нарисуй меня.

Неделя за неделей проходят медленно, но никто и не планирует ехать куда-то. Мы не торопимся. Твой колледж уже был действительно бессмысленной затеей, но ты поехал туда только один раз, чтобы забрать свои вещи. Джеки всё прекрасно знала, поэтому нам было невозможно избежать колких шуток и насмешек в сторону того, что она знала об этом и раньше, а мы просто были глупы, чтобы признать это. Она, разумеется, была права, но я не жалею ни о чём. Ни о единой мелочи, которая не была сделанная; ни о единой мелочи, которую я сделал. Меня устраивало всё, что происходило, а в особенности — медленное течение времени, которое шло лениво, позволяя подольше наслаждаться белыми днями и звёздными ночами, проведёнными на крыльце дома с чаем или кофе. И мне почти удалось заставить тебя быть уверенным в себе. Почти. Вот это раздражающее почти, которое заставляло уходить в ночные мысли. Твоя уверенность пошатывалась от каждой неточной фразы, а ты всё ещё терялся в том, кем есть. Ты был уверенным в мечтах. Но ты боялся, что их не примет кто-то. Ты боялся, что тебя не примут, что посчитают безумцем. И ты сам ещё не принял себя, как бы ты ни пытался. Твои родители не знают ничего ни обо мне, ни о том, что ты уехал из колледжа. Они же не знают и того, что ты хочешь сказать им уже долго. Но ты боишься. И снова теряешься в каких-то истериках, которым суждено прекратиться рано или поздно. Я действительно жду этого момента. И нет каких-то романтичных «потому что я грущу, когда грустит моя половинка», нет ничего, что может нести в себе хоть какой-то розовый оттенок. Чувства не показываются на улицах, с ними мы не перебарщиваем и используем только тогда, когда они действительно нужны. Всё искренне. И всё по-особенному. Вот, что не меняется — особенность. И февраль всё-таки принёс снег и лёд: пройти по улицам было невозможно, а метель продолжалась третий день и третью ночь, как я за ней наблюдал. Небо постоянно серое, а туманы, похоже, засели у меня где-то глубоко в подсознании, потому что меня окатывала глубокая меланхолия, когда передо мной представали они, не позволяя увидеть даже деревьев. Я не люблю февраль. И не любил раньше. Для меня он был противным, слишком холодным и грязным, а в конце месяца слякоть заставляет просто злиться. Но есть причина радоваться даже этому — холода закончатся, придёт моя любимая весна. Прохладный март, свежий апрель и тёплый май. Май стал особенным месяцем для меня. Месяц, когда мы встретились. Май был месяцем встречи, январь был месяцем, позволяющим абсолютно утонуть в тебе, утонуть в мыслях, не возвращаться в реальность, столь серую и холодную на данный момент, с маленькими проблесками света. Зима не планирует заканчиваться сейчас — это раз. Февраль всё ещё оставался моим нелюбимым месяцем — это два. Уныние в очередной раз охватывало меня, заставляя прятаться в плед, чтобы не поддаваться эмоциям, которые буквально желали выплеснуться наружу, но разрыдаться на твоём плече из-за того, что мысли скопились — не то, что я бы хотел делать, поэтому я просто продолжаю накапливать эти мысли, ещё и делая хуже. Картина, нарисованная мной, стоит одна в гостевой комнате, где окна открыты и не закрываются. Туда ты даже и не заходил за время, которое успел провести здесь, а я прокручиваю в голове слова о том, что эту картину я смогу отдать лично тебе только тогда, когда будет особенный случай. Но ведь особенных случаев слишком много, чтобы понять, какой из них самый особенный в жизни, но как-то эта картина и забывается, когда я сижу ночью за столом, рисуя картинки углём. Лампа светит ярко, позволяя увидеть блокнот, а ты сидишь на кровати, пытаясь заставить меня лечь спать, но… Вдохновение никогда не приходит вовремя, ты это тоже прекрасно понимаешь. И ты понимаешь мою нелюбовь к февралю, пытаясь меня успокоить.  — Ты должен поспать, — заботливо сказал ты.  — Я знаю, — я вздохнул, откладывая в сторону незаконченный рисунок. — У меня очень болят глаза уже. Это сто двенадцатая страница. И ещё одна страница с рисунками тебя. Все руки в тёмном угле, который отмыть и отстирать очень сложно, но я вечно забываю об этом, надевая светлые вещи, когда рисую таким способом.  — Я схожу с ума, — громко сказал я.  — Март скоро, Тай, — ты всего лишь улыбнулся и протянул руки ко мне. — Иди сюда. Я кинулся в твои объятия, будто находя в них покой. Мои очки съехали на нос, а ты всего лишь рассмеялся, снимая их и кладя на тумбочку, а я только сейчас осознал, что настолько уставшим не был ещё с лета. Лето было не самым лучшим воспоминанием моей жизни. Но сейчас нельзя сравнить ни с чем другим. Когда объятия расторгнуты, я кладу голову на твои колени, не хотя делать ничего другого. Мне и так было вполне хорошо, что и подтверждает моя улыбка.  — Тайлер, хватит копить всё в себе. Ты прекрасно знаешь, что ничем хорошим это закончиться не может, — серьёзно сказал ты. Я, конечно, соглашался бы с этим, но я просто не знал, как можно даже описать эти эмоции. Это что-то, не имеющее смысла. Безграничная печаль, появляющаяся без какой-либо на это причины, посещает меня очень редко. И февраль — месяц этой печали. — Поговори со мной, — попросил ты. — Расскажи обо всём, что тебя волнует. — Я жду марта, а вот тогда всё будет хорошо, Трой. — Тогда ты должен лечь спать прямо сейчас. Дорисуешь утром. — С каких пор ты стал таким заботливым? — саркастично спросил я. — Хватит общаться, — несмотря на то, что я не видел ничего, я был уверен, что улыбка появляется на твоём лице, а через некоторое время пропадает в нашем поцелуе. И ты только тихо смеёшься, явно смущаясь всему происходящему, а я в итоге падаю на подушку, вздыхая от физической усталости, а ты продолжаешь сидеть рядом, будто и не планируя ложиться. — Споёшь колыбельную для Тайлера Окли? — Так уж и быть, — спокойно сказал ты с долей иронии, заставив меня закатить глаза. — Дай мне подумать. — Что угодно, Трой, я люблю именно твой голос. — Хорошо, — ты тихо хихикаешь. Песня нарушает тишину, заставляя на некоторое время забывать о том, что на улице чёртов февраль, а я просто слушаю. Терпеливо и молча, восхищаясь где-то глубоко в душе. Глаза закрываются, но я всё ещё слышу слова этой песни. — Светись, светись, будто у тебя есть выбор, — спел ты. — И даже если ты не услышишь моего голоса, я буду совсем рядом с тобой, дорогой. Все песни, которые ты пел, никогда не были спеты просто так. Они всегда рассказывали о том, о чём ты волнуешься. Так можно было незаметно достать информацию, хранящуюся в твоей голове, но действительно заставляющую тебя переживать. Ты волнуешься за меня?.. Ох, Трой, зачем волноваться? Это всего лишь февраль, а он закончится. И всё действительно будет так, как раньше. Февраль заставляет разбрызгивать тушь по листам бумаги, февраль заставляет рисовать тем, чем никогда не любил рисовать. Февраль заставляет выбирать самые тёмные оттенки в огромной палитре цветов. Но я не смогу заставить тебя думать о чём-то другом. Сейчас любое волнение по каждой мелочи оправдано, но я хочу помочь тебе справиться со всем этим, хотел уже давно. Я хочу узнать хотя бы немного твоих тайн, Трой Сиван Меллет. — Громче, громче, а мы будем бежать всю нашу жизнь. Я с трудом говорю и понимаю, почему ты не можешь говорить громче. Мы действительно бежим всю нашу сознательную жизнь. Бежим от страхов, бежим к успеху. Бежим от каких-то вещей к каким-то. И никогда не останавливаемся. Никакого отдыха, только бег. До самой смерти. Сон одолевает. И я с трудом слышу, что ты поёшь, теряясь в отрывках цитат и твоём тихом голосе. — Всё, что я хочу — найти лёгкий путь, чтобы отвыкнуть от наших маленьких жизней. Это последнее, что я услышал. И если бы сон не окутал меня в свои цепкие объятия, то я бы попытался сказать тебе, что… Наши жизни — вовсе не маленькие, они ценны и велики для нас, хоть и ничтожно коротки. И определённо скажу, когда проснусь.

