нарисуй меня.

Март прошёл в ненастоящем тепле, которое только слегка согревало солнечным светом, не позволяя почувствовать дрожь по телу. Джеки всё ещё заставляла застёгивать пальто по утрам, объясняясь тем, что любой ветер — простой способ заболеть, а я пожимал плечами, всё-таки играясь с пуговицами на кашемире. Апрель позволял вернуться в чувство живого человека полностью: солнце согревало, деревья «надевали» на себя одежду, которая была похожа на тёмно-зелёные листья, а цветы вокруг начинали цвести, чем и позволяли городу покрыться разными оттенками красок, а мне — чаще носить мольберт с собой на прогулки. Твоими были шутки о том, что мольберт и холст — мои дети, а моим был смех, выражающий любые чувства. Я всё ещё остался тем Тайлером Окли. Ребёнком, видящим мир в ярких красках и замечающим в свете звёзд что-то, что отражает человечество. Ты же остался Троем, ласково зовущим меня «Тилли» и часто теряющимся в своих мыслях. А румянец всё продолжал появляться на твоих щеках, когда ты пел; волнение у тебя не убавлялось от мыслей, что родители рано или поздно узнают обо всём — обо мне и о нас, о том, что ты покинул колледж в желании быть настоящим. В любом случае, даже если бы они тебя не приняли, я бы оставался с тобой. Но в том, что они примут тебя, сомнений у меня оставалось меньше и меньше. И когда твоё спокойствие с крахом разрушалось, заставляя тебя почувствовать холод от своих слёз, я просто был рядом, пытаясь выслушать. Как же ироничен этот мир: слёзы горьки и горячи, но от них становится противно, холодно и ветрено, а чувство пустоты поселяется где-то внутри, заставляя кровь стынуть, а жизнь из-за этого только становится тягостной, будто нет возможности не подходить к обрыву. Я веду себя, будто всегда всё хорошо, хотя понимаю, что проблемы заставляют жизнь казаться серой. Но есть ли смысл сеять какую-то панику вокруг себя, чтобы только усиливать чувство безысходности? Я всё ещё мечтаю по ночам, сидя возле окна и потягивая уже остывший чай, когда ты засыпаешь. Звёзды никогда не казались настолько близкими ко мне. К ним, казалось бы, можно было прикоснуться, главное — не обжечься и быть действительно осторожными с ними. И существовали они действительно мучительно долго, а века, прожитые ими, вызывали только отвратительное чувство печали. Жизнь, может быть, является прекрасной, но чем больше живёшь, тем труднее становится. Не зря же все умирают, а всё исчезает. Чем дольше жизнь, тем тяжелее становится груз в виде поступков, которые были сделаны из обиды или слов, необдуманно сказанных в ярости — мы так и тянем это за собой долго, а звёзды, видавшие так много, сколько тянут за собой они? Жаль, но ответить у них никак не получится. Но несмотря на их долгую жизнь, они кажутся мне хрупкими. Будто их можно разбить легче стеклянной тарелки, легче хрустального бокала, стоящего в сервизе старушки, живущей на соседней улице. А мне оставалось любоваться ними до рассвета, потом идёт новый день, заставляющий почувствовать что-то новое, если же я, конечно, не сплю до самого вечера. Часто ты остаёшься со мной, только тогда мы не сидим около окна, тогда мы даже не сидим на заднем дворе, просто уезжаем далеко, оставляя страхи позади и видя небо над нами. Солнце и луны, облака и звёзды в такие моменты могут быть только нашими, а я чувствую себя студентом, отчаянно пытающимся найти оправдания, чтобы не писать курсовую или не готовиться к экзамену. А вот май приносит мне возможность увидеть белые цветы с розоватыми или персиковыми оттенками на яблонях и вишнях. И этот месяц приносит моим ученикам подготовку к экзаменам, в этом году выпускаются почти все ребята из группы, остаются только Ричард и Джинни, которых в следующем году тоже будут подстерегать экзамены, а