forbidden love.

Сегодня он совершил непростительное. Непростительное по своим меркам. Его тошнило от самого себя. Бэкхён, его маленький Бэкки, его... боже, его брат, а он... – Бэкхённи, - Чанёль судорожно выдыхает, пряча лицо в раскрытых ладонях. Он сидел на краю кровати, не удосужившись даже убрать испачканное скомканное белье, вот только младшего он больше не мог видеть. Не мог смотреть на такое изящное, хрупкое тельце, над которым он надругался. Он причинил ему столько боли, заставил плакать, умолять, и все равно его спящее лицо казалось таким умиротворенным и расслабленным. Это еще больше расшатывало его и без того шаткое душевное спокойствие. Червячок в душе вырос до размера анаконды, и уже почти заглотил его с головой. Совесть не позволила бросить младшего вот так; оттого, вернув себе те жалкие крупицы трезвого рассудка, Чанёль отнес его в ванну. Было страшно опускать младшего в воду, и Ёль стоял под теплыми струями душа, держа на руках удивительно легкое, считай крошечное тело. Он осторожно касался бледно-розовых пятен, что уже завтра нальются синевой, и не мог даже вообразить, насколько нужно быть больным, чтобы совершить такое, да еще и с кем? С мальчишкой (и пусть их разница в возрасте не так велика, Чанёль был намного сильнее и крупнее), с тем, кто пытался «подружиться», кто пришел извиниться. Чанёль мудак, и это, пожалуй, самое ласковое определение, которое можно подобрать. Мокрые следы тянулись от самой ванны до комнаты младшего. Джинсы неприятно натирали ноги и казались непосильно тяжелыми на ряду с кофтой. Ёль так и не удосужился снять их перед душем. Зато младший выглядел куда лучше в белом махровом полотенце, его щечки чуть порозовели, а кожа наконец перестала быть мертвенно бледной, и, наверное, он скоро проснется, вот только Чанёль не хочет этого видеть. Отчего-то казалось, что один только взгляд милых щенячьих глазок, и Ёль умрет, просто закроет глаза и перестанет дышать от того, что легкие наполнит отвращение к самому себе. Хрупкое тельце аккуратно ложится на чистую кровать, а полотенце отбрасывается на пол. Долю секунды Чанёль любуется обнаженным телом младшего и бережно накрывает его теплым одеялом, чтобы тот не замерз, ему уже хватит боли во всем теле, которую обеспечил старший. – Прости, малыш, прости меня... - он шепчет скорее для себя и, осторожно касаясь губами лба в кратком поцелуе, выходит под пристальным взглядом полуприкрытых глаз. Бэкхёну немного грустно, что все получается именно так, но как сделать лучше он пока еще не знает, а еще ему страшно смотреть в глаза старшему. Страшно увидеть там отвращение, или еще хуже, всепоглощающее чувство вины. Чанёль жалеет, младший понял это, когда пришел в себя в душе, когда слышал тихие всхлипы, сливающиеся с шумом воды, когда Ёль шептал извинения. Бэк совсем не хочет, чтобы Чанёль винил себя, и он обязательно скажет это ему, когда тело перестанет болеть, и когда сам Ёль немного успокоится. К концу второй пачки крепких сигарет комната старшего стала больше похожей на притон. Открывать окно не было ни капли желания, словно в тягучем, вязком дыме думалось легче, или так просто казалось от начавшейся гипоксии. Голова расходилась по швам от мыслей и от никотина. Если Чанёль доживет до утра после такой лошадиной дозы, он искренне удивится, но было просто необходимо успокоиться, а еще лучше убить свою нервную систему к чертовой матери, чтобы та даже не дергалась в сторону Бэкхёна. И Чанёль курил, как в последний раз в жизни, словно решил запихнуть в себя годовую дозу за час и покончить с собой даже не от рака, а от слипшихся смолою альвеол. Сердце заходилось бешеным ритмом, а дышать было трудно. Но хуже всего было