forbidden love.

Очередное утро встречает сброшенным на пол одеялом и неприятным липким потом, покрывшим все тело. В душ хочется больше жизни, оттого даже не заморачиваясь тем, чтобы накинуть на себя что-то помимо и так надетых боксеров, Чанёль выходит из комнаты, направляясь в ванную. В доме все та же привычная тишина, и только аромат крепкого кофе говорит, что кто-то давно проснулся. Неужели, кому-то кроме него есть резон просыпаться с первыми лучами солнца? Больные люди. Будь у него возможность спать дольше, он непременно бы ею воспользовался, но увы. Кошмары работают лучше десятка будильников. В голове все еще был туман из отрывков сновидений, и частично воспоминаний прошлого вечера, картинки смешиваются в тяжелое серое месиво, распирая черепную коробку изнутри, и единственным трезвым воспоминанием были глаза Бэкхёна. Сложно сказать, наверняка снились они ему, или крутились в голове еще со вчерашнего вечера, но стоило Ёлю сомкнуть веки, как в памяти всплывали милые щенячьи глаза с тонкой линией подводки, и это бесило. Завтрак не задался, в точности как и вчера, с единственным отличием, сегодня первым, кого он заметил, был не отец, а Бэкхён. Все так же скромно сидящий на углу стола и короткими глотками отпивающий горячий кофе. Черный джемпер ярко контрастировал с болезненно бледной кожей, а острые ключицы приковывали все внимание старшего. С каждой минутой он все больше и больше жалел, что они братья. – Вчера ты ввязался в драку, - неожиданная фраза отца вывела Ёля из размышлений. Тот был как всегда строг и холоден, обращаясь к старшему сыну, не удостаивая его даже взгляда. – О чем ты? - равнодушно отозвался Ёль, цепляясь пальцами за принесенную ему чашечку кофе. – Квон Джимин, ты ведь знаешь, что он сын одного из моих партнеров, - слова мужчины на самом деле удивили Чанёля, ведь раньше тот особо не ввязывался в его жизнь, и не важно, в какие передряги он влипал и с кем дрался. – Ах, это. Удивлен, что ты о нем знаешь, - Чанёль кривит губы в ухмылке. - Это была не драка, мы просто перекинулись парой слов, а что, малыш Мин уже пожаловался влиятельному папочке? - слова Ёля так и сочились презрением при упоминании нерадивого ученика. – Это могло отразиться на нашем общении с его отцом, тебе стоит извиниться перед ним, - они словно два отражения чего-то цельного, отзеркаливают позы друг друга, одинаково обхватывают небольшие чашечки, одинаково подносят их к губам. – И не подумаю, - Ёль недовольно фыркает, отставляя чашку, бросая беглый взгляд на младшего, замечая его заинтересованный взгляд, который тут же скрывается за густой челкой. – Ты, кажется, забылся, щенок, - зло шипит его отец, сжимая руки в кулаки. – Это я виноват, - тихий голос вводит в замешательство обоих, они поворачиваются в сторону чуть сжавшегося Бэкхёна, - он защитил меня, когда Джимин попытался избить... На минуту в кухне повисает тишина. Отец, как и Чанёль, с любопытством разглядывают растерянного Бэкхёна, который все еще не уверен, правильно ли он поступил. Слишком велика была вероятность попасть под такую же гневную раздачу родителя, и в конце концов остаться виноватым вместе с Ёлем, вместо того, что бы оправдать его, но Бэк рискнул. Чанёль улыбался одними уголками губ, не дожидаясь развязки столь забавной ситуации, вставая из-за стола и направляясь к выходу из кухни. Было неожиданно услышать подобное от Бэкхёна, и по-своему смешно, что он пытался этим доказать, чего добиться. – Идем, - он бегло кидает у выхода из кухни, чуть не забыв свою «ношу по умолчанию». Бэкхён тут же подрывается, мельтеша следом за старшим к выходу, пытаясь не отставать, но и не мешаться под ногами. Все-таки он слишком забавный мальчишка, глупый и немного наивный и, кажется, до одури пугливый. А еще соблазнительный. И, возможно, так он хотел подружиться, попытаться наладить какую-никакую связь со старшим. Ведь нет гарантии, что все его слова, сказанные вчера вечером - ложь. Возможно, так все и было, и он просто ищет тепла. Но наивно верить ему и уповать на честность - глупо. Сейчас он все еще объект его всецелой ненависти, хотя, возможно, он все же имеет одну сотую шанса стать для Чанёля кем-то кроме «самого ненавистного человека».