потом и обучение в колледжах и университетах. Всё будет меняться, каждый год будут приходить новые ученики, а мне придётся привыкать к этому, если я буду продолжать работать здесь. Тебе май приносит волнение из-за того, что ты становишься с каждым днём ближе к своей мечте. На крохотные и неуверенные шаги, но всё-таки ближе. Последняя неделя. Ещё, казалось бы, не так давно я только познакомился с тобой, не подозревая того, что могут принести эти два безумных года, а сейчас ты сидишь рядом со мной в моём кабинете. Ты не захотел оставаться дома, поэтому сейчас мы оба ждём группы, состоящей из десяти подростков, носящих с собой учебники и тяжёлые рюкзаки. Их ждёт то, что ждало и нас. Невероятная, чаще всего запутанная и абсурдная жизнь, путающая в свои сети и не отпускающая от себя. Я стою возле мольберта, держу палитру в одной руке, а кисточку в другой, когда ты сидишь за моим столом и смотришь на меня, продолжая молчать, а я рисую весенний пейзаж. Но в итоге я слышу твой короткий вздох, а потом и слова: — И что дальше? — твой голос совсем тихий, почти не отвлекающий меня от рисунка масляными красками. — Ты о чём? — вопрос на вопрос, снова эта негласная игра, а я улыбаюсь и поднимаю взгляд, сразу встречая им твой. — Ну вот, закончится весна, начнётся лето. Я не смогу врать родителям, а мне действительно нужно будет ехать в Австралию, чтобы сообщить им о том, что я на самом деле не планирую тянуть за собой колледж, когда у меня есть заманчивая возможность стать тем, кем я хочу быть. Я слишком сильно размахиваю кисточкой, в один момент попадая краской тебе по щеке, а потом заливисто смеясь. — Я не хочу оставлять тебя ни на шаг, чтобы ты не натворил глупостей, — я закатил глаза. — Могу ли я поехать с тобой? — Ты не вытерпишь мою семью. Слишком навязчивая, вежливая и совсем… Фарфоровая, что ли? У нас всегда якобы всё хорошо, все на фотографиях улыбаются, даже если совсем не до этого. — Зато ты не фарфоровый. Думаешь, ты заставишь меня злиться, если я увижу твою семью? Не смеши. Я видел многих людей, многие из них были неприятными для меня, но я спокойно сумел их вытерпеть и искренне сомневаюсь, что твою семью мне будет очень сложно терпеть, Трой. — У меня только внешность фарфоровая. Слишком уж я ребёнок, будто вообще не взрослею. Всё те же большие глаза, как у персонажа мультфильма. Когда я слышу это, я всё-таки отвлекаюсь от рисунка, посылая его к чертям, начинаю внимательно смотреть на тебя, чуть ли не прожигая своим взглядом. — Ты прекрасен, а твои глаза — океаны. Ты как модель… как чёртова фотомодель, любой человек хотел бы увидеть тебя на обложке каких-то глянцевых журналов. Ты даже и не подозреваешь, как я теряюсь в твоих особенностях, — я на секунду замолкаю, чтобы перевести дух. — И я клянусь всем, что у меня есть — ты не сможешь заставить меня хоть на секунду уйти от мысли о твоей невероятности. Улыбка появляется на моём лице, но ты всё ещё смущаешься и пытаешься отвести от меня взгляд. — Тем более, что может быть плохого в том, чтобы быть ребёнком? Всё видится ярче и грандиознее, любая мелочь становится новым миром. Можно играться с воображаемым другом, и никто даже не заикнётся о том, что у тебя какое-то психическое расстройство. Ты тихо смеёшься, а я замечаю, что розовая краска всё ещё находится на твоей щеке, поэтому и не сдерживаю очередную улыбку и не стираю мазок, а наоборот усугубляю ситуацию ещё одним. Обида на твоём лице наигранная, но ты улыбаешься, позволяя мне понимать, что всё до нельзя замечательно, поэтому я просто подхожу к тебе и оставляю лёгкий поцелуй на твоих губах. Твоё дыхание мятное от жевательной резинки, моё же горькое от кофе без сахара, выпитого утром, чтобы подбодрить себя. Я снова не спал, снова терялся в