именно то, что Чанёлю стало легче. Чувство, преследующее его днем и ночью на протяжении последних двух лет, наконец отпустило его. Исчезло. Удавка, сжимающая его шею, ослабла, и теперь он мог дышать свободнее. Стыдно признать даже себе, но, кажется то, что он сотворил здесь пару часов назад, выпустив копившееся столько лет чувство на Бэкхёна, на того, кто по сути и не виновен, кто черт возьми пытался открыться ему, помогло. Он «отмщен». Ёль так долго лелеял в себе ненависть и злобу, столько страдал и мучился, а сейчас вот так просто, заставив страдать Бэкхёна, он словно «исцелился», отыгрался, и да... ненависть к любовнице, к отцу, к их сыну стала меньше, почти пропала, если быть честным. Вот только ненависть к себе стала больше. Отцовская шлюха вернулась только к вечеру, оповещая весь дом о своем прибытии, но ей никто не ответил. Бэкхён, должно быть, еще спал, и Ёль правда хотел проверить, все ли с ним нормально, но было безумно страшно и... просто страшно, он не мог решиться. Не мог даже представить, что должен будет сказать, если младший не спит, обычным «прости» здесь не отделаешься, это скорее как в душу плюнуть. Здесь уже любые извинения будут таковыми, как не старайся, но ведь рано или поздно придется что-то сказать, они живут в одном доме, учатся в одной школе, и хуже того, вся школа думает, что они спят. Ёль издает чуть нервный смешок. Они спят. Ком отвращения подкатывает к горлу, и создается ощущение, что его сейчас просто вырвет. Чем он может оправдать себя? Даже нет. Чем он может себя объяснить, свое поведение, свои действия? Сказать правду, признавшись во всем кажется самым верным способом, так его могут счесть хотя бы психически больным, а не каким-нибудь психопатом-садистом, хотя, кажется, это одно и то же в его случае. Ёль не уверен. Входная дверь звучно хлопает, оповещая о возвращении отца, с первого этажа доносится возня, радостный голос женщины. Они переговариваются о чем-то, наверняка улыбаясь, обнимая друг друга, и расходятся в разные комнаты, чтобы через полчаса вновь собраться на ужине. Чанёль этого не замечает, перед глазами плывет, а голова кружится, все словно в тумане. Хотя, почему «словно»? Сейчас в комнате хуже, чем в полях Шотландии, и Чанёля это не смущает ни капли. Табак расслабил тело, затуманил мысли, взгляд заволокло дымкой. Наверное, что-то подобное ощущают от слабой дозы какого-нибудь наркотика. В дверь стучат и приглашают молодого господина к столу, а Ёль морщится от неприятного голоса. Его слегка штормит даже на пути к шкафу, чтобы сменить все еще мокрую одежду, но он все же решает спуститься, так сказать, поприветствовать семейство. Так будет возможность увидеть Бэкхёна, если, конечно, младший решится выйти... если сможет. Переодевание занимает намного больше времени, чем обычно, и беспорядок в комнате пополняется еще и раскиданной в разные стороны влажной одеждой. Чуть опираясь о стену, чтоб окончательно не занесло на повороте, Ёль все же добирается до столовой, неловко огибая стол, усаживаясь на массивный мягкий стул. Он жмурится от столь резкого приземления и пытается сосредоточить взгляд перед собой, разглядеть во все еще витающей перед глазами дымке отца. Тот недоволен, и это более чем написано на его лице, злоба словно объяла крепкое мужское тело, нависая плотным слоем над ним, и Ёль тихо хихикает, сам не зная почему, просто несдержанный нервный смешок. – От тебя несет, - отец шипит сквозь стиснутые зубы, пока Юра с совершенно спокойным выражением лица аристократично разрезает мясо на своей тарелке. – Так не дыши, - Ёль лишь фыркает, пожимая плечами в ответ на отцовские слова, и подхватывает со стола вилку. Еда выглядит вполне сносно, даже