***

Ёль скучающим взглядом окинул кабинет, рассматривая своих одноклассников. Лухан что-то активно строчил в телефоне и, судя по смущенной улыбке и пунцовым щекам, переписка была с Сэхуном, и была она крайне личной. Сидящий на соседнем ряду Крис томно шептал какие-то глупости Тао на ушко, при этом поглаживая его колено, в ответ на что тот смущенно хихикал. Сидящий за ними парнишка - До Кенсу, уже давно забросил написание конспекта, так как впритык не видел что делается на доске из-за двух прижавшихся друг к другу блондинов, и вот уже пять минут как прожигал их ненавистным взглядом, в надежде, что они как минимум загорятся, или в них появится дыра. За ним, в той же степени сосредоточенности, сидел Чонин, пуская слюни на парту от вида разозленного Кенсу. Эта картина заставила Чанёля впервые задуматься о том, что его класс на самом деле гейский рассадник, но оглядев имеющихся девушек, пришел к выводу, что вины самих парней в этом нет. В конце концов, им всем по 18, переходный возраст и все такое, нужно же хоть на кого-то дрочить, а кроме как друг на друга больше и не на кого. Его высокую философию прервал звонок на перемену. Ученики словно сонные мухи, еще не отошедшие от раннего пробуждения, принялись шататься по коридорам в попытке размяться. Чанёль устало откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. – Хэй, герой любовничек, не пойдешь свою принцесску покорять? - шутливо окликнул его Крис, подходя ближе к Ёлю. – Какую еще принцесску? - Пак приоткрыл один глаз, наблюдая, как вокруг него кучкуются друзья. А ведь он совсем забыл рассказать им о своем тотальном невезении. – Новичок, которого ты вчера любезно оттащил от Джимина, Бён Бэкхён, кстати говоря, - любезно уточнил Тао, широко улыбаясь. – Велика честь, и получше видел, - фыркнул Пак, понимая, что врет не краснея, ибо лучше он не видел, и не уверен, что когда-либо увидит. – Неужто тебя уже отшили? - ахнул Тао, прикрывая рот ладошкой и гаденько хихикая, наблюдая, как раздражается Ёль. – Эй, Чанни! - от увесистой оплеухи, которую Чанёль вот-вот собирался отвесить наглой панде, того спас Сэхун, вошедший в аудиторию к старшим. - Там Джимин опять к новичку прикопался в коридоре, всю душу из него вытряс. – И что теперь? - все разговоры про Бэка его нервировали, хотя он бы соврал, сказав, что ему совершенно все равно на него, и это злило еще сильнее. – Я думал, он тебе понравился, поэтому ты вчера ему помог, - Сэхун не совсем понимал, почему Чанёль сейчас похож на бочку с порохом, что вот-вот взорвется. - Кстати говоря, достается ему именно из-за этого. Это была последняя капля и, громко ударив по крышке стола, Чанёль вскочил с места, чем здорово напугал не только друзей, но и всех, кто был в аудитории. Он направился в коридор, еле слышно матеря все, на чем свет стоит, и в особенности Бэкхёна за то, что он такой соблазнительный, за то, что он его брат, и за то, что он, черт подери, не может постоять за себя, потому что слишком тихий. Он мчался по коридору, ориентируясь на гул учеников, и не обращал никакого внимания на просьбы друзей подождать их. Толпа взволнованно гудела, а по коридору эхом раздавался высокий звонкий голос, который не смотря на всю свою нежность и мягкость, озвучивал ругательства, не хуже чем сапожник и портовая шлюха в одном флаконе. Растолкав толпу в стороны, и пробравшись к эпицентру происходящего, Пак обомлел. Бэкхён висел в пяти сантиметрах от пола, прижатый к стене крепкими руками Джимина, он был взъерошен, слегка покрасневший, подводка на глазах опять была размазана, а сам он яростно брыкался, стараясь попасть по телу обидчика. И все бы ничего, если бы этот удивительный, звонкий голос не принадлежал ему. Чанёль до последнего не мог поверить, что все эти грязные ругательства выкрикивает этот хрупкий нежный мальчишка, который боялся даже посмотреть на него. Сейчас Бэкхён был зол, его взгляд был уверенным, а в расширенных зрачках плескалось пламя. Ненависть, живущая в Ёле, на мгновение погасла, уступая место желанию, жгучему, сильному, неуправляемому. Такого Бэкхёна он хотел еще сильнее. – Твою в душу мать, немедленно поставь меня на землю, чертов