звёздах. А ты это прекрасно понимал и вопросительно посмотрел на меня. — Сегодня ты обязательно ляжешь спать, Тай, — серьёзность в твоём голос разбавляется заботой, когда ты говоришь моё имя. — Тебе нужно немного высыпаться. И я чаще всего не вижу того, что ты сидишь до утра, потому что сам засыпаю и верю тому, что ты говоришь о том, что ляжешь совсем скоро. — Разве ты моя мамочка? — Нет, но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо из-за недосыпа, у тебя прошлое лето было не самым лучшим. Конечно, по другой причине, но это тоже может не привести к добру. — Не напоминай, — грусть поселяется в моём тоне. — Джеки просит меня сходить к психологу, а я даже не знаю, что сказать там, потому что сейчас таких проблем нет. — Ты заставил её переживать. — И я сожалею, Трой, — я пожал плечами. — Я не должен был заставлять вас волноваться за меня, а мой эгоизм и меланхолия подвели меня. — Ты не эгоист, тебе просто плохо было, — ты обнял меня крепко, совсем не желая отпускать и показывая мне, что я сейчас в безопасности. — Всё в порядке, всё действительно хорошо, просто её просьба весьма оправдана. Я не буду заставлять тебя делать это, но попробуй сходить туда ради неё. — Один раз схожу, но я просто не знаю. Скажу что-то похожее на: «Эм, так получилось, что летом у меня повторилось что-то, случавшееся в возрасте двенадцати лет, и я из-за недоедания попал в больницу, заставив всех вокруг волноваться и трястись за меня». — Один раз, Тай, один раз, — ты улыбаешься, посмотрев на меня. — Вот и всё. Но сегодня ты будешь спать. — Если ты споёшь мне. — Если моё пение заставляет тебя спать по ночам, то я буду петь тебе каждый вечер, — ты закатил глаза. — Фу, как смазливо. — А мне нравится! — я засмеялся. — Плевать, смазливо или нет. Главное, что мы не в драме. — Скорее в комедии, где всё хорошо. И это радует, в принципе. — Но ты будешь петь мне каждый вечер, Трой Сиван, сам на это подписался, — я потрепал тебя по волосам. Ты хитро улыбнулся, отошёл от меня на пару шагов, а потом подошёл очень близко ко мне и посмотрел на меня тем самым взглядом, когда кажется, что в твоих глазах чёртики беснуются, наводя тебя на всякие смелые поступки. — Если Тайлер Окли будет целовать меня каждый вечер. — Зачем ждать вечера? — я смеюсь и поддаюсь поцелую, слегка покусывая твою нижнюю губу, а ты только прикрываешь глаза, держа свои руки на моих плечах. Я ниже тебя, мне приходится становиться на носочки, но всё равно этот поцелуй становится таким нужным, а нужда в воздухе пропадает на некоторое время, но потом мы оба отстраняемся. — Кто научил тебя так целоваться? — Пусть это остаётся тайной, — я ехидно ухмыляюсь. — И да. — Что «да»? — ты удивлённо на меня смотришь. — Да, Тайлер Окли будет целовать тебя каждый вечер. — Тогда Трой Сиван Меллет обязательно будет петь тебе, — ты смеёшься. А я смотрю на часы, понимая, что ученики придут совсем скоро — последний урок должен закончиться буквально с минуты на минуту. Все хотели тебя увидеть, поэтому для них будет радостью твоё присутствие, но всё же нельзя отвлекаться на поцелуи, когда у нас урок? Не так учителя делают, поэтому я снова целую тебя, думая о том, что ближайший час пройдёт без этого. И я снова тону. Мне нравится тонуть в тебе, я не против такого, на самом-то деле. Это очень приятно, когда дрожь по телу проходится не из-за холода, а из-за такой непонятной любви и тяги. Я слышу то, как звенит школьный звонок, а ты на меня смотришь и смеёшься. — Тилли, — смущённо говоришь ты. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — Разумеется! — я самодовольно смеюсь, а потом поглядываю на тебя. — И это чувствуется без слов. Но если что, Трой, я тоже тебя люблю. — Мы снова в любовной комедии? — Мы из неё не выходили, а тебе стоит всё-таки сделать что-то с краской на лице, — уголки моих губ поднимаются, а ты на некоторое время уходишь, чтобы привести себя в порядок. Подростки медленно появляются в классе, снимая с себя рюкзаки и сумки, а я только улыбаюсь, видя каждого. — Привет, Тайлер, — сказала Джейн, дав мне пять. — Как дела? — Расскажу всё потом, садись на место, — я смеюсь. — Сэм будет сегодня? — Он сейчас придёт, у него спросили что-то о футбольной команде и бла-бла-бла, — девушка пожала плечами, отдаляясь от меня. Когда все ученики пришли, я снова радостно улыбнулся и постучал карандашом по своему столу, требуя их внимания прямо сейчас. Разговоры утихли, а внимательные взгляды устремились на меня. — Сегодня будет особенный урок, — вздохнув, сказал я. — Сегодня пришёл человек, которого вы вроде бы хотели видеть, если я правильно всё понимаю. Нет-нет-нет, это не Адам Ламберт и не Кара Делевинь. — Твой парень, Тайлер? — обратился ко мне Сэм, внимательно посмотрев на мой стол. — Да, ты всё правильно понимаешь, но больше никаких вопросов. Объясняю: он не захотел оставаться дома, а ещё интересовался тем, что я здесь вообще делаю, поэтому он будет сидеть и наблюдать. И, разумеется, если вам повезёт, вы поговорите, — тихий смешок, а я смотрю на открытую дверь и вижу тебя, заходящего в кабинет. — А вот и он! Ты, явно засмущавшийся и находящийся в растерянности, начинаешь махать рукой, а я только смеюсь, когда ты быстро подходишь ко мне и садишься рядом. — Я очень стеснительный, поэтому могу казаться чудаком, — воскликнул ты. — Но… Привет, я Трой Сиван! Все дружелюбно поприветствовали тебя, а я вспомнил о том, что именно так ты познакомился со мной. Тогда, когда отвёл меня в больничное крыло колледжа. И сразу же я переключился с этой мысли на другую. Что можно нарисовать моим ученикам? Весну? Нет, это слишком банально. А потом я снова посмотрел на тебя и понял, что точно знаю, что можно нарисовать. Как можно изобразить песню? То, что слышишь. Мелодию со словами. Как можно показать это на бумаге или холсте? Показать ли то, что чувствуешь, когда слушаешь песню? Показать ли настроение этой песни? Или же просто выделить для себя любимую строку, а по её словам рисовать то, как это всё представляется в голове? Мне интересно, как изобразит это каждый, кто сидит в кабинете. — Знаете, у каждого есть любимая песня, которая является спасением, когда становится больно. И которая помогает расслабиться, когда сон вообще не хочет приходить. Песня, в которой мы находим свой мир. А сможете ли вы её изобразить? — я улыбнулся и осмотрел кабинет каким-то новым взглядом. — Вы сможете, потому что у каждого из вас есть собственный мир. И каждый из вас может показать то, что он видит и чувствует. Подумайте, а потом… Воспринимайте это буквально или в переносном смысле, но нарисуйте свою песню. Нарисуйте своё спасение. Последнее предложение звучало бы грустно, если бы я уже давно не нашёл своё спасение. Если бы я не нашёл кого-то, способного спасти голосом. Но я уже нашёл, поэтому посмотрим, что является спасением для каждого из ребят. Возможно, некоторые просто надевают маску спокойствия, чтобы не давать кому-то видеть боль и слабость? Я так делал. Но сейчас мне не нужна маска. Сейчас я принимаю боль, как что-то жизненно важное. Любая рана означает то, что я не окаменел и продолжаю идти, а сам мир для меня ярче, чем солнце, светящее на небе. Любая неудача значит, по крайней мере, что я пытаюсь достигнуть хоть чего-то, а не бесцельно гляжу в потолок, растрачивая жизнь на нежелание стремиться к чему-то. Ошибки существуют для того, чтобы показать, что нужно делать что-то немного по-другому. И все мы ошибаемся, даже слишком часто ошибаемся, теряясь в каких-то тёмных догадках, но точно так же часто мы