аппетитно, и Чанёль, искренне надеясь, что его не попытаются отравить, принимается за трапезу. Первому кусочку сочной свинины не хватает лишь пары сантиметров до влажных губ парня, как в комнату тихо входит горничная, учтиво кланяясь хозяевам дома. – Госпожа, Бэкхён-ши отказался спуститься к столу, - тихий голос девушки прорезал тишину, и Чанёль замер. Бэкхён отказался? Он пришел в себя, уже проснулся? Все ли с ним в порядке? Хотя что за дурацкий вопрос, разумеется, с ним не все в порядке, уж Ёль постарался. – Он объяснился? - лицо его матери даже не дрогнуло, она продолжала все так же сосредоточенно колупать содержимое тарелки приборами. – Он сказал, что приболел и неважно себя чувствует, но просил не волноваться, - девушка вновь кротко поклонилась и скрылась за очередной дверью. Аппетит пропал, и возвращаться, кажется, не собирался. Безумно хотелось пойти и узнать, как он себя чувствует, хотелось пойти и помочь ему, но куда больше хотелось разогнаться и приложиться головой о стену. Сердце болезненно сжалось в неприятном спазме, и Ёль тяжело выдохнул. Он даже не уверен, какая боль была хуже, боль обиды за мать, или боль собственного стыда. Вилка аккуратно легла у края белоснежной тарелки, а Чанёль встал из-за стола, на удивление уверенно стоя на ногах. Дыхание сперло, и, кажется, не было возможности даже вдохнуть, в висках билась собственная паника, отдавая неконтролируемым желанием уйти. Его почти не шатало, когда он направился к выходу, просто хотелось вновь запереться в комнате, пропахшей дорогим табаком, забиться в угол все еще смятой кровати, хранившей тонкий сладкий запах Бэкхёна, и уложить свои мысли в порядок. Он лишь бросает сухое «не голоден», в ответ на недовольный вопрос отца, и скрывается за дверью. В привычном одиноком холле ему становится чуточку легче, легкие вновь расправляются, позволяя вдохнуть, а тело вновь пробирает слабость. Сила притяжения неумолимо тянет его вниз, а паркет кажется каким-то на удивление мягким и теплым. Веки так и норовят сомкнуться, наконец погружая Ёля в желанную темноту, но он знает, что ждет его по ту сторону - ненавистный до тошноты кошмар, давно ставший реальностью. Он плохо помнит, как поднимался на второй этаж, как добрался до двери своей комнаты, помнит лишь, как в последний момент передумал. Еще несколько неуверенных шажков дальше по коридору, и он аккуратно прислоняется к закрытой двери в комнату младшего. Огибает тонкими пальцами резьбу темного дерева и тяжело дышит, пытаясь расслышать хоть какой-нибудь звук из комнаты, но там тихо, слишком тихо. Чанёль понимает, случись такое дерьмо с ним, он бы тоже предпочел завернуться в теплое одеяло, не думать, не дышать, а лучше и не жить. Сложно сказать, сколько он простоял вот так, прижимаясь к чужой двери, не рискуя входить, но когда ноги, казалось, вот-вот подкосятся, и он грузной тушкой свалится на пол, Чанёль ушел к себе (читай - отполз по стенке, боясь утратить опору). Он не знает, что именно стало последней каплей: стыд, отвращение, злость, или жалость; но когда его тело добралось до постели, он провалился в сон, только ощутив виском холодную ткань подушки. Кровать все еще таила в себе сладкий, немного кофейный аромат Бэкхёна, заставляя старшего цепляться узловатыми пальцами за простыни, сгребая их в объятия, пытаясь насладится этим эфемерным ощущением чужого присутствия рядом. Сегодня его кошмар стал еще страшнее, теперь он не заканчивается бледным телом матери на бордовом покрывале. Эта невыносимо мучительная картинка сменяется таким же утонченным бледным телом, только теперь мальчишеским, и теперь на кровати самого Чанёля. В памяти эхом отдается его плач и тихие просьбы прекратить.