ублюдок! - орал брюнет уже на весь коридор совершенно не смущаясь никого. – Что, как только Пак за тебя заступился, сразу коготки прорезались, а, киса? - Джимин похабно хмыкнул. - Приятно быть его подстилкой? Гейская шлюха! - он ядовито выплюнул слова, скривившись в мерзкой ухмылке, а Чанёль нервно сжал кулаки, из последних сил сдерживаясь, чтобы не избить этого идиота, который посмел тронуть Бэкхёна. Останавливали только отголоски мыслей о том, что Чан не должен этого делать из-за их странного родства, что Бэк просто не стоит этого. - Ты на всех так прыгаешь, или только на Пака? Может и у меня отсосешь, а, Бэкки!? – Сам соси, ушлепок! - попытки Бэкхёна увенчались успехом, и он с коленки смог заехать Мину точно по причинному месту. Тот выпустил его из захвата и чуть отшатнулся в сторону, сгибаясь пополам. - Ставлю тысячу вон, что у него член больше, чем твой, уже не говоря о том, что мозгов у него явно больше, да и в отличии от тебя он выглядит сексуально, - рыкнул Бэкхён с усмешкой смотря на Мина. Чанёль не мог отвести от него взгляд, завороженный таким новым для себя, удивительным. Ненависть все сильнее растворялась, сгорала в жгучем желании. Минутное помутнение, но такое сладкое, такое желанное, что не поддаться ему просто невозможно. Если его возбуждал тихий и трусливый Бэкки, то эта потенциальная стерва свела его с ума. Член уже давно стоял и болезненно пульсировал в узких джинсах, а Ёль, затаив дыхание, запоминал каждый взгляд Бэка, такой наглый, дерзкий, смелый, совершенно не тот, которым он смотрит на Чанёля, и ему очень захотелось это исправить, подчинить себе этого стервеца здесь и сейчас. Затащить в подсобку и трахнуть так, чтобы вся школа услышала, что он только его шлюшка, чтобы никто не смел его даже тронуть. Бэкки развернулся, чтобы уйти прочь, но Джимин, наплевав на боль в паху, выровнялся и, схватив брюнета за плечо, резко развернул к себе, занося руку для удара. Бэкхён даже не успел понять, что случилось, перед его лицом мелькнула рука сжатая в кулак и с хрустом влетела в наглую рожу Мина, от чего тот отшатнулся и повалился на пол, отпуская тонкое плечо мальчишки. Бэкхён изумленно открыл рот, наблюдая, как мимо него прошел разъяренный Чанёль с покрасневшими костяшками пальцев, и направился к лежащему парню. – Одного не пойму, - злобно прошипел Пак присаживаясь перед Джимином на корточки, смотря, как тот сплевывает кровь, - ты, такой весь из себя натурал, завидуешь, что я трахаю Бэкхёна, или завидуешь ему, потому, что он трахается со мной? – Чан злобно рыкнул, с силой ударяя его в лицо. Где-то сбоку послышался удивленный визг Лухана, но никто не пытался его остановить, одним было страшно попасть под горячую руку, другие же в виде Сэхуна и Криса понимали, что так он просто защищает «свое». - А ведь знаешь, - Пак склонился к нему, говоря все тише, смотря со злобой в испуганные глаза, - он божественно делает минет, так как не сделает ни одна заправская шлюха, но ты же этого не узнаешь, ты же у нас натурален, сука. Еще три глухих удара раздались по коридору сопровождаемые болезненными стонами Джимина. Разбитая губа неприятно сочилась кровью, а редко мелькающая ехидная ухмылка была окрашена в насыщенный красный. Мин болезненно стонал, сплевывая на пол кровавую слюну, и вновь корчился от очередного удара, лишь сильнее выводя из себя Чанёля неуместными сейчас ухмылками, словно пытался выглядеть «выше» всего этого. Пак зверел, добавляя сильные удары ногами, упиваясь стонами и сдавленными хрипами хулигана. Его давно никто так не выводил из себя, и всему виной Бэкхён и иррациональное желание защитить младшего. Все стояли, словно прикованные, боясь пошевелиться, или сказать хотя бы слово. Сэхун прижимал Лулу к себе, закрывая его лицо своей грудью, чтобы он не смотрел на то, что Пак сделал с Мином. Крис молился всем богам, чтобы внезапно не появился никто из учителей, иначе у их друга будут серьезные проблемы. А Бэк забыл как дышать, наблюдая за Чанёлем, так отчаянно избивающим эту сволочь, защищая его, Бэкхёна; слушал, как старший говорит все эти слова, как не смущаясь говорит всем, что они спят, хотя это и не