***

Я снова сидел, увлечённо, но немного нервно рисуя углём по бумаге. Ты сидишь за моей спиной и не говоришь ничего, чтобы не отвлекать меня, а я просто улыбаюсь. И решаю, что рисование может немного подождать. — Трой, не переживай за меня, — спокойно сказал я, затем прикусив губу. Мне кажется, я немного перебираю себе твои привычки. — Я знаю, что так просто тебя не переубедить, но я действительно ненавижу февраль со всеми его проявлениями, а ещё он заставляет меня впадать в полнейшую апатию ко всему. Я только сижу и рисую, да, я знаю. И я вообще не обращаю внимания ни на что, Трой. Но с мартом это закончится, я обещаю. — Сейчас ты очень похож на флегматика, — ты улыбнулся. — Не разбрасывайся словами, — я обиженно закатываю глаза. — Если использовать такие нудные и скучные слова, то обычно я сангвиник. — Кто? — ты удивлённо переспросил. — Бодрый и весёлый человек, Трой, — я лениво объяснил. — Но мне не нравятся все эти слова. Есть слова проще, зачем делать и так запутанный мир ещё запутаннее? Мне действительно не нравились сложные слова, хотя я их прекрасно знал и, думаю, мог их использовать при надобности, но сейчас я не нахожу никакого смысла в них. Зачем говорить «сангвиник», когда можно сказать бодрый и жизнерадостный? Зачем говорить «флегматик», когда можно сказать простым словом «равнодушный»? Но сейчас я действительно был больше похож на флегматика, даже можно сказать на меланхолика. Вот, что делает со мной этот месяц. — В любом случае, тебе не стоит переживать по этому поводу, понял? — сказал я. Ты встал с кровати и подошёл ко мне, хотя вытянуть меня куда-то, а я всего лишь лениво покачал головой и заставил тебя сесть ко мне на колени. — Нет, Трой, мы останемся здесь и не будем никуда торопиться, я устал. — Ты уже неделю никуда кроме работы вообще из комнаты не выходишь, Тайлер, я не позволю тебе делать это на выходных. — Тебе ли распоряжаться моими передвижениями по дому? — Твоя мама будет очень переживать, — ты ехидно ухмыльнулся, схватив меня за руки. — Можно я нарисую тебя ещё раз? — мечтательно сказал я, посмотрев в твои глаза внимательно. — Это попытка флирта? — Нет, это настоящая просьба, — пожал плечами я. — Если это заставит тебя выйти из спальни, то я разрешаю, но серьёзно, меня волнует то, что ты не делаешь ничего, кроме сна и рисования. — Я объяснил тебе почему, — я сказал это расстроенно. — Если это будет продолжаться и в марте, то я просто не смогу позволить происходящему идти по течению. Я закатил глаза, хотя всё ещё продолжал смущаться этой заботе. Тебе девятнадцать, а ты понимаешь больше, чем какой-то врач. — Трой, ты боишься кого-то потерять? — спокойно спросил я, смотря куда-то на стол. — Не кого-то, а тебя, как бы сопливо это ни звучало, мы не в драме, Тайлер, с таким не играют. — Ты болван, — я рассмеялся. — Я тебе говорил, что ты так просто от меня не отвяжешься. — Ладно, — ты улыбнулся и потрепал меня по голове, заставив меня опять закатывать глаза. — Но мы обязаны выйти на улицу сегодня, хочешь ты этого или нет. В конце концов тебе удалось поднять меня со стула, но я придумал другой план, поэтому, всё ещё держа тебя за руки, упал на кровать, а ты просто упал на меня, заставив продолжать ехидно ухмыляться. Ты растерян, а я начинаю играть с тобой в какую-то игру, сначала просто невесомо целуя, как будто ребёнок, а потом просто наблюдая за полным непониманием во взгляде… И целуя намного настойчивее, смотря буквально в твои глаза, в которых снова были чёртики. Мне нравится эта игра, а ещё меня больше увлекает то, что может произойти буквально за