***

Собственный разум лишает Чанёля любого сна, картинки мелькают перед глазами как сумасшедшие, заставляя его по привычке подскочить на кровати. Постельное белье скручено в один комок, лежащий до этого в крепких объятиях парня, тело затекло, и кости ужасно ломит, а в голове стоит туман не хуже, чем вчера был во всей комнате. Ему требуется несколько долгих минут, чтобы восстановить в памяти события вчерашнего дня. Отчаянный стон нарушает тишину комнаты, лучше бы он этого не вспоминал. Никогда. Душ приводит мысли в подобие порядка, во всяком случае, лучше все равно не сделается, а сейчас он хотя бы похож на человека. Гель с мятой бодрит, и через пол часа Ёль «как огурчик», если откинуть все еще мутные мысли. Горничная предусмотрительно открыла окно в спальне Чанёля, пока он был в душе, сменила постельное белье и убрала разбросанные по комнате вещи. От запаха сигарет не осталось и следа, как и от вчерашнего безумия, словно и не было ничего, но тяжесть в груди все же напоминала, что все это было реальностью, а не страшным сном. Чистая выглаженная одежда, рюкзак с парой тетрадей и терпкий, коньячный парфюм. Он готов к новому дню. Бэкхён не спускается к завтраку, объясняясь горничной плохим самочувствием. Он, похоже, не намерен идти на занятия, и Чанёль понимает его, испытывая болезненный укол совести и дикий стыд. Сейчас, будучи полностью трезвым и даже адекватным, он обещает сам себе зайти к младшему после занятий и попробовать... он пока не придумал, что именно, но что-то точно необходимо. Школа встречает его привычным гамом и стабильно сидящими в школьном дворе друзьями. Как бы Ёль не любил их, смотреть в привычные веселые лица и задорные глаза не хотелось, но пройти мимо не позволяла совесть. Они друзья, и поступи Ёль так, он вызовет только безудержную волну беспокойства и сотню ненужных сейчас вопросов. Тао, по какой-то известной только им с Крисом причине, сегодня отсутствовал, чем заставил своего парня временно выселить Луханя с законного места, и подсесть к Чанёлю. Тот в принципе не сопротивлялся, в отличии от Лулу, который от души повозмущался, прежде чем пересесть на место блондинистой парочки. – Чанёль, ты выглядишь не очень, что-то случилось? - Крис задает вопрос, сразу же, как Лухан отходит от парты, а его задница касается твердой поверхности стула. – Нет, все в норме, а как Джимин? - как бы между делом вспомнил Чанёль, бездумно таращась в сторону доски, где преподаватель старательно распинается на тему предстоящего урока. На самом деле, его это вовсе не интересовало, но вопросы о его собственном самочувствии грозили доконать и без того расшатанные нервишки, а оно Чанёлю не нужно, как и любому другому здесь. Злой и рассерженный Ёль удовольствия никому не доставит. – Цел, хоть и потрепан, Лухан ходил к нему в медпункт, но тот послал его слишком далеко и надолго, - Крис недовольно фыркнул пожимая плечами. - Бэкхён сбежал сразу после твоего ухода, и... может, всё-таки расскажешь, что между вами? Ёль чертыхнулся и пожалел, что вообще пришел сюда. Уж он то знает, что Бэк вчера убежал почти сразу, он даже знает, куда тот убежал, но вот в остальном о его осведомленности знать не стоит. Отвечать откровенно не хотелось, но промолчать уже нельзя, иначе Крис не просто не отстанет, а начнет душеспасительные беседы на тему «несчастной любви», решит, что малыш Бэк отшил Ёля, и дальше понеслась, как по накатанной. Он этого не переживет, но что ответить? «Между нами ничего нет, я просто изнасиловал его вчера, а так все норм», или «между нами ненависть, копившаяся годами, идиот отец и его тупая шлюха»? Вариантов - хоть лопатой греби, адекватных - полное отсутствие. Ёль в очередной раз тяжело вздыхает и бросает короткий взгляд на друга, который сверлит его обеспокоенным взглядом. – Ничего, о чем можно было бы рассказать, - Ёль изо всех сил пытается придать себе безразличный вид, но скептически