так, хотя он ненавидел его больше жизни. И Бэк не знал, как ему нужно на это реагировать. В прошлой школе ему часто доставалось от старшеклассников за то, что он не умеет держать язык за зубами, за то, что сначала хамит, а только после думает. Но здесь он только два дня, а его уже дважды попытались побить, и если первый раз из-за слишком «гейского» внешнего вида, то второй раз только потому, что вчера за него заступились. Такое случилось с ним впервые: ему помог кто-то настолько красивый, высокий, с безумно сексуальным голосом, от которого его ноги задрожали; кто-то имеющий уважение и популярность среди других; кто-то, кто не побоялся заступиться за слабого, не побоялся пройти против толпы. В тот момент, момент их первой встречи, вчера, в этом же коридоре, Бэкхён сошел с ума буквально за минуту, слушая этот чарующий низкий голос, ощущая теплые пальцы на своем подбородке, слыша это «малыш», адресованное ему. День, который с утра казался полным дерьмом: из-за переезда к отцу, которого он ненавидит, который ни разу не потрудился поучаствовать в его жизни как родитель; из-за ожидающего его знакомства с тем, кто приходится ему братом, о существовании которого он узнал только два дня назад, внезапно стал чуть лучше просто потому, что ему помог этот удивительный парень. Все полетело к чертям по приезде в новый «дом». Первая же фоторамка показала ему, какой он неудачник. Этот невероятный парень, от голоса которого у Бэкхёна вставал - его брат, его, черт подери, сводный брат. Было трудно даже поздороваться с ним, было трудно смотреть на него, и Бэк чувствовал себя последней сучкой, возбуждаясь от одного его голоса, от его пронзительного взгляда, пытаясь спрятать свое смущенное лицо под челкой. Еще утром ноги готовы были разъехаться, а первый стон вот-вот сорвался бы с уст. Он, как пятнадцатилетний девственник… Хотя ему и так 16, и да, он черт подери девственник. Бэк не знает, почему Ёль опять это делает, опять заступается за него, только в этот раз на самом деле ввязывается в драку, он не знает что делать потом, сказать спасибо, или по-тихому уйти, но все мысли исчезают, стоит ему услышать тихий запыхавшийся голос Пака: – Бэкхён мой, только глянь в его сторону, я выпущу тебе кишки и намотаю на твой же хуй, понял? - Джимин только стонет, сворачиваясь калачиком, его лицо в крови, а сам он держится за болезненно ноющие ребра, после нескольких ударов ногами, похоже, Чанёль на самом деле вышел из себя. Бэк не мигая смотрит сначала на своего обидчика, а после переводит удивленный взгляд на Пака. Тот смотрит на него расширенными зрачками, и Бэк думает, что это из-за адреналина, но только Чанёль знает, что это из-за возбуждения. Они смотрят друг на друга не отводя взгляд, а толпа боится даже вздохнуть. Брюнет не знает, что ему делать, но Чанёль все делает за него, подходя как можно ближе, заставляя вжаться спиной в стену и, наклоняясь к младшему, опаляя горячим дыханием обнаженную шею, еле ощутимо касаясь мягкими губами хрящика уха. Бэк еле сдерживает стон, а возбуждение болезненно пульсирует, отдавая гулом в ушах, и он, кажется, вот-вот сорвется. Убийственный коктейль из страха и бушующего в крови адреналина в результате вылился в давящее напряжение в штанах, а столь опасная близость Чанёля только усугубляла все. – В благодарность за утро, - Пак шепчет слишком тихо, слишком томно, и Бэкхён прикрывает глаза от удовольствия, растворяясь в его словах, в ощущении его нежных губ на своем ушке. – А теперь, если ты сейчас же не съебешься, я трахну тебя, поэтому, прошу, пока еще не поздно, катись отсюда. Бэкхён шумно вдыхает, облизывая пересохшие губы, его сила воли закончилась на последнем шумном выдохе старшего, что обожгло нежную кожу за ушком и растеклось по телу волной мурашек. – Трахни, - одними губами произносит он, понимая, что сейчас может быть пожалеет, но Чанёль слышит его, и до боли сжимает челюсть, чтобы не сорваться, сжимает кулаки, чтобы не прижать такое желанное тело к себе. Еще несколько томных секунд, которые каждый отсчитывает на периферии сознания, словно перед последним шагом в глубокую пропасть, которая, в данном случае, носит