пару недель. Вся жизнь меняется, а мы даже не замечаем этого, просто теряясь в радости. — Я всё ещё обязан выйти на улицу? — ехидно спросил я, наблюдая за твоим взглядом, блуждающим по моему лицу. — Сотни поцелуев не хватит, чтобы переубедить меня — ты обязан выйти на улицу, Тилли, — ты радостно сказал, перекатываясь с меня на другую сторону кровати. — Хотя бы на полчаса. Февраль не должен портить твоё настроение. — Хорошо, — спокойно ответил я. — Но прямо сейчас я всё-таки хочу дорисовать. — Рисуй, — ты улыбнулся. — Я сделаю нам чай. — Всё-таки мне с тобой повезло, — я рассмеялся, пересев с кровати на стул. — Буду ждать. Ты покинул комнату, оставляя меня в одиночестве, а я снова открыл страницу, на которой рисовал. Картина получалась тёмной и однотонной, в некоторых местах неаккуратной, но даже эти неаккуратности были менее заметными. Когда рисунок в конце концов окончен, а руки черным-черны, будто я копался в земле, я могу с уверенностью спрятать скетчбук на какое-то время. А я же посмотрел в окно, за которым всё было так же однотонно, как и на рисунке. Ты пришёл с чаем, а потом прижмурил глаза, когда увидел, что я смотрю в сторону и не отвлекаюсь. — Тайлер, что-то произошло? — спросил ты. — Нет, просто всё слишком серое для меня. — Ты сам говоришь, что мир не может быть серым, Тай. — Твоя правда, — я пожал плечами. Глоток горячего чая немного обжигает, но я продолжаю быть спокойным и совсем умиротворённым, понимая, что всё могло бы быть иначе. Могло бы просто не быть тебя. А эта мысль только угнетала, заставляла уйти в себя, не возвращаться. Эта мысль поглощала, но я понимаю, что всё было бы намного хуже, если бы я сейчас был в полном одиночестве. — Посмотрим фильм? — Какой? — спросил я, открывая ноутбук. — Что-то не напрягающее, я думаю? — ты улыбнулся «с зубами», а я просто радуюсь этому. Эта улыбка самая искренняя, эта улыбка личная для меня, и никто не может её увидеть. Ты открылся мне и показал себя настоящего. Я влюбился в этого настоящего Троя Сивана, который носит браслеты на руках и рубашки в холод.  — Можно как-то поконкретнее? — я поправил очки, спадающие на нос, а потом посмотрел на экран ноутбука. — Может, лучше мультфильм? — Диснеевский! — воскликнул я. — Мулан?.. — Давай, — засмеялся ты. — И иди сюда, хватит сидеть так близко к экрану. Мультфильм включён, а я почти засыпаю в твоих объятиях, но понял, что не сопротивлялся бы даже сну, слушая то, как ты подпеваешь песням определённых эпизодов. Я тоже знаю эти песни, но петь не умею, поэтому наслаждаюсь тем, что слушаю тебя. И незачем наслаждаться чем-то другим. Да и на мультфильм сам внимания обращается слишком мало, а я периодически забываю даже о том, что он есть. А на улице тем временем начинает темнеть, серое небо приобретает очень слабый синий оттенок, почти голубой, только всё-таки насыщеннее. — Идём на улицу? — спросил я, быстро вставая с кровати. — Я ждал этого момента. — Наперегонки к выходу? — сопернический дух во мне нельзя было убрать никак, поэтому сейчас я ехидно ухмылялся, будто был готов покинуть комнату что есть духу. — Давай, — ты знал мою игру. И мы бежим из комнаты, едва ли не опрокидывая чашки с оставшимся чаем, а вот из динамиков ноутбука всё ещё доносятся разговоры между персонажами в мультфильме. Только возле выхода нам приходится останавливаться ради верхней одежды, а я не застёгиваю пальто на верхние пуговицы, желая не перекрывать доступ холодному воздуху. И мы выходим из дома. Мороз сразу же впивается в кожу. Но сегодня нет ветра. Хоть это радует, на самом деле. Ветер слишком сильно