изогнутая бровь Криса говорит, что вышло плохо. - Просто мелкая выскочка, которую я спас от изнасилования и подпорченной мордашки, ничего более, - он старается еще больше, еле выжимая из себя предложение и внутренне смеясь с того, какой же хреновый он спасатель. – И ты с ним не спишь? - Крис говорит совсем неуверенно, словно не верит ни единому его слову, но по старой дружбе не придирается к сказкам, которые активно сочиняет Ёль. – Господи, Крис, он позавчера появился в школе, когда бы я успел? - Чанёль чуть не выкрикивает на весь класс, вовремя отдергивая себя, отводя взгляд обратно к доске. – Хорошо, - старший кивает, тяжело вздыхая, - я понял. Чанёль облегченно выдыхает, радуясь, что его допрос окончен, и что, возможно, на сегодня игры в психоаналитиков со стажем закончены. Он еще не в том состоянии, чтобы позволять другим копаться в своих мозгах, и хуже того, в чувствах. И ему определенно везет, если считать везением терпимость друзей к его отвратительному, отсутствующему настроению. Никто не хотел попасть под горячую руку, и оттого все дружно молчали в тряпочку, виртуозно огибая любую касающуюся Бэкхёна тему, а также темы о любви, отношениях и, на всякий случай, Джимине, но это так, чтоб наверняка. И, как не странно, это помогало. К концу четвертого урока Чанёль почти расслабился и даже выдохнул с облегчением. Он все еще не знал, что ему делать дальше, но бессмысленный страх от разговора с младшим сходил на нет, на его место приходило понимание того, что это на самом деле необходимо. Бэкхён ему помог, причем совсем не так, как хваленый специалист - психотерапевт, к которому Ёль ходил какое-то время после смерти матери. Бэкхён исцелил его раненую душу своей болью, и только за это его стоит поблагодарить, попросить прощения, объяснить все и, возможно, попытаться наладить хоть какое-нибудь нормальное общение. Бэк заслужил это, и Ёль обязан попробовать дать это младшему. Но на деле все оказалось не так легко, как хотелось бы. Запала Чанёля хватило ровно до окончания занятий, а после он стремительно угасал и пропал окончательно точно под дверью в комнату младшего. Появилось странное чувство, когда Ёль вновь прислонился к поверхности двери, оглаживая пальцами витиеватую резьбу. За дверью, как и в прошлый раз, было невероятно тихо, словно комната пуста, и в ней совсем никого нет. Ему понадобилось долгих семь минут, чтобы собраться с силами, и найти в себе уверенности постучать в дверь. Чанёль все еще не знал, что он будет делать, что говорить, в конце концов, как он будет просить прощения, пустив все на самотек. Либо все сказанное будет от души, либо никак вообще. Его все равно вряд ли простят, слишком уж сильно он перегнул палку в этот раз. Но ему никто не открыл. За дверью было все так же тихо, и не было ни одного подтверждения тому, что в комнате кто-то есть. Еще несколько неловких ударов в дверь фалангами пальцев, и Ёль сдается, в полном недоумении того, куда мог подеваться младший, куда он мог уйти? Первая найденная служанка была на кухне, в компании Юры, что здоровски сбило с толку Чанёля. Женщины готовились к ужину, старательно нарезая овощи и переговариваясь, словно и вовсе не служанка и хозяйка дома, а простые знакомые. Легко, без толики напряжения, и это на самом деле удивляло, ведь казалось, что Юра именно из тех женщин, которые, дорвавшись хоть до какой-нибудь власти, будут тешить себя ею, помыкая подчиненными, но вот сидит хозяйка и мило беседует со служанкой, шинкуя перец. В последнее время в жизни Чанёля стало слишком много странностей, но конкретно об этой он предпочтет подумать как-нибудь потом, а пока что есть вещи и посложнее. – Лина, ты нужна мне, на две минуты, - Ёль обратился к служанке, ловя на себе недовольный, привычно холодный взгляд Юры, и у него словно камень с души спал, Юра все та же, видимо, просто служанка девушка хорошая, или это особое отношение к отпрыску любимого