название «роковой ошибки». Решительно отшатываясь всего на пол шага назад Чанёль пытается ухватиться за остатки здравого смысла и уходит, не оборачиваясь, прочь из чертовой школы, пока не слишком поздно. Какое-то время все стоят неподвижно, рассматривая плавно осевшего на пол Бэка. Кто-то помогает Джимину встать и оттаскивает его в медпункт, толпа рассасывается, и только четыре человека остаются стоять и смотреть на покрасневшего мальчишку. Он тяжело дышит, а руки до сих пор подрагивают, он готов был сорваться следом, цепляясь за старшего... старшего брата. Именно поэтому он остался, именно поэтому сейчас сидит на полу, опираясь о стену, и ловя перед глазами яркие блики и темно-серые мушки, как последствие такого крышесносящего возбуждения. Он должен сдержаться, стерпеть, не идти следом за ним... должен. – Вы с ним… - первым не выдержал Лухан, обращаясь к Бэкхёну, который услышав чей-то голос нервно дернулся, - вы правда…спите вместе? - это был самый неловкий вопрос, который он когда-либо задавал незнакомцу, но узнать это было необходимо. – У него и спросите, - раздраженно бросает Бэк, срываясь с места и так же уходя по коридору, подальше от этого места и от друзей Чана. – Когда он только успел? - озадаченно протягивает Сэ, смотря вслед убегающему Бэку.

***

Это словно заезженная пластинка, повторяющаяся по кругу уже второй день подряд. Чанёль влетает в дом, звучно хлопая дверью, направляясь в свою комнату. Еще чуть-чуть, и он сойдет с ума, его просто разорвет на части от этих ощущений. Ненависть и желание смешиваются воедино, заставляя его теряться в себе. Этот мальчишка безумен, идиот и глупец, зачем он так открыто нарывается на неприятности. Пытается совершить ошибки, которых не исправить. «Трахни», - да он совсем больной. Чанёль в гневе бросает подушку в стену, задевая полку с коллекционными дисками, которые осыпаются на твердый пол. Но это не важно, куда важнее сейчас успокоиться и все обдумать. Возможно, Бэк просто не понял, не услышал, затупил в конце концов, и в самом деле, ему только 16, он еще ребенок. Должен быть ребенком. Хотя, вспоминая самого себя в этот временной промежуток, Ёль сомневался. Он ребенком не был. Точнее, был, но очень плохим, и кто сказал, что и Бэкхён не может быть таким же. Но эти необдуманные слова, попытки заговорить - это все не приведет ни к чему хорошему, в конце концов, Чанёль не железный, он не сможет терпеть вечно. До полного успокоения не хватило лишь пары глубоких вдохов, когда входная дверь отворилась, громко закрываясь. Бэк пошел за ним, и это была наибольшая его ошибка. Сейчас Чанёль не контролирует себя, свои мысли и действия, и все это может обернуться не самым приятным образом. А у Бэкхёна словно радар на неприятности настроен, по-другому и не скажешь. Особенно заметно это становится после тихого стука в дверь комнаты старшего. – Даже не думай, слышишь? - Ёль говорит с неприкрытой угрозой в голосе, прекращая свои бессмысленные метания по комнате, останавливаясь напротив двери. - Не смей входить! На какое-то время за дверью повисает тишина, но Ёль знает, что Бэк все еще там, он никуда не ушел, словно ждет чего-то, и Чанёль боится даже представить, чего именно. На одно мгновение показалось, что если дверь откроется, старший просто размозжит ему голову о стену, до того дрожали руки. Но он глубоко вдыхал, пытаясь усмирить свою бессмысленную, где-то даже беспочвенную ярость. На кого он злился? На Бэкхёна? Возможно, но ненависть к нему была многим больше злобы. На себя? О да, именно так. Жутко злит отсутствие контроля над самим собой, над своими эмоциями. Словно его тело действует отдельно от него самого, и разум предательски восстанавливает в памяти острые ключицы, хрупкие запястья, тонкую, слишком тонкую для парня талию, бедра, и глаза. Эти чертовы щенячьи глазки. Чанёль почти плачет, жалобно скулит отходя к противоположной от двери стене. Его тело больше не его, мысли - чье-то гнусное наваждение, и то, что он может сделать на самом деле пугает. Пугает все, вся эта ситуация, и он сам в первую очередь. Никогда бы Ёль не подумал, что больше всего он будет бояться именно себя. – Твой