режет, ветер оглушает, поэтому в и так холодные вечера было вполне комфортно и без него. — Куда мы идём? — Куда глаза глядят, — я повеселел. — Идём просто прямо. Я взял тебя за руку и потянул по тротуару. Достаточно хорошо зная этот город, я понимал, что мы будем ходить по кварталам, ловя снежные хлопья в руки, а потом остановимся в одном из маленьких парков, где можно будет просто посидеть на пустых лавочках. Ладони протягиваются навстречу снегу. Ладони проходятся по чьему-то забору, собирая снег и роняя его куда-то на асфальт. Дороги и светофоры, снова тротуары, дома, где включен свет, а я почему-то улыбаюсь, подходя поближе к тебе. Мне хорошо. Мне действительно хорошо. — Тебе не холодно? — вопрос буквально был автоматическим. — Мне замечательно, — спокойно сказал ты. Обыденность нашего времяпрепровождения не тяготила, а просто заставляла расслабиться абсолютно и позволяла увидеть красоту вроде чашек с горячим чаем, пар из которых валил клуба́ми. Или занавесок, которые только наполовину пропускают едва заметный утренний свет, погружая комнату в полумрак. Но ночь всегда была красивой, она просто никогда не могла быть серой. В ней было слишком много красок для того, чтобы быть тем, что мне не нравится. Небольшой парк освещается какими-то фонарями. И скамейка очень кстати находится слишком рядом, потому я и тяну тебя за твой рукав, а ты, всё понимая, начинаешь идти быстрее, искренне улыбаясь, а потом приземлив нас обоих на эту деревянную скамью. — Расскажи мне, почему ты не любишь февраль, — спокойно сказал ты, положив голову мне на плечо. — Есть вещи, которые мы не любим не из-за того, что есть какой-то огромный ряд причин, — моя жестикуляция слишком активная, а я чуть не ударяю тебя по лицу, показывая насколько «огромным» может являться ряд каких-то причин для злости и ненависти. — А из-за того, что… Они тяжёлые для нас. — Это и есть одной причиной. — Февраль бросает нас в серый мир со слякотью, не давая весне быстрее прийти. Вот основная причина, — я пожал плечами. — А я люблю февраль. Спорим, я смогу доказать, что февраль тоже по-своему красив? Я всего лишь смеюсь, замечая то, как твой взгляд устремлён на меня. Кто-то любит спорить или доказывать что-то, хотя в некоторых вещах не может убедиться сам. — Попытайся, а я постараюсь принять правила твоей игры, — я ехидно ухмыльнулся. Мне нравится эта игра. Действительно, пытаться открыть что-то красивое даже в том, что выводит из себя — хорошее умение. И, может, мне удастся найти февраль красивым? Я снова посмотрел на небо, а потом снова посмотрел в твои глаза, находя там звёзды. Только на небе звёзды мерцали и тускнели, сгорая и пропадая, а в твоих глазах оставались почти неподвижными, изредка меняя своё нахождение, как медленно идущее время. А луна оставалась серебряной, яркой и даже слепящей. — Звёзды мерцают, — сказал я, указав на ещё одну пропадающую звезду, — а луна остаётся яркой. — Забудь о всех мерцающих звёздах и серебряных лунах сейчас. Позволь мне показать тебе красивый февраль. Тихий смешок разбивает тишину, но потом этот смешок становится больше удивлённым, чем саркастичным. Ты прикусываешь мою мочку уха, что сначала, конечно, поражает, а потом только радует, и в итоге оставляешь пару лёгких укусов на шее, которые потом превратятся в ярко-синие и ярко-фиолетовые синяки, которые будет невозможно скрыть под свитером — придётся носить и рубашку, быть хипстером. — Мне уже нравится февраль, — шёпотом говорю я, когда ты крепко сжимаешь мою руку. — Как такой молодой парень может заставлять сходить с ума? Ты проигнорировал