мужчины. Девушка подскочила к месту, тут же направляясь за молодым господином в холл, неуверенно сминая край белоснежного фартука. – Лина, скажи, Бэкхён куда-нибудь уходил сегодня? - он особо не церемонился, остановившись посреди комнаты и повернувшись к девушке. Он говорил предельно тихо, почти шепотом, не желая лишних ушей, хоть никого больше здесь и не было. – Он ушел в полдень, сказал не ждать его к ужину, но куда - не объяснился, - девушка ответила в тон Чанёлю, приглушенно почти шепотом, и тут же скрылась за дверью в кухню, получив разрешение от парня. Эта ситуация немного напрягала, куда он мог уйти? Хотя, это глупый вопрос, наверняка у Бэка достаточно друзей, чтобы иметь возможность вырваться из ненавистного дома, подальше от психопата брата, который в целях воспитания его изнасиловал. Чанёль простонал от отчаяния. Давно ему не было настолько стыдно, и он даже не знал, как можно все изменить, оттого метался по своей комнате из угла в угол, пытаясь совладать со своими мыслями и эмоциями, а не лезть на стену от безнадежности ситуации. Получалось откровенно плохо. Этим вечером он впервые за четыре дня отужинал вместе с отцом и Юрой, по-честному пробыл в столовой до окончания трапезы, не срываясь с места, не убегая, и при этом будучи в трезвом сознании. На самом деле все это было далеко не ради отца, и не ради «знакомства с мачехой». Чанёль проголодался. Вот так просто, ведь нельзя долго протянуть на одних только школьный обедах, так он рискует окончательно угробить свой желудок, а к чему такие жертвы, когда тебе на блюдечке подносят сносный, местами даже вкусный ужин. Но Ёль все еще искренне надеется, что его не пытаются отравить. Это отдаленно напоминало нормальный семейный ужин, если посмотреть со стороны и не вдаваться в мелкие детали вроде той, что Ёль ненавидит Юру, она ненавидит Ёля, а отец мечтает заткнуть его и никогда не видеть. Бэкхён, как и обещал, не пришел к ужину. Он не появился дома даже когда на улице стемнело, а стрелка часов пересекла отметку десяти вечера, и это здоровски пугало. Больше всего он не хотел, чтобы Бэкхён, такой маленький, хрупкий, нежный мальчик, сделал что-нибудь с собой, или пострадал от каких-нибудь хулиганов или бандитов. Ёль искренне хотел, чтобы Бэкки был в безопасности. Хотя... что за черт, он в безопасности везде, где нет Чанёля. Собственная комната давила, сжимала свинцовыми тисками. В ней было тяжело дышать, словно она до сих пор под завязку наполнена тяжелым дымом, и Чанёль сходил в ней с ума, хотелось вдохнуть полной грудью, вдохнуть чистый свежий воздух. Он вновь сидел в гостиной, упиваясь тишиной, сокрытой во мраке дома. Хотелось верить, что он один здесь, что все комнаты пусты, что никто случайно не выйдет из-за поворота, не нарушит его, такое хрупкое, душевное равновесие, которого было так тяжело добиться. Но входная дверь тихо щелкнула, заставляя Ёля тяжело вздохнуть и проклясть до седьмого колена того, кому не спится ночью, но когда до изнуренного мозга дошло, какая именно это была дверь, он распахнул глаз. Бэкхён стоял замерев у лестницы ведущей на второй этаж, видимо надеялся проскользнуть незамеченным, ведь... он все еще не готов, он не знает, чего ожидать от старшего. Тишина становится чересчур давящей, даже тяжелой, словно с примесью свинца, это заставляет сердце биться быстрее, дыхание сбиваться, а дрожащие ладони потеть. Чанёлю это не нравится, как и Бэкхёну, что так и замер на одной из первых ступенек, опустив голову в пол. Он чувствовал тяжелый взгляд старшего, направленный на его спину, чувствовал нависшее напряжение, и это заставляло поджилки трястись. – Бэкхён, - шепот прорезал тишину, заставляя младшего вздрогнуть, хрупкие кулачки с силой сжались на перилах лестницы, и Бэк, закусив губу, ждал новых обвинений, издевок, унижения, - прости меня... Голос Чанёля был хриплым, чуть севшим, он терялся в тишине, внезапно ставшей