рюкзак, - голос Бэкхёна звучит словно из-под толщи воды, и Ёль не уверен из-за плотной двери, или той кашицы, что у него в мозгу, - ты оставил его в школе. – Оставь там, я заберу его потом, - кажется, голос чуть дрожит, но это мелочи по сравнению с тем, как дрожат его руки и он уже сам не знает от чего. Ноги подкашиваются, и Ёль опускается на пол, опираясь спиной о письменный стол, зарывается пальцами во взъерошенные волосы, с силой оттягивая их. Мысли с бешеной скоростью проносятся в голове, тело бросает то в жар от возбуждения, то в холод от страха, и только щенячьи глазки остаются неподвижны, отпечатанные на сетчатке глаза, словно впитавшиеся в толщу его сознания. – Чанёль-ши, прости, я... - дверь чуть скрипит, а у старшего холодеют пальцы, болезненно покалывая, инстинкт самосохранения у младшего на нуле, судя по всему, как и мозг. Он боязливо входит в комнату, и лямка рюкзака выскальзывает из тонких пальцев, падая на пол, шумно ударяясь о паркет. Младший ждал чего угодно, ливня мата и четкий адрес того, куда ему пойти; или пару ударов и позорную пощечину; или полное безразличие. Но забившегося в угол Чанёля, дрожащего, кажется бьющегося в истерике, не ожидал от слова совсем. – Чанёль-ши... - один маленький шажок к старшему, и Бэк снова замирает, под пристальным взглядом Чанёля. Резко вскинув голову, он осматривает стоящего перед ним мальчишку, пытается разглядеть что-то не заметное с первого взгляда, вновь натыкается на аккуратно подведенные глазки, и тонет, в уже, кажется, собственном безумии. Захлебывается от желания, что затекает в легкие, заполняя собою крошечные мешочки альвеол, идет на самое дно своего «озера», где в толще его жизни водорослями прорастает обида, злоба, ненависть. Сейчас, именно сейчас, его «озеро» стало океаном, в котором так мало зеленых листьев, так мало... Младший пропускает тот момент, когда Ёль поднимается с пола, поглощенный своими мыслями, не замечает его первых, неуверенных шагов, а после, одна секунда, и он находит себя прижатым к двери. Грубо и больно до слез, слишком неожиданно для такого наивного мальчишки. Широкая ладонь сжимает тонкую шею, пока вторая вжимает его плечо в резное дерево. Бэк не проронил даже вздоха, так быстро все произошло, и вот он, Чанёль, стоит в паре сантиметрах от младшего, обжигает его губы горячим дыханием, прожигает безумным взглядом, тяжелым, чуть потерянным. Черный зрачок покрыл почти всю радужку, от чего тот стал похожим на самого Дьявола. От этого дрожали колени, тряслись кончики пальцев, а в легких кололо от недостатка кислорода, и все равно это... возбуждало? Да, пожалуй, да. С самого начала. – Что ты не понял во фразе «не входи»? - Ёль шипит горячо, томно, выдыхая в самые губы, заставляя Бэкхёна интуитивно облизнуться, что не ускользает от внимания старшего. – Я... - дыхания не хватает ни на что большее, кроме хриплого стона, и гримаса боли искажает лицо, когда Бэк понимает, что кислорода в легких почти не осталось. – Я раз и навсегда научу тебя слушаться старших, - последний выдох, и вот Бэкхён спотыкаясь, летит к кровати, путаясь в собственных ногах, цепляя лодыжкой ножку тумбочки. Мягкое одеяло обеспечивает благополучное приземление, но радоваться долго не пришлось, руки тут же заломили за спину, а широкая ладонь легла на затылок, вжимая мальчишку лицом в матрац. Так и не успев нормально вдохнуть, Бэкхён закашлялся, пытаясь поднять голову, но все безуспешно. Чанёль больше всего не хотел видеть его глаза, они пугали, очаровывали, затягивали и раздражали одновременно. Отпуская хрупкие запястья из захвата, Чанёль скользит ладонью ниже, поддевая край джемпера, задирая его резким движением к шее, заставляя собраться неудобной гармошкой. Тонкая линия позвоночника красиво выпирает на тонкой коже, светлой, не иначе бархатной, к которой безумно хочется прикоснуться, ощутить кончиками пальцев, губами. Но сейчас инстинкт превыше даже желаний, и диктует он отнюдь не нежности. Пальцы проскальзывают под живот, опускаясь чуть ниже, наугад расстегивая бляшку ремня. Лежавший до этого почти неподвижно Бэкхён начинает активно извиваться, пытаясь скинуть с себя