делаем что-то правильно. Ошибки помогают осознать что-то, принять важные вещи, сделать для себя какой-то вывод, если, конечно, глаза открыты для понимания вероятности своей неправоты. Но нельзя вести с собой войну из-за своих ошибок. Не стоит вообще вести с собой войну, потому что каждый человек — единственный, а войны приводят к тому, что мы надеваем маски безразличия, маску нежелания смотреть на мир по-другому, видя в нём только источник страха и бед. И тогда мы теряем себя со своей индивидуальностью, превращаясь в дешёвую игрушку на прилавках магазинов. Класс затих, а в моей голове мысли путались между собой, не давали понять что-то правильно, будто выплясывали какой-то безумный танец где-то в моём сознании. Это совсем утомляло, поэтому я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, не обращая внимания на твой удивлённый взгляд, который нес в себе какой-то немой вопрос. В голове шёл отсчёт секунд и минут, а потом я всё-таки открыл глаза и снова посмотрел на увлечённый рисованием класс. Все были действительно заняты, кто-то на долю секунды отходил от холста, но потом быстро возвращался, продолжая делать штрихи. И я даже не заметил, как некоторые подростки заканчивали рисунки, а потом садились на стулья, ничего не говоря, чтобы не отвлекать других. Тик-так, время продолжает идти. Проходит час, а все уже сидят: кто-то читает книги, кто-то просто устремляет взгляд в телефон. Я не знаю, что повлияло на меня, но сейчас я стал намного спокойнее, чем был ещё полчаса назад, а потом всё-таки посмотрел на ребят снова. — Поговорим о чём-то? — я улыбнулся, видя то, как все отвлекаются от вещей, которыми занимались раньше. — Учебный год уже заканчивается, нам осталось совсем недолго. С кем-то я попрощаюсь. — Как вы с Троем познакомились? — Сэм посмотрел на нас, заставляя меня закатывать глаза и смеяться. — На вечеринке с тяжёлыми наркотиками и водкой, — саркастично выплюнул я, а потом почувствовал, что ты ударил меня в бок. — Нет, на самом деле, история не такая уж интересная. — Если они хотят узнать, то почему бы не рассказать? — сказал ты, слегка улыбнувшись. — У него был выпускной экзамен в колледже, а там было задание нарисовать людей по фотографиям. В итоге, он отследил меня, я вообще не подозреваю, каким образом он узнал, что я спокойно сидел в парке, не ожидая никаких приключений… — Заткнись, — я перебил тебя, а потом рассмеялся, сильно смущаясь. — В общем, я сидел за кустарниками и рисовал его. — Как романтично! — воскликнула Мэри, улыбаясь и кладя руки на щёки. — Нет, — я покачал головой. — Это не конец истории. Я замолчал и посмотрел на тебя, а ты только закатил глаза и убрал со лба волосы, которые, в принципе, тебе мешать не могли, просто обычный жест непонимания того, что делать дальше. Не более. Одобрительно кивнув, я попытался донести до тебя, что ты можешь рассказать полную историю так, как видел её именно ты. — Тогда его побили какие-то ублюдки с его курса, а я это услышал и просто помог ему подняться, отвёл его в больничное крыло, вот и всё. Я закатил глаза и поправил очки, когда все внимательно посмотрели именно на меня, якобы пытаясь вытянуть из меня какую-то информацию. Никогда я не рассказывал о том, что меня били, может, мимоходом проскакивало что-то о том, что нужно держаться и быть уверенным в себе, несмотря на оскорбления, но о том, что кто-то поднимал на меня руку — нет. — Всякое в жизни бывает, поэтому хватит пожирать меня взглядом, вы чем-то на зомби так похожи, понимаете? — я немного нервно смеюсь. — Ты остаёшься жизнерадостным, когда такое случается? — Как видите, — я поднимаю руки вверх. — Неудачи и проблемы — не повод для того, чтобы складывать руки. Из проблем можно выбраться, неудачи можно исправить, вот такие дела. Я