слишком шумной, эхом ударялся о виски в такт ударам сердца, и Бэкхён не знал, правильно ли он все слышит, те ли это вообще слова. Может, все это просто глупое наваждение? Но даже если так, он обязан попробовать, даже если вновь выставит себя идиотом, если опять получит как и в прошлый раз, он обязан. Он очень хочет спасти Чанёля из пучины мучений. – Я вряд ли могу оправдать себя перед тобой, но... - Чанёль склоняется к собственным коленям, упирает в них острые локти, пряча уставшее лицо в раскрытых ладонях, позволяя Бэку расслабиться и, наконец, повернуться, бегло оглядывая сгорбившееся тело. - Я, должно быть, чудовище, прости меня, Бэк, но даже сейчас, если бы я мог все исправить, я поступил бы так же. Он, кажется, впервые вот так открывается перед кем-то, говорит на самом деле то, что у него на душе, не скрывая ничего. Бэкхён слабо верит в происходящее, ведь это совсем не похоже на того Чанёля к которому он привык, но это такая заманчивая иллюзия, что он просто поддается. Медленно, еле слышно подходит к дивану, боязливо опускаясь на мягкие подушки на расстоянии вытянутой руки от Ёля, пристально наблюдая за любой реакцией старшего. – Я столько лет копил в себе злобу и боль, что сейчас... - Бэкхён слышит слабый всхлип, но не верит своим ушам, забывая о собственной неуверенности во все глаза смотря на старшего, - мне наконец-то стало легче... Чанёль плачет, еле слышно, но все же. И сердце младшего в очередной раз совершает кульбит в грудной клетке. Он совсем не думал, что все может обернуться именно так, что Чанёлю тоже будет плохо. Но вот, он сидит перед младшим, уткнувшись в собственные ладони, тихо всхлипывая, и почти ощущая свою вину. В любом случае, что-то же он чувствует, раз просит прощения, и это что-то определенно сильное. Бэкхёну кажется, что слова здесь будут лишними, и он тянется дрожащими руками к старшему, моля, чтобы его сейчас не огрели парой крепких слов. Хрупкая ладошка ложится на спину, пока вторая, огибая чуть дрожащее тело, касается плеча Ёля. Он отчаянно прижимает старшего к себе, зажмуривая глаза, и внутренне замирая, а Чанёль боится даже вдохнуть. Тонкие ручки, объявшие его тело, кажутся такими эфемерными, словно плод его обезумевшего воображения - только тронь, и они тут же пропадут. Именно поэтому Чанёль поднимает голову, именно поэтому чуть поворачивается в бок, смотря воспаленными глазами на замершего Бэка, который боится даже вдохнуть. Бэкхён не исчезает, не растворяется в воздухе, даже когда крепкие руки старшего обвивают его тонкую талию, прижимая как можно ближе к себе. – Прости меня, Бэкки, - он шепчет на выдохе, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи младшего, вдыхая его тонкий, чуть кофейный аромат, что вот так легко сводит его с ума. Но младший молчит, лишь крепче обнимая подрагивающее тело старшего, аккуратно касаясь кончиками пальцев спутавшихся волос. Они не решаются рушить такое хрупкое и такое новое для них спокойствие, хранящее в себе странную непривычную легкость. Чанёль наконец смог расслабиться, ведь чужие объятия казались ему невероятно родными, теплыми и такими необходимыми, что отпустить младшего было сродни смерти. И он держался за его хрупкое тело, вдыхая его тонкий аромат, наполняя им свои легкие, словно вдыхая самого Бэка, дыша только им. Бэкхён чувствовал это, чувствовал, как старший успокаивается, как его уставшее тело обмякает, а дыхание выравнивается. Он, должно быть, совсем извел себя за эти два дня, или может за все два года. Они еще долго сидели вот так, в холле, который внезапно стал таким уютным и... теплым? Или может все дело было именно в хрупком, таком крошечном, но безумно теплом Бэкхёне. Чанёль лежал на бедрах младшего, обнимая острые колени, боясь выпустить его, боясь потерять такое ценное для него спокойствие. А Бэкхён лишь перебирал рыжеватые волосы своими тонкими пальчиками, слушая его размеренное дыхание.