старшего, оседлавшего его ноги, сдавившего вместе колени, что больно трутся друг о друга острыми косточками. Но такое слабое сопротивление почти не ощущается, особенно для Чанёля, что на пол головы выше, два года старше и порядком сильнее. Ремень быстро поддается, и штаны резким движением съезжают на середину бедра. – Нет, пожалуйста, - голос младшего дрожит, а в конце слышится жалобный всхлип. Бэкхён плачет, плачет от страха, от ужаса, от жалости и отвращения к себе же, потому, что даже сейчас у него стоит. Сейчас, когда тело дрожит, а в голове крутится лишь одно только «нет», у него стоит, тело словно само кричит «да, да и еще раз да». А Чанёль упивается его страхом, наслаждается слезами и тихими всхлипами, словно это его расплата за все те пролитые слезы два года назад, за бессонные ночи, ночные кошмары, праздники без отца... за маму. Она бы не одобрила, она бы стыдилась его, и, возможно, опять плакала, а ведь она и так пролила слишком много слез за свою жизнь. Но в этом вся разница, сейчас ее нет, ему не перед кем стыдиться. Пальцы ловко расстегивают ширинку на собственных джинсах, чуть приспуская их ниже. Налитый кровью член сочится смазкой, которую широкая ладонь поспешно размазывает по затвердевшему стволу. Младший замирает на несколько секунд, вслушивается в происходящее, но повисшая тишина пугает, а крепкая хватка не дает усомниться, что одним раздеванием дело не ограничится. Ёль сплевывает на подушечки пальцев, поднося их к тугому колечку мышц, и по хрупкому телу проходит волна мурашек. Меньше всего Бэкхёну хотелось ощущать боль. Нет, он прекрасно понимал, что ничего ему здесь не светит. НИ-ЧЕ-ГО. Ни в каких смыслах. И вчера вечером Чанёль доступно объяснил почему, и дело здесь намного глубже, чем в привычном «ты мне не родной, так что катись», здесь все сложнее. И он готов был стерпеть многое, ждал всего, обидных слов, ненависти, может пары ударов, но к этому был не готов. Два пальца грубо входят в неподготовленное к такому тело, ни морально, ни физически, и Бэкхён издает первый вскрик, возобновляя попытки выбраться, но все напрасно. Несколько глубоких толчков, совсем невпопад, и острая боль, прорезающая все тело. Слезы крупными каплями стекают с ресниц, утопая во взбитом одеяле, а Бэкхён все еще не может понять, из-за чего именно плачет: от боли, или унижения. – Ты понял, к чему приводит непослушание? - Чанёль шипит, срываясь на рык, толкаясь пальцами во все еще узкий проход. – Да, - Бэкхён почти кричит, даже не пытаясь скрыть начавшиеся рыдания, цепляясь пальцами за ткань одеяла, и сильнее зажмуривая глаза, моля, чтобы все это прекратилось. Член опал от непрекращающейся боли, а все тело словно пронизали иголки, приковывая к постели, не давая возможности даже нормально двигаться. Пальцы покидают его тело так же резко, но даже пустота не утоляет боль от грубых движений. – Поздно понял, малыш, - почти нежный, такой обманчивый шепот на самое ушко, и скользкая головка упирается в раскрасневшееся колечко мышц, - поздно. Одно резкое движение, и Чанёль входит до основания. Комнату наполняет звонкий крик, а мышцы сжимаются все сильнее, пытаясь вытолкнуть член старшего, но вместо этого лишь сильнее удерживают, не давая даже пошевелиться. Секунды тянутся словно резина - мучительно долго, и Чанёль ждет, но не ради того, чтобы младший привык, он лишь ждет возможности начать двигаться. Горячая узость сводила с ума, и не шла ни в какое сравнение ни с одним из тех мальчиков на ночь что у него были, что уж говорить о девочках. Где-то на периферии сознания билась мысль, что это был его первый раз, но сейчас Ёлю было плевать, он может быть подумает об этом, когда-нибудь потом, не сейчас, сейчас важно только одно - его удовольствие. Рыдания сменяются тихими всхлипами, и мышцы наконец расслабляются. Младший, должно быть, просто смирился с происходящим, да и если сопротивляться, то будет в разы больнее. Первые движения даются с трудом, отдающие болью, и не только для Бэка. Но Ёль терпит, сцепив зубы, слыша, как срывается голос младшего при каждом толчке, как из легких вырывается очередной выдох, видя, как хрупкие пальчики цепляются за мягкую