просто всё вижу по-другому, стараясь не углубляться в тёмные уголки подсознания. Я замолкаю на некоторое время, а потом понимаю, что прошло уже больше часа и, скорее всего, многим нужно расходиться. — Мы засиделись тут! — говорю громко, смотря в окно. Я и не заметил того, как успело потемнеть и посереть за некоторое время. Майский ливень поджидал нас с тобой на улице, тяжёлые капли бились об асфальт, чем-то напоминая об осени. Солнца будто и не было сегодня, а я понимаю, что вечером будет гроза с её яркими молниями и чересчур громким громом. Но я был уверен, что там не было холодно. Скорее лёгкая прохлада, в которой город уже действительно нуждался. — Надеюсь, что вы сможете добраться домой, — тихий смешок, когда я замечаю, что все уже начали медленно уходить, покидать класс. Все «Пока, Тайлер!» утихли, а кабинет снова опустел, создавая впечатление того, будто никого здесь и не было, но потом я заметил, что два человека продолжают сидеть с серьёзным выражением лица. Вопросительно поднимаю бровь, закрывая свой рюкзак. Ты продолжаешь сидеть, а потом притягиваешь меня к себе и говоришь шёпотом: — Подойди к ним, Тай. Я пожимаю плечами, а потом буквально подбегаю к ребятам, продолжающим сидеть на стульях возле двери. — Что-то случилось? — я улыбаюсь. — Тайлер, тебе нельзя оставаться в этом городке, — говорит Джинни и пожимает плечами. — Я имею в виду, что ты потеряешься в этой скуке. Время идёт. — Ты хороший учитель, но всё-таки ты здесь теряешься. Твоя мечта — рисование, а не обучение подростков, — Ричард поделился своим мнением. — Я обожаю вас, — смеюсь я. — И я не могу вас бросить. — А мы тебя обожаем и понимаем, что ты погубишь себя здесь. Этого делать нельзя, Тайлер, мы тебя не выгнать хотим, а наоборот, чтобы у тебя жизнь была лучше. А рисовать мы будем, даже не переживай. Я только пожал плечами. — В общем, знай, что мы ценим твой выбор, и ты можешь просто сделать то, что хочешь. Даже уехать отсюда, — Ричард улыбнулся и потянул Джинни к выходу. — Хорошего тебе вечера, Тайлер. Улыбка не сходит с моего лица, точно так же, как и мысли не прекращают меня терзать, но я всё-таки возвращаюсь к тебе, понимая, что теперь ни одного ученика в кабинете не осталось. Только мы. — Что они тебе говорили? — спрашиваешь ты, поднимаясь на ноги. — Они говорят, что мне стоит уйти отсюда, потому что, по их мнению, я теряю себя здесь. Может, они и правы, но я не знаю. Всё слишком сложно, — я вздыхаю и беру рюкзак. — Прогуляемся под дождём? — Идём, — я смеюсь, а ты тянешь меня за руку.

***

Улица встречает нас ливнем, сильным и непрекращающимся, а все люди уже спрятались в своих домах. Деревья сильно покачивались, а все листья покрывались прозрачными каплями, которые потом падали на землю. Глубокий вдох, а я кутаюсь в толстовку и смотрю на тебя. Внимательно и пронзительно, будто пытаясь увидеть что-то, что не видится с первого взгляда, а потом беру тебя за руки. Кажется, они стали ледяными. Я не в силе их согреть, они всегда слишком холодные, но всё же, этот жест для меня был привычен, особенно когда я понимаю, что какое-то волнение охватывает кого-то из нас, либо же нас обоих. Ты слишком тих сегодня. — Хватит сдерживать эмоции, — тараторишь ты. — Я похож на маленького глупого мальчика по сравнению с тобой, вечно путаюсь в своих чувствах, но ты слишком недоверчив. Что такое, Тай? — У меня часто такое бывает, а тебе стоило бы привыкнуть, — дождь капает мне на руки. — Я думаю, а много думать — вредно, но всё-таки, тебе не стоит переживать по этому поводу. — Делись мыслями со мной. Я не сделан из хрусталя, не нужно бояться, что я не выдержу какой-то твоей мысли. — Ты не похож на маленького глупого мальчика, — я стираю капли с очков, что заставили меня рассоединить наши