forbidden love.

Стрелка часов медленно пересекла отметку шести утра. Входная дверь тихо скрипнула, впуская в дом помятого, уставшего, и все еще слегка нетрезвого Чанёля. Желание знакомиться с так называемой потенциальной «мачехой» было настолько мало, что по завершению занятий в школе, Чанёль предпочел отсидеться до вечера у Криса, а после, прихватив всю свою скромную компанию, направиться в один из любимых клубов. Чувство обиды и легкой ненависти, что таилось в нем еще с утра, нашло свой выход на танцполе, снимая любые запреты, подмывая залить горе алкоголем. И если первое время Лухан и Тао пытались его отговорить или хотя бы контролировать дозу выпитого, то после восьмой рюмки чего-то слишком крепкого, плюнули на это дело, наблюдая, чтобы он хотя бы никуда не влез и не нашел себе приключений. Под утро Чанёль неслабо удивился, обнаружив пропущенный звонок от отца, что было настолько редко, что он не уверен, было ли такое вообще когда-либо. Он наверняка ожидал сына хотя бы к ужину, чтобы познакомить его со своей, второй, как оказалось, куда более любимой семьей, но как жаль, что он в тот момент был слишком занят опустошением очередной бутылки спиртного, раскуриванием косяка на троих с Крисом и Тао, или втрахиванием смазливого мальчишки в диванчик VIP комнаты. Как можно тише он пробирается в свою комнату, с непреодолимым желанием принять ванну, переодеться в чистую одежду, не пропахшую куревом, спиртом, и чужими приторными духами, и так же тихо свалить из дома, по возможности на пару дней, но увы. – Чанёль, - голос отца, словно гром, звучит где-то из-за спины парня, и он обреченно вздыхает, понимая, что сейчас будет промывка мозгов на почве того, какое он дерьмо. – Да? - он нехотя поворачивается, окидывая отца уставшим взглядом. – Где ты был всю ночь? Какого черта ты выглядишь, как какой-то отброс? - он невероятно зол, это видно по его выражению лица, слышно в его голосе, весь он источает злобу. – Отмечал свое воссоединение с любимой мамочкой и братишкой, - он ядовито выплёвывает слова, морщась от того, что говорит это. Кажется, алкоголь все еще не выветрился из крови. - Они же уже здесь, да? – Приведи себя в порядок и спускайся к завтраку, - отец шипит, а его руки подрагивают от желания влепить этому щенку очередную пощечину и выбить из него всю эту наглость. - И следи за языком, иначе... ты помнишь, что с тобой будет. Чанёль недовольно фыркает и уходит к себе. Все это сводит с ума, хочется лезть на стену от безысходности, ведь он понимает, что даже выбрав сейчас свободу, послав отца с его семейством к чертям, даже будучи не глупым парнем, он не сможет поступить в нормальный универ. Отец просто не даст ему это сделать, не даст найти нормальную работу, закопает его будущее, словно оно ничего и не значит. Хотя для него это наверняка так и есть. Прохладный душ приводит мысли в порядок, смывает всю усталость, накопившуюся за бурную ночь, вместе с запахом спиртного, заменяя его легким мятным оттенком геля для душа. Покопавшись немного в шкафу и подобрав одежду под настроение, стоит заметить, весьма дерьмовое, Чанёль привел себя в порядок и дежурно подцепил рюкзак с парой тетрадей и ручкой. Времени ровно семь утра, самое то для завтрака в компании «женщины убийцы», мудака отца, и их ублюдка. Чанёль недовольно фыркает на собственные мысли и идет в сторону кухни, закрыв свою комнату на ключ, но это так, на всякий случай. Приятный женский смех эхом разнесся по дому, в кухне сейчас явно было оживленно. Приятно пахло омлетом, какими-то овощами, и крепким кофе. Голос отца казался на удивление мягким и даже нежным, он что-то рассказывал, иногда затихая, когда женщина начинала смеяться. Это на самом деле походило на нормальное утро, в нормальной семье, которых в Сеуле просто валом, если бы только не одно но. – Доброе утречко! - Чанёль вошел на кухню, беспардонно перебивая отца и бросая рюкзак на один из высоких барных стульев, садясь рядом, по центру стола. Отец с опаской поглядывает на него, готовый в любой момент при первом же неугодном ему слове сорваться и влепить сыну отрезвляющую пощёчину. Женщина, стоящая у плиты, повернулась к нему, показывая свое на удивление молодое личико, надменно вздернутый носик и взгляд полный презрения, на который Ёль ответил тем же. Она была довольно красивой, стройной, достаточно низкой, со светлыми крашеными волосами и утончёнными худыми ручками, но всю ее красоту портило отвращение. И не было никаких сомнений, оно было адресовано Чанёлю. Она должно быть уже считает дни до того момента, как Ёль поступит в универ и навсегда свалит из их жизни. Да он, в общем-то, и сам не против. Тишина неприятно давила на барабанные перепонки, а Чанёль, похабно улыбаясь, поглядывал то на отца, то на названную мачеху, поэтому для него оказался неожиданностью тихий и нежный голос, донесшийся откуда-то со стороны. – Доброе утро, Чанёль-ши, - Ёль слегка испуганно вздрогнул, только сейчас замечая сидящего с другой стороны стола парня. Его лицо было опущено, а тонкая и изящная рука, точно такая же, как и у его матери, неуверенно колупала палочками омлет на тарелке. Черная челка закрывала его лицо почти полностью, но Чанёлю было не обязательно видеть его, чтобы узнать. Он бы ни с кем не спутал это худощавое тело, эти пальцы, что свели его с ума, этот тихий голос, что вчера так бегло его поблагодарил. – Ты? - удивленно процедил Чанёль, заметив как парень испуганно сжался и неуверенно кивнул, так и не поднимая взгляд. – Вы уже знакомы? Вот и славно, - с напускной радостью воскликнул отец, - ешь быстрее, проводишь его в школу, он только вчера перевелся. Чанёль тактично промолчал, понимая, что крики сейчас ни к чему, и делать это утро еще более отвратительным смысла нет. Он отпивал горячий кофе, приготовленный служанкой, и наблюдал за новоявленным братом, который нервно колупал омлет, все так же не поднимая головы и не отправив ни кусочка блюда в рот. Ему было слишком неловко, и это нетрудно понять по тому, как он согнулся, сжался в один небольшой комочек, боясь лишний раз вздохнуть. Он не вел себя так, словно имеет право хоть на что-либо здесь, но почему-то раздражал ровно так же, как и его надменная мамаша. Если бы не вся эта хрень, он познакомился бы с ним поближе, сходил на пару свиданий, трахнул бы еще до конца этой недели, может быть наконец влюбился и, как Сэхун с Луханом, не отходил бы от него ни на шаг, зажимая в каждом углу. Но сейчас, в этот чертов момент, всю симпатию к нему как ветром сдуло, и тут вряд ли помогут его фарфоровые кисти с безумно соблазнительными пальчиками или нежный голосок, что отдает мурашками во всем теле. Да и к чему это, пусть не родные, но они все же братья, в их жилах течет та же кровь, как бы мерзко это ни было. И даже это не причина. То, что останавливает его на самом деле, намного сильнее, глубже. Ненависть, которую можно ощутить, если прикоснуться пальцами, повисла над ним угрюмой тучей, пропитывая худощавое тело насквозь, ее не вывести даже покладистым характером мальчишки, Чанёль уверен. Отец воодушевленно болтал с любовницей, которая закончила приготовление завтрака, сев подле него за столом, и с улыбкой слушая очередной рассказ о тяжелых рабочих буднях. Она даже не поленилась поставить перед Ёлем тарелку с небольшим кусочком омлета и овощами, пусть не проронив ни слова, чем вызвала лишь надменный смешок у парня. Он не удостоил угощение и взглядом, не собираясь делать ей одолжение и пробовать еду, пусть сама давится своей отравой. – Пошли, - сухо бросил Чанёль, ставя пустую чашку на стол, поднимаясь со стула. Парень тут же отложил палочки и сполз со стула, который был слишком высок для него и, взяв сумку, подошел чуть ближе к Чанёлю. Он все так же боялся на него взглянуть, нервно переминаясь с ноги на ногу. Между ними было расстояние в два шага, но даже так Чанёль прикинул, что мальчишка ему дышит ровно в грудь, маленький, хрупкий, болезненно худой, дрожит от страха или от смущения, словно загнанный в угол зверь, на него было даже жалко смотреть. Ёль вздохнул и направился в коридор, слыша, как следом за ним тихо ступают небольшие ножки, все так же держась чуть позади. – Удачи в школе, Бэкхён-а, - радостно пролепетала женщина, выходя в коридор следом за парнями. Чанёль лишь насмешливо хмыкнул, натягивая кеды и открывая дверь. «Бэкхён, значит, хорошо» – он повторил про себя его имя, чтобы не забыть, и вышел на улицу. На удивление мальчишка ничего не ответил матери, только чуть поклонился и пошел следом. Он держался все так же позади, не сокращая расстояния, не подходя ближе, не пытаясь даже заговорить. С какой-то стороны это верно, ведь сейчас Ёль не в том состоянии, чтобы адекватно реагировать на нового родственника, словно минное поле - шаг влево, шаг вправо - расстрел. Одно неосторожное слово, и он взорвется, но сейчас и молчание смогло зажечь этот тонкий фитиль. Пак резко остановился, услышав, как за ним затормозил и парень, словно только и ждал чего-либо подобного от старшего. – Ты так и будешь молчать? - он и сам не знал, зачем спросил это, и уж тем более, что хотел услышать в ответ, скорее, просто искал повод высказать все недовольство, что накопилось в нем. – Я не буду тебе навязываться, можешь не ходить со мной в школу, я уже знаю дорогу, спасибо, - он говорил настолько тихо, что Ёлю пришлось напрячься, чтобы его услышать. – Ты меня бесишь точно так же, как и твоя мамаша. Даже нет, больше, в отличие от тебя она хотя бы не скрывает того, что я ей противен, - он зло выплюнул, поворачиваясь к Бэкхёну. - Подними лицо, - голос казался грубым и требовательным, и парень послушался, бросая неуверенный взгляд широко открытых глаз на Пака. Вот так он видел его впервые, и уже пожалел, что потребовал это сделать. Его веки вновь были подведены тонкими аккуратными линиями, что так удачно подчеркивали разрез глаз, делали его взгляд таким очаровательным, что невольно сбивалось дыхание. Он бы его трахнул. Он несомненного бы его трахнул, если бы не одно чертово «НО», и это бесит. Почему этот соблазнительный парень оказался его братом, сводным, черт подери, братом, от женщины, из-за которой отец так поступил с его матерью. Чанёль подошел к мальчишке, наблюдая за тем, как он боязливо сжался и отвел взгляд в сторону. Вблизи он был еще меньше, еще более нежным, еще более хрупким, от чего внизу живота приятно отливало жаром. Чанёль терялся в собственных желаниях, руки чуть подрагивали от желания либо поцеловать его... либо разбить к черту до безумия смазливое личико. Голова начинала болеть, а в душе неприятно жгло от раздирающих на части порывов, и как бы грустно ни было, пока что Ёль склонялся к более жестокому. Он осторожно коснулся пальцами подбородка младшего, приподнимая вверх, смотря в его испуганные глаза. – Я ненавижу тебя больше жизни, - прошипел Пак ему в лицо, - ненавижу только за то, что ты родился. Но если бы наше знакомство как братьев состоялось позже хоть на одну неделю, я бы трахнул тебя, - он ощутил, как Бэкхён вздрогнул и попытался отойти, но не дал ему этого сделать. - Держись от меня как можно дальше, иначе выебу как последнюю шлюху и выброшу к черту, ты понял? - Ёль ухмыльнулся, глядя, как тот кивнул, пытаясь отвести взгляд в сторону, и с насмешкой добавил. - Братишка. А дальше тишина, и чуть напряженный взгляд, прожигающий спину старшего. Они дошли в полном молчании, и как только ступили на территорию школы, Бэкхён испарился, словно его здесь и не было, и только тогда Чанёль смог с облегчением вздохнуть и сбросить с себя то напряжение, что появлялось в присутствии его, теперь уже младшего брата.

***

Он больше не попадался ему на глаза, сколько бы Чанёль не шерстил по коридорам, он так ни разу и не увидел Бэкхёна, словно тот испарился, убежал из школы сразу же, как они ступили на ее территорию. Крис и Тао расценивали его действия по своему, предполагая, что Ёль просто ищет понравившегося мальчишку, чтобы окрутить, скрутить и утащить в свою «пещеру», откровенно потешаясь над «любовником-неудачником». Чанёль игнорировал любые их порывы. Бэкхёна нигде не было. И если честно, Ёль сам не был уверен, зачем ищет его, просто так было нужно, нужно ему. Пока мальчишки нет в поле зрения, о нем было очень трудно думать, в памяти всплывали картинки его фарфоровых кистей и тихий смиренный голос. Это злило, злило настолько, что появлялось иррациональное желание увидеть его, столкнуться где-нибудь в коридоре, в очередной раз окинуть пристальным взглядом, пробудить в себе ту ненависть, что тонким слоем размазана по всем внутренностям, из которой казалось бы состоит его душа. Словно густая, темно-серая масса, мерзкая слизь, которую сердце качает вместо крови - это была его ненависть, и она очень желала видеть этого мальчишку. Как напоминание о том, что он отобрал у Ёля, в чем он виноват, что он заслужил. Но все же, его нигде не было. Чанёль не собирался ждать мальчишку после окончания пар, но все равно провел у входа лишние пять минут, словно просто так, невзначай остановился завязать шнурки, проверить заряд на телефоне, надеть обе лямки рюкзака, достать наушники. Его не было. Даже по пути домой, когда Ёль как бы невзначай оборачивался, его все равно не было. Это бесило. Дом в очередной раз встретил его тишиной, отца как всегда не было дома, а Юра, к ее же счастью, видимо не собиралась задерживаться здесь в отсутствие своего единственного защитника. Ей очень повезло, ведь попадись она ему сейчас на глаза, бури было бы не миновать. Он залетел в свою комнату, с шумом закрывая двери, и грузно падая на кровать. Его раздирало изнутри и хотелось выть, словно волку на полнолуние, хотелось, как в детстве, свернуться калачиком и, завернувшись в одеяло, долго плакать, пока не закончатся слезы, а после выпить горячего чаю с мятой и успокоиться, только в этот раз он вряд ли поможет. В детстве так всегда делала его мама: успокаивала малыша теплом объятий и вкусным чаем. Вот только он уже не маленький. Сон предательски подбирался к сознанию, пытаясь заключить его в свои крепкие объятия, но Ёль отгонял его всеми силами. Было очень страшно вновь увидеть те воспоминания, страшно в очередной раз ощутить то, что он утратил, и больше никогда не сможет вернуть. Еще страшнее понимать, что вся твоя боль и печаль имеет физическую форму - низкорослой блондинки и щуплого брюнета, что нагло ворвались в его жизнь. Было просто страшно. Не хотелось видеть те воспоминания, смешанные с реальностью, увидеть во снах отцовскую шлюху или хуже того, их ублюдка, которые уводят когда-то любимого папочку прочь. Слишком давно любимого... или... любимого ли вообще? Вряд ли... Из мерзкого сна его вырвал голос служанки, призывающий к ужину, и Ёль с ужасом осознал, что все же уснул. Утешало лишь отсутствие в мыслях четкого образа сновидений, словно все они мутной кашицей пролетели мимо, все еще в состоянии «доработки», как будто он помешал им выстроиться в четкую линию новых пугающих для него картинок перед предстоящей ночью. Ужин пошел к черту, как и новое «семейство», отец, видимо не сильно удивившийся такому, не потрудился прислать за ним еще раз, что радовало. Дверь соседней комнаты болезненно скрипнула, и легкие, еле слышные шаги прошерстили мимо комнаты Ёля, направляясь к лестнице. Чанёль даже не сомневался, кто это был, что тут и гадать нечего, вряд ли его отец поселит свою шлюшку в гостевую комнату, а вот ее сына вполне мог. Как можно дальше от своих покоев, в самую глубинку дома, точно рядом с комнатой Чанёля. Смешно до боли. Он все же пропустил тот момент, когда младший пришел домой, если конечно он не сделал этого раньше, еще с самого утра. На кухне было оживленно, что ощущалось даже в другом конце дома, что слышал и сам Чанёль, от злобы сжимая кулаки, подавляя в себе желание спуститься вниз и сломать эту чертову идиллию, которой у него никогда не было. Любимая женщина, любимый сын, любимый отец... он только читал об этом в детских книжках, далеко в детстве, еще когда верил. Смешно, но вера в счастливую семью умерла даже раньше веры в Санта Клауса. Мысли смешивались в дурманящий коктейль и вновь растекались по своим полочкам, раз за разом путая Ёля еще сильнее, заставляя теряться во времени, в реальности, в фантазиях. Он сходил с ума, пытаясь разобраться в себе, но только сильнее путался, блуждая между доводами, мыслями и прекрасными воспоминаниями. Дурман отпустил его только ночью, в начале одиннадцатого, когда тишина в доме поглотила все, даже самые темные коридоры. Сон пугал все так же сильно, ведь нельзя угадать заранее, что покажет ему Морфей на этот раз, и насколько ужасно оно будет. Столовая казалась даже более безжизненной чем обычно, особенно на фоне того, что происходило здесь во время ужина, и только холл встретил его привычной тишиной и холодом, ставшим, кажется, частью интерьера. Сколько бы людей не гнездилось в усадьбе, эта комната всегда казалась безжизненной. Электронный камин вспыхнул, как фитиль, лаская зрение искусственными язычками пламени, укачивая в ритмичном танце, словно сжигая изнутри всю боль и печаль, ставшую почти родной для парня. Он не сразу заметил тихие шаги, а только ощутил взгляд, впивающийся в его спину. У самой лестницы стоял Бэкхён, боязливо сжавшись, кутаясь в теплый свитер с длинными рукавами. Злоба вернулась, накатывая с новой силой, но Ёль держал себя в руках, вновь отворачиваясь к искусственному костру, прикрывая глаза. Небольшие ножки мягкой поступью просеменили в сторону кухни, чашка звякнула с ювелирной скромностью, словно и не было этого, а звон - лишь плод воображения Чанёля. И вот мягкие шажки вновь слышатся за его спиной, останавливаясь непозволительно близко за спинкой дивана. – Тебе лучше уйти, - тихо шепчет Ёль, понимая, что его ночной гость задержался здесь слишком долго, так ведь и неприятностей нажить можно, особенно сейчас, и если учитывать то, как зол старший и беспомощен сам Бэк. – Прости, просто... - его голос мелодией струился из все еще влажных уст, переплетаясь с тишиной и лаская слух Чанёля, словно любимая музыка, доносящая прямиком из... детства, - я надеялся, что мы могли бы подружиться. Голос все так же неуверенно тих, и конец предложения теряется в низком шепоте. «Подружиться» - фраза эхом отдает в мыслях старшего, заставляя чуть истерично засмеяться, пугая этим Бэкхёна еще больше. – Подружиться с тобой? - он надменно фыркает, откидывая голову назад, краем глаза цепляясь за тонкий силуэт так же стоящий позади дивана. - Ты хоть знаешь, кто ты? – Бён Бэкхён, - младший покорно отвечает на провокацию, понимая, что сейчас его в очередной раз макнут лицом в грязь, но даже не собирается противиться, не в том положении, да и не в том он состоянии. Ему необходим хоть какой-нибудь, пусть даже самый мерзкий контакт с Чанёлем, необходимо поблагодарить за помощь, и теперь, кажется, извиниться за то, что он вообще родился. – Ты и твоя мамаша, - старший хрипло выдыхает, опуская голову к собственным коленям, - вы те, из-за кого я потерял свою мать, те, кто отобрали у меня отца, лишили семьи... и ты говоришь подружиться? - он вновь насмешливо кривит губы. - Вы единственные, кому я желаю смерти так сильно. Бэкхён неподвижно слушает слова адресованные ему, ощущает всю боль, что исходит от старшего, и возможно даже понимает его. Чанёль лишь тяжело дышит, пытаясь сдержать ту злость, клокочущую в его душе, чтобы не сорваться, не ударить мальчишку, раз за разом попадая кулаками не только по лицу, а многим глубже, пока не услышит последний, наполненный болью стон. Но он не станет убийцей, никогда, ведь мама не хотела бы этого. – Я не знал, - голос Бэка дрожит, но он все же продолжает на собственный страх и риск, - но я тоже не имел отца, такого, чтобы называть «папой», я тоже не имел матери такой, что бы хоть чуть-чуть любила меня, а не использовала ради выгоды. – Пошел вон, - Ёль выдыхает через сжатые зубы, еще секунда, и он не ручается за себя. Но Бэкхён похоже не дурак, и мягкие шажки суетливо поднимаются по ступенькам, исчезая в тишине, и только осторожно прикрытая дверь и щелчок замка напоминают, что уже все, Ёль может спокойно выдохнуть, не опасаясь за жизнь мальчишки, которого несомненно потрепал бы, услышь еще хоть слово из его уст.