ткань, и получает от этого настоящее наслаждение. Вся его боль будет отомщена. Сейчас. В эту самую минуту. От этих мыслей становится как-то легко и, прикрыв глаза, он ускоряет движения, начиная вколачивать младшего в постель мощными толчками, под ласкающие его слух болезненные стоны. Взгляд невольно опускается, наблюдая, как его член исчезает меж округлых ягодиц, плавно выскальзывая, в глаза бросается розоватый окрас того подобия смазки, что была на члене, и Ёль понимает - стало легче двигаться потому, что он просто порвал хрупкое тело под собой. Один крошечный червячок сожаления зарождается в нем, но еще слишком маленький, чуть позже он подрастет и попытается сожрать всю его душу, но это будет потом, после оргазма. Бэкхён пытается не двигаться, не плакать, не дышать, и самое важное - не думать. Казалось бы, он ведь сам его хотел, сам прошептал ему еще пару часов назад это чертово «трахни», мысленно тек от того, как Чанёль грозился выебать его, но... Он идиот, да? Он представлял себе все по-другому, чуть нежнее, совсем чуть-чуть, без крови, без жгучей боли. Кажется, он все еще ребенок, если думал, что с ним будет кто-то нянчиться. Толчки становятся еще резче, глубже. Ко всхлипам добавились звуки мощных шлепков тело о тело, и тяжелое дыхание Чанёля, который, закатив глаза от удовольствия, подходил к своему самому лучшему в жизни оргазму. Еще несколько сбивчивых фрикций, и старший кончает, изливаясь глубоко в тело младшего, обжигая его нутро горячим семенем. К боли добавилось неприятное чувство жжения, а Бэк, наконец, вздохнул с облегчением. Это закончилось, теперь он сможет уйти, уйти, чтобы... вернуться. Да, он все равно вернется сюда опять, придет к Чанёлю, не потому что мазохист или идиот. Он все еще надеется вымолить у него прощение за свое рождение и... «подружиться». Иметь возможность хотя бы перекидываться парой фраз при встрече, говорить другим «он мой брат», поздравлять на праздники. О большем он и мечтать не может, знает, как это неправильно, а еще... теперь он знает, как это больно. Да, он идиот. Несколько секунд , пока восстановится зрение, помутневшее от удовольствия, и Чанёль медленно выходит из опороченного им же тела. Бекхён все еще не двигается, лишь поскуливая от боли, и то, должно быть, лишь потому, что сил плакать больше нет. Его обессиленное тело подцепляют за предплечье, переворачивая на спину, и Бэк лишь закусывает губу, чтобы не вскрикнуть вновь. Голова почти безжизненно клонится набок, а остекленевший взгляд, словно через призму, смотрит в одну точку. Глаза залиты слезами, а губы искусаны в кровь. Он пытается не двигаться, ведь кажется, что даже от одного движения пальца все тело вновь прорежет адская боль. Проходит несколько долгих минут, прежде чем Бэкхён решается перевести уставший взгляд на Чанёля. Старший нависает над ним, стоя на коленях на краю кровати, опираясь руками подле его головы. Они встречаются взглядами, всматриваются друг в друга, словно ища там ответы на свои вопросы. – Ничего сказать не хочешь? - голос Чанёля чуть севший, глубокий, и оттого такой соблазнительный. Но у младшего совершенно нет ни сил ни желания говорить что-либо, он лишь приподнимает затекшую руку, чуть жмуря глаза от неприятных ощущений, отдающих в спину, и тянет дрожащие пальцы к чужому лицу. Его не останавливают, не отталкивают руку, лишь наблюдают за каждым действием, пристально, словно ожидая подвоха, но его нет. Холодные пальцы касаются гладкой щеки и соскальзывают к пухлым губам. Бэк неуверенно очерчивает контур подушечками, подмечая для себя их мягкость, и устало опускает глаза, обессиленно роняя руку себе на грудь. – Шлюх не целуют, - Чанёль все понимает, но все равно шепчет на грани слышимости, и Бэк успевает уловить его слова - очередной укол себе в сердце, и лишь грустно приподнимает уголки губ, закрывая глаза окончательно. Темнота окутывает, поглощая с головой, и не остается ни боли, ни грусти, ничего. Чанёль тратит еще пять минут на осознание произошедшего, и когда приятное послевкусие оргазма проходит, он, наконец, осознает, что натворил, и это совсем не радует, но что-то менять слишком поздно. Слишком.