто паук, рука детектива Борыльски настойчиво сжимала колено Селины. Всё было просто, низко, пошло и так предсказуемо, как во второсортных бульварных романах. Брюнет вплотную придвинулся к решётке, сгораемый от ненависти и бессилия.       Воровка небрежным движением смахнула с себя руку мужчины, ни на секунду не меняясь в лице, хотя Уэйн видел, как её глаза наливаются кислотой, походя по цвету на неспелый крыжовник. Каким надо было обладать терпением, чтобы в этом момент не ударить полицейского? Юноша мог только догадываться, чего девушке стоило сдерживать себя.       Кошка встала, смотря на детектива сверху вниз, будто сейчас ничего не произошло. Её губы сложились в ядовитой усмешке, что-то произнося и привычным жестом складывая руки за спиной. Теперь Брюс смог прочесть: «Я хочу обратно в камеру».       Борыльски грузно выбрался из-за стола. Поза мужчины показалась брюнету угрожающей, но думать на шаг вперёд у него не получалось. Детектив потянулся за наручниками.       Всё последующее произошло с такой молниеносной скоростью, что брюнету пришлось не раз и не два возвращаться к этому ужасному воспоминанию, чтобы понять, что же всё-таки там произошло.       А вот что было. Полицейский одной рукой потянулся к наручникам, другой хватая Селину за локоть и опрокидывая на стол. Кайл брыкалась из последних сил, и тогда детектив навалился на неё всем своим весом, прижимая к поверхности стола и заламывая руки над головой. Противно звякнули наручники, и одна рука русоволосой оказалась прикована к настольной лампе.       Музыка почти полностью заглушала крики и визги девушки, мурлыча какую-то добродушную, джазовую песню, неправдоподобно весёлую и жизнерадостную. Брюс ненавидел её, мечась в камере, словно дикий зверь. Его бил жар, глотку драл собственный голос, которого он не слышал, снова проявлялась глухота на одно ухо. Но юноша до судороги вцеплялся в решётки, раскачивал дверь и штурмовал стены, силясь выбраться наружу и стереть детектива Борыльски в порошок.       Брюнет видел, как Кошка продолжает бороться и как медленно её начинают покидать силы. Выдержав схватку с тремя противниками, Кайл протащила его на себе практически до выхода из здания, и всё то время, что он был без сознания, оберегала парня. Её силы были на исходе, и очень скоро воровка просто не сможет сопротивляться. А полицейский, как огромный медведь, брал силой и измором, готовый продолжать давление до победного конца, который, мужчина знал точно, непременно наступит.       Уэйн изнывал от злости, ненависти и бессилия. Чем больше усилий он совершал, тем хуже ему становилось, но сидеть, сложа руки в такой ситуации не смог бы никто и никогда.       - Селина! Селина! Селина! – как заклинание, её имя на губах. Как он слаб, как она беззащитна в этом животном жестоком мире бесправных детей и властных взрослых. Как всё неправильно и мерзко! Боже.       Девушка позволяет детективу раздвинуть колени, пытаясь расслабиться всем телом. Её капюшон давно съехал, а ремень очков душит, не давая дышать. Сил на сопротивление больше нет, но пальцами свободной руки Селина чувствует своё спасение. Нужно только немного расслабиться и на несколько секунд отпустить ситуацию, усыпив бдительность противника.       Полицейский с победным рыком рвётся вперёд, шумно дыша ей шею, пальцами пытаясь расстегнуть куртку и гладя руками бёдра. Фуражка давно валяется где-то на полу, и Кошке хорошо видна его голова с тёмными завитками волос. От чувства омерзения и слабости в теле хочется выть, плакать и рычать, как зверь, но Кайл плотнее сжимает зубы, кончиками пальцев нащупывая свой ключ к свободе.       Воровка хватается за ручку чашки всей ладонью и, вложив в удар, последние остатки сил, опускает её на голову детектива Борыльски. Остатки кофе и осколки брызгают в разные стороны, удар заглушается музыкой. Полицейский, охнув, оседает, и русоволосая торопиться выбраться из-под него, пока её не придавило под грузным телом насовсем. Селина использует собственные ноги, как подпорки, выскальзывая из-под массы, словно промасленная шпрота.       