вопрос, а потом всего лишь сказал: — У меня есть неделя до весны, чтобы показать тебе красоту февраля. Посмотрим, получится ли у тебя отвлечь меня от звёзд, находящихся слишком далеко от меня, сможешь ли отвлечь от луны. Сможешь ли ты заставить меня полюбить слякотный и холодный февраль, заставляющий опускать кисточку с бордовой краской в воду, а потом просто наблюдать, как цвет быстро растворяется в воде? Мы сможем всё увидеть. Покажи мне то, каким находишь февраль. Покажи мне то, как можно забыть мерцающие звёзды и серебряные луны хотя бы ненадолго.

***

— Мы проворонили День влюблённых и бла-бла-бла, — сказал ты, вернувшись домой из магазина. — Вот один плюс февраля. Несмотря на холод, есть какие-то греющие праздники, хоть они и до тошноты приторные, всё равно остаются милыми. — Так что тебе нужно было в магазине? — Увидишь, — ты рассмеялся. Твоя игра действительно как-то увлекала меня, поэтому я с любопытством сидел в гостиной, ожидая твоих дальнейших действий, а наблюдая за тем, как ты стелешь что-то на ковёр. Подозрений того, что мы будем делать, даже не было, поэтому я всё продолжал смотреть за каждым твоим движением, а потом видя твою улыбку. — Всё, иди сюда, — ты позвал меня к себе. Я подошёл и сел на пол, улыбаясь как-то слишком по-детски, но потом сцепил руки в замок. — И что мы делать будем? — О, теперь я могу раскрывать все карты, — ты засмеялся, доставая из-за спины коробку красок. — Детские краски для грима или что-то вроде того. Помнишь, я говорил о Дне святого Валентина? Хоть уже и не четырнадцатое число, милые вещи можно делать всегда, ведь так? — Мы лица друг другу красить будем? — Да, — я громко рассмеялся. — Только шутка в том, что мы не будем видеть, что рисуем, из-за того, что тот, кто рисует, сидит сзади и рисует якобы не своими руками. Я начинаю громко смеяться, представляя себе всю эту невозможную картину, а ты только улыбаешься. — Ну… И чтобы не испачкать нашу одежду, я стащил у тебя одну футболку, которую ты прекрасно помнишь с мая. Разумеется, огромную розовую футболку с надписью «Я люблю свою маму» я забыть не смогу, поэтому я просто краснею и закрываю руками лицо от смеха и от смущения одновременно. — Я первый разрисую твою лицо, но не осуждай меня, с рисованием у меня всё плохо, — ты пожал плечами. Я снял с себя очки, положив их не очень далеко, а потом надел эту смешную футболку и позволил твоим рукам блуждать по моему лицу, вырисовывая какие-то узоры красным и розовым цветом. Ты долго смеялся, заставляя смеяться и меня. — Твоя очередь, — радостно сказал ты, надевая на меня очки. — Полезай в футболку. — Звучит очень странно, — я воскликнул, но всё-таки протянул руки через короткие рукава, а потом думая о красках, в которых будет твой грим. И просто выбираю с закрытыми глазами. Голубой и фиолетовый? А это уже действительно интересно. Да и рисунков каких-то особенных не будет. Что-то оригинальное. — Так… У меня тут голубо-фиолетовый будет, постарайся вообще не смотреть. Твоё лицо раскрашено в голубой цвет, а мы пошутили, что ты стал Аватаром, но в итоге потом появляется и след моей ладони, который уже фиолетовый. А я пользуюсь моментом, когда твои глаза закрыты, а ты совсем абстрагирован от происходящего в реальности. И поцелуй получается действительно особенным. Учитывая то, что краска не успела высохнуть, а ты удивился этому всему, придерживая меня за талию, будто я смогу куда-то уйти. Красный с голубым смешались, создавая ещё больше оттенков фиолетового на наших гримах, а я просто улыбаюсь, понимая, что получилось даже лучше, чем я мог думать.