руки. — Ты понимающий юноша, хватит недооценивать себя. Мы идём по пустой улице, дождь и тучи следуют за нами. Вся одежда промокла, толстовки не спасают от капель, но мы идём по тротуару, а ты периодически останавливаешься, чтобы завязать шнурки на кедах. Лужи становятся большими, а в них можно увидеть размытые отображения городских домов и маленьких магазинчиков, находящихся вокруг нас. Сквозь капли трудно видеть. И очки снова запотевают, но я не тороплюсь домой. Мне слишком хорошо здесь. Темнеет намного позже, поэтому, когда мы видим, что солнце перед нами садится, превращая даже серое небо в какую-то тонкую линию, а всё остальное меняет цвет, окрашиваясь в фиолетовый и тёмно-голубой, мы понимаем, что ходим здесь примерно два часа. Солнце находится совсем низко. А потом оно и вовсе пропадает. Мы встречаем вечер на улице, когда ветер начинает играться с волосами, когда его свист дразнит барабанные перепонки, а тёмно-голубой превращается в самый тёмный оттенок синего, который я видел когда-либо. Твои глаза ярки, а я всё так же спокоен. Ты же продолжаешь быть тихим. Дрожь пробирает уже, а я по привычке кутаюсь в холодную и мокрую толстовку. Голова уже не так болит, как утром, а я, кажется, только становлюсь бодрее. Но всё-таки неприятные отголоски остаются, поэтому я немного морщусь от тупой боли. И ты это видишь. — У тебя болит голова, — утверждаешь ты. — А ты не сказал даже. — А ещё мы можем заболеть, но разве это нас волнует? — я улыбаюсь. — Трой, посмотри на этот мир. Он настолько красив! Как можно обращать внимание на лёгкую боль в голове, которая пропадёт, когда я лягу спать? Ты слишком переживаешь за меня. — Я просто волнуюсь обо всём, и ты знаешь это, — ты останавливаешься и вздыхаешь, а я снова беру тебя за руки, которые уже дрожат. — Идём домой? — Зачем? — ты улыбаешься. — Ты замёрз, а я всё-таки не хочу, чтобы простуда одолела тебя, — я закатил глаза и потянул тебя к дому.

***

— Молодые люди, как это можно называть? — воскликнула Джеки, увидев нас, полностью промокших от дождя. — Девять вечера, на улице ливень, а вы уходите, не оставив ни одной весточки! — Уже девять? — я спрашиваю, стягивая с себя кроссовки, а потом слегка обняв Джеки и поцеловав её в щеку. — Извини, что не позвонил тебе, мам. — Ладно, — она потрепала меня по голове. — Сходите в душ и переоденьтесь, ради всего святого, сейчас здесь будет огромная лужа. Вы притащили с собой дождь, дорогие мои! Я тихо, даже немного виновато засмеялся, а Джеки продолжила стоять, скрестив руки на груди. Разумеется, она не была довольна тем, что мы гуляли слишком долго. Но она и не злилась, её усмешка выдавала то, что она просто хотела поиздеваться немного. Ты стоял за моей спиной, продолжая её смущаться, а мама, заметив это, рассмеялась и сказала: — Нет, Трой, не смей из-за этого переживать. Тайлер пытается испортить тебя, маленький болван, — она легонько хлопнула меня по затылку. — На самом деле, всё хорошо, главное — не болейте. Я поставлю чайник. И она уходит, оставляя нас наедине, а я просто бегу наверх с целью согреться в душе. Ты плетёшься за мной, врезаясь в мою спину, когда я останавливаюсь, чтобы достать полотенца из комода. Пользуешься случаем, протягиваешь руки и обнимаешь меня, а я только улыбаюсь и разворачиваюсь к тебе, кладя одно полотенце тебе на плечо. — Иди, — я сказал спокойно. — Я могу пойти в другую ванную, — ты смеёшься и закатываешь глаза. — Тебе не нужно ждать меня или что-то вроде. — В любом случае, иди, — я треплю тебя по мокрым волосам, а потом добавляю: — Только попробуй заболеть. Я пытаюсь отзеркалить твои эмоции, поэтому и растворяюсь в твоей улыбке — ехидная, но искренняя, больше похожая на усмешку. Уголки губ только слегка подняты, всё остальное отражается во