Несколько секунд девушка даёт себе на передышку, тяжело и свободно вдыхает полной грудью воздух, чувствуя себя несказанно везучей. Дрожащей рукой вытягивает из стакана ручку и вскрывает замок наручников, потирая затёкшие запястья.       Кайл с трудом сползает со стола, ноги дрожат, как у новорождённого оленёнка. Да нет, мелкой дрожью сотрясается всё тело от макушки до самых пяток, и от любого движения в тело, словно вонзается тысячи иголок. Но времени на слабости нет ни секунды. Воровка отстёгивает от пояса детектива связку ключей, брезгливо отряхиваясь, на ходу поправляя куртку и волосы. От мерзости этого дня ей кажется уже никогда не отряхнуться. Спасибо, что вообще живая.       Ключей целая тьма, однако у Кошки хорошая память, не изменившая ей даже в трудную минуту. Один поворот, и Брюс, взъерошенный, мертвенно бледный с ярко-красными пятнами на лице и застывшими тёмными разводами, вылетает, как пташка из клетки, сжимая её в своих руках и чуть не плача. Он нехорошо и хрипло дышит, от него разит жаром, а солёные слёзы тревожат открытые раны, смешиваясь с кровью и грязью.       Русоволосой бы успокоить его по обыкновению, ранимую его душу полить патокой, хоть немножко, чтобы не оставалось чёрных шрамов в этой чистой, незапятнанной душе, но не способна она сейчас на такие подвиги. Саму бы кто приголубил, лаской смыл всю грязь, в которой она, как гулящая девка, обвалена с ног до головы. Но некому.       Селина тянет его к заднему входу, напоследок вернув ключи на место и проверив камеры. Предусмотрительная сволочь вынула кассету, обеспечив себе полную невиновность. Однако, какая сейчас разница?       На улице тянет сыростью. Моросит мелкий, отвратительный дождь, и ветер разъярённо метает холодные струи в лица и спины прохожих. Девушка сжимает горячую ладонь Уэйна, впервые замечая, насколько она большая. Этот факт странным образом отпечатывается в памяти, принося вместе с ней непонятную теплоту и смущение, но руки воровка не отнимает.       Готэм вокруг подростков продолжал жить своей однообразной, пошлой и блестящей, жизнью. «Городу наплевать на тебя, людям наплевать на тебя, даже тебе самому иногда на себя плевать» – эту простую и ясную мысль Кошка вынесла в семь лет, когда её впервые избили на улицах. Ну, как избили? Хорошенько потрепали. С тех пор мало, что поменялось. Трагедии одних других не волнуют. И кроме себя самого, ты, в сущности, никому не нужен. Потому лучше быть одиночкой. Ни на что не надеясь, ни на кого не полагаясь, жить так, как считаешь сам.       Однако, если бы с ней сегодня не было Брюса, она, вероятно, не выдержала и половины того, что произошло. Его тёплая сухая ладошка, как маяк в тёмноте ночи, указывал девушке дорогу к дому. Все её мысли вились вокруг него роем. Воровка думала о его здоровье, о ранах, о том, что парень голоден и ему требуется поспать. Такие непривычнее для неё мысли, отвлекали русоволосую от собственных догм и последствий пережитого. Если её всё ещё немного трясло, то только от холода.       Но Селина знала точно: в долгий ящик свои чувства не спрячешь. И не сегодня так завтра её будет трясти от злости на весь несправедливый мир, и девушка вновь сделает что-нибудь безрассудное. Однако пока в жизни воровки был Уэйн, эта боль сглаживалась, а Брюс, как некий очаг здравомыслия и совести лично для неё удерживал Кошку от многих поступков. Её личная клетка из невысказанных чувств и эмоций рядом с ним потихоньку рушилась, и девушка не решила до конца плохо это и хорошо.       «Надо зайти к Мику. И залечь на дно. Пожалуй, это будет лучшая парочка дней за всё пари» - подумала Кайл, завидев вдалеке крышу дома.