Пришелец

      А сестренка могла бы пойти в элитный класс, — вдруг горько усмехнулась Синяя. — Она мне рассказала об этом многим позже, — пронзительный взгляд в мою сторону, словно она пыталась что-то прочитать во мне. — Нарочно завалила какой-то крутой экзамен и осталась со мной. У нас стало веселее. Учиться начали интереснее — появилось разделение. Не понимаешь? — я отрицательно помотал головой. — Приходили совершенно разные камни, рассказывали о своей направленности и после нескольких контрольных отбирали способных к их предмету. Перестали приходить кварцы — они обучали прошедших выше. Еще поговаривали, будто мы совсем не должны быть воинами, что это опасно. Мы — каменные отбросы! — опасны, если возьмем оружие! — она печально засмеялась. — Смешанные занятия у нас все же были… Самое интересное — нас водили по городу, по планете, на которой обучали, правда, за ее пределы настрого запретили телепортироваться. Кто не подчинялся — разбивали. Да, нас просто убивали, — ответила она на мой округлившийся взгляд. — Неверные самоцветы не нужны ни одной империи. В один из таких походов мы с сестренкой увидели что-то вроде менестрелей. Я не знаю до сих пор, что это были за камни, но они пели. Пели и танцевали, забавляя толпу, опалов сразу отвели подальше. После, укладываясь спать — да, нам до сих пор нужен был сон — мы с Огненной обсудили виденное вместе с другими одногруппниками. Они были изумлены не меньше нас увиденным днем, но не поддержали меня и сестренку в том, что стоило подольше рассмотреть их. Они заявили, что те камни — падшие, никому не нужные, глупые. Так мы поссорились с большинством, это был наш первый шаг в сторону от мнения общества…        Ну, поговорили, разошлись, прошло все. Обратно помирились, имея сдержанные отношения друг с другом: они не поверяли нам тайн, не говорили с нами, скрывали настоящие мысли; и мы отвечали им тем же. Скоро разнеслось мнение исследователей и ученых, что опалы потому неполноценны, что не могут сами вырабатывать энергию, в то время как все нормальные камни способны питаться своей же. То есть нашли способ сделать нас, ненужных каменюк, похожими на других, сделать функционирующими если не «на ура», то хоть на «троечку». Это вселило надежду, надежду в светлое будущее, где нас не будут поносить.        Надежда оправдалась для большинства, кто сумел выжить. Мы, знаешь ли, сами узнавали многое о себе. Некоторые не могли залечить себя, и если их сильно толкнуть или пихнуть, могли пуфнуться и больше не показываться. Я начала понимать, что, скорее всего, произошло с братиком. По городу ходили все реже, меня это не устроило, и я стала всеми силами искать способ выбраться на волю. И нашла! — загадочно помолчав, вспоминая прошлое, воскликнула она, взметнув руки ввысь, испугав шугнувшееся в сторону от нее пламя. — Я нашла лазейку! Однако, Огненная не одобряла моих вылазок, боялась за меня, да и за себя тоже. Я, как бы это сказать, была у нее на попечении, что ли. Шефствовала она надо мной, по праву считая себя старшей сестрой.       «Тебя заметят и разобьют,» — говорила она мне.       «Не могу же я сидеть взаперти!» — отвечала ей я.       И она решила ходить со мной. Как-то раз нас вправду чуть не поймали. Это было жуть, как страшно! Едва добежали до комнаты. Благо, остальные нас не выдали. Тогда Огненная запретила мне подобные вылазки до тех пор, пока я не научусь изменять физическую оболочку камня и саму огранку. Недавно я поняла, что это невозможно — ни один самоцвет не способен изменить огранку своего камня. Сестренка, конечно, знала об этом и сказала это в шутку, испугавшись за будущие неудачи.       Я пробовала долго.       Наши группы корректировали, изменяли, отправляли на практику, забирали неспособных… Осталось всего десять опалов в нашей группке. Чудом и уговорами сестренки мы с ней остались вдвоем. Она стала посещать специальные курсы, а я… Я плыла по течению, пытаясь изменить форму камня и питаясь подаяниями подданных Треугольного Изумруда, а именно — их энергией. Удивительно, но энергия одних видов отличалась от видов других. Самой подходящей для опалов оказалась почему-то жемчужная. Это открытие возбудило целый рой толков и насмешек в сторону «ненужных каменюк». Мол, они похожи на рабов, зачем же их учить? Или откровенно смеялись в лицо. Это до боли было обидно…       Я попытался представить, какого было им, этим странным, не похожим на других камням — опалам, но не смог. Эти насмешки, эти глупые домыслы… На нашей Земле подобная эпоха прошла давно — у нас нынче все по первому закону Великой Французской — «Свобода, Равенство и Братство». На лице Синей отразилась горечь от презрения, что выливали на нее, на ее сестру, на всех ей подобных камней. Глаза не застилали слезы обиды, они сдерживали молнии. Губы сомкнулись в тонкую нить. Она сжала кулаки, чуть собираясь с силами, чтобы продолжить рассказ, но вновь ее привлекло пламя. Оно вспыхивало сотнями искорок, когда я или она подбрасывали веточку или веничек сухой травы, и Синяя наблюдала, как их относит выше и выше, пока они не растают пеплом и дымом в неродном нам обоим мире. Все же мы оба — пришельцы для этой розовой, юной и девственной планеты Вселенной.       Вдруг самоцвет кинула на меня взгляд. В нем плескалось веселье, а недавняя обида утонула на дне темных зрачков.       — Огненная тогда предположила, что братцу просто не хватает энергии для восстановления! Я так обрадовалась, что мы наконец поняли причину его «болезни», и решила не впитывать весь дневной паек. Сестренка не одобряла моих попыток, качала головой и спешила на дополнительные уроки. Да, братик… Как мы надеялись, что он сумеет стать таким же, как мы. Тогда у нас была надежда…       «Тогда». Это слово врезалось мне в память. «Тогда». Что же теперь? Что произошло с ней, с ним, с ними за все это время? Почему только «тогда»? Вопросы вертелись у меня на языке, но я знал, что получу ответы, выслушав историю до конца.       — Я пыталась оставить братику хоть кроху энергии, но никак не получалось — я оказалась слишком ненасытным камнем. Огненная даже не пробовала, съедала все без остатка, тоже была не на шутку голодна. После первого глотка хочешь еще и еще, пока не заполнишь ту трещину, что мешает быть таким, как все. Но позже мы придумали, откуда брать энергию!       Улыбка осветила и темные глаза, отражающие танец пламени, и губы, вся она будто преобразилась, задохнувшись радостью прошедшего. Я просто любовался ею, ее счастьем, хотя то уже было далеко-далеко, откуда его выудить можно лишь порой. Эта домашняя, добрая и уютная улыбка навеяла мне нечто далекое, теплое. Этот овал лица, эти горящие глаза я уже видел когда-то… Я уже не здесь, я там, на Земле, в парке рядом со школой… И вокруг цветут вишни…       Предаваться прошлому — это так заразительно. Особенно, когда оно дарило радость.       Оковы спали одновременно. Наверное, сигналом послужило мигание звезд, ждущих продолжение рассказа моей знакомой. Она поморгала несколько раз, будто спросонья, и продолжила:       — Знаешь, я нескоро смогла изменить вид огранки, но, когда стало более-менее получаться, раздумывала — какой ночью лучше всего бежать? Менять форму одежды и тела получалось уже у всех моих согруппников, мне это давалось с трудом. Огненная занималась со мной, порою могла и лишней энергии дать. Понимаешь, она не могла передать ее братику, а мне — пожалуйста! Кажется, будто уже тогда догадывалась кое о чем… — на мгновение ее затопила грусть, а затем лицо ее просветлело.       — Однажды, — начала она с видом ребенка, приготовившего нечто невероятное, по его мнению, — была особенно темная ночь. Темная и долгая, как теперь. Мне казалось, именно в такие ночи должны устраиваться гуляния. К тому времени я хорошенько натренировалась изменяться и могла сделать огранку из треугольной в почти гладкую, как у жемчужин. На мир осела темнота. Все спали. Я вышла из здания легко. А вокруг — крепостная стена. Пока еще не слишком высокая, да и страж всего один — не натренированный, частенько скучавший и небдительный, — мимо него пройти проще простого! В городе действительно был праздник: всюду гуляли группы самоцветов, болтающих и смеющихся, везде горели самые разные огни, висели флаги, праздничные декорации, кто-то пел, кто-то танцевал! Ух, как это было завораживающе! Красиво! Я могла разглядеть все в лучшем виде — на чью-то рабыню никто внимания не обращал. Представь только: вокруг полно народу, все веселятся, радуются, все разодеты по последней моде, и куда ни глянь — свет, свет, свет!       Она и сама зажглась, подобно новогоднему фейерверку. Синие глаза помимо костра отражали ту самую картину города, испещренного разноцветными фонарями и гуляющими самоцветами.       Да, почему мне так легко представить ее? Не знаю. В моей голове всплыло не сильно давнее торжество. Снег. Белый и пушистый, только выпавший. Вечер, но уже темно. Горят желтоватые фонари. В витринах магазинов сияют гирлянды, искусственные ели… Иду по улице, слыша букет самых разных ароматов: цитрусовых, свежей выпечки, сосны и новой бумаги. И не потому, что мимо проходит группка подростков, делящих мандарин, бросающих кожуру прямо под ноги. Не потому, что вон из того магазинчика вышла женщина с пакетом только что купленных пряников. Не потому, что через каждую остановку — елочный базар. И не потому, что во-он тот парень несет в руках несколько завернутых в самую красивую праздничную бумагу коробок — как он вообще способен держать все их в одиночку? Нет, потому, что тут и там сияют гирлянды. Потому, что в окнах горят зажженные на елках огоньки. Потому, что на стеклах наклеены бумажные снежинки… Просто потому, что…