***

После работы я заметил тебя, сидящего на крыльце и машущего мне рукой. Сегодня я не очень сильно устал, поэтому был рад, кажется, несмотря даже на февраль. А снег начинает медленно таять. — Ставлю сто долларов на то, что ты заснёшь к девяти вечера, — говоришь ты, когда я поднимаюсь по лестнице. — Ты играешь с огнём. — Если ты являешься огнём, то да, — ты весело идёшь за мной. — Сто долларов мои, Трой Сиван, — я кричу, поднимаясь на второй этаж. И вечер мы встречаем, смотря какой-то сериал, но в сон нас всё равно клонит. Никто из нас не признает того, что он проспорил, поэтому вечерние разговоры снова начинаются. А я, кажется, начинаю забывать о своей нелюбви к февралю. — Сейчас будет очень сладкая фраза, Тай, — ты смеёшься. — Мы как две половинки одного сердца. — Допустим, — я закатываю глаза, но всё-таки радуюсь такому милому сравнению. Иногда может и казаться, что я отношусь весьма сухо ко всем милым вещам и признаниям, но даже очень сладкая вещь вроде «Я люблю тебя» будет для меня какой-то особенно милой. Но тебе не нужно говорить этих фраз, и я тоже в этом не нуждаюсь, чтобы доказать тебе свою любовь. Я понимаю, что жизнь иногда действительно сложная, заставляет сердце биться медленнее или быстрее, заставляет теряться в бессоннице и мыслях, но я определённо не откажусь от такой жизни, если в ней будешь ты. Хотя в итоге мы оба засыпаем, а о споре, кажется, можно и забыть. Никто не выиграл и не проиграл. Просто сон нужен был для того, чтобы быть на день ближе к весне.

***

Мы снова едем куда-то на машине, держа в руках карту, а на панели стаканчики кофе. В Джексоне слишком скучно для нас, а у нас есть пятница, суббота и воскресенье. — Можно поехать в Детройт, — сказал я. — Хотя нет, там нечего делать. — Поехали просто за город, — ты повеселел, беря стаканчик с кофе в руки, а я смотрел на дорогу, стараясь не отвлекаться ни на какие факторы, хотя это было сложным заданием. За тонированными окнами можно было увидеть тающий снег, который превращает чистый город в грязный, а я закатываю глаза, но продолжаю ехать, не останавливаясь даже на секунду. Стаканчиков кофе становится меньше. Небо уже не серое и даже не белое, лёгкий оттенок голубого был виден, что напоминало о весне, которая торопится к нам уже. Это только радовало. Но я действительно могу сказать, что теряясь в приятных объятиях или лёгких поцелуях с привкусом кофе, я просто забывал о том, что на улице февраль и видел в ярких цветах то, что было серым ещё недавно. Ты выиграл. У тебя получилось заставить меня полюбить этот месяц. Но пока что я говорить об этом не буду, а буду прислушиваться только к звуку колёс по асфальту. Деревьев за окнами становилось больше, но они всё ещё не были зелёными, а пролетающие птицы только расшатывали ветви так, что казалось, что какая-то веточка упадёт с высоты двух или трёх метров. Слепящее жёлтое солнце медленно садится, закатывается далеко за горизонт, а небо принимает синие краски, когда мы подъезжаем к какой-то обочине. — Давай посмотрим на то, как красиво сейчас будет? — по-детски попросил я, останавливая машину. — В такие моменты стоит посмотреть на звёзды. — Ты там говорил о них забыть? — Я говорил забыть на некоторое время, чтобы увидеть то, каким может быть февраль. — И, похоже, ты добился своего, Трой, — я засмеялся. — Я полюбил этот февраль, как и другие месяца. — Этого следовало ожидать! Но мы вышли на улицу, я в своих мыслях, а ты — что-то напевая. Ночь наша, точно так же, как и звёзды на небосводе. Только они освещают нам путь. Мы встаём возле капота авто и смотрим на небо, звёзды на котором снова появляются, снова мерцают. Всё такое знакомое и всё такое незнакомое одновременно. Каждый день я открываю для себя ещё одну звезду, а мне бы не хватило десяток бесконечностей, чтобы подсчитать их. Но лучше действительно не подозревать об их количестве, а просто верить в то, что звёзд ровно бесконечность и, может, немного больше. Это как вечность и одна минута, как никогда и одна секунда. Но звёзды следили за нами, а мы следили за ними. И у меня не получится забыть о мерцающих звёздах и о всех серебряных лунах, которые я видел в своей жизни. Зато я узнал новое о себе — я всё-таки люблю февраль.

***

Весна встречает меня с распростёртыми объятиями в виде тепла, пусть ещё и не совсем настоящего, а я просто позволяю себе ринуться в них, когда пешком иду на работу. Я улыбаюсь из-за того, что череда туманов сменилась чередой света и лёгких, совсем не режущих ветерков, которые просто позволяют почувствовать свежий воздух. Может, я бы и выглядел безумцем, но сейчас всё действительно стало намного ярче. С концом слякоти, оставляющей очень сильный осадок, пришёл и конец моей беспричинной меланхолии. С началом тепла пришло начало моей радости. Вся группа зашла в кабинет вместе со мной, а я сел за стол и посмотрел на всех. — С весной всех, — улыбка с моего лица не пропадала, как бы я ни пытался убрать её, считая слишком глупой и детской. — Я люблю весну, а как вы относитесь к ней? Все начали рассказывать о том, что весна для них — время, когда всё перерождается и восстанавливается. Это было правдой. И этой весной все деревья перестанут быть обессиленными, а розы снова будут защищаться своими шипами. Эта весна должна принести что-то невероятное. — Знаете, что я понял за последние две недели? — Что? — любопытно спросила одна из учениц. — Можно полюбить то, что раньше когда-то не любил. А знаете, что я попрошу вас нарисовать? Нарисуйте мне то, что вы любите. Я улыбаюсь, когда вижу, что все быстро приступают к работе. Улыбаюсь и беру в руки скетчбук, понимая, что постоянно рисую то, что люблю и того, кого я действительно люблю. И, кажется, скоро всё-таки придёт время того особенного портрета. Но сейчас я понимал то, что я полюбил февраль впервые и влюблялся в тебя с каждым днём сильнее. Трой Сиван Меллет, ты свёл меня с ума. И я не против быть таким безумцем, если сводишь с ума меня ты. И даже если ты попросишь меня забыть мерцающие звёзды и серебряные луны на некоторое время. Но мы всё равно продолжаем идти к этим мерцающим звёздам, которые падают нам за ворот, как мечты? Я, кажется, каждый день всё на шаг ближе к мечте, которую раньше и не знал. Кажется, мои мерцающие звёзды становятся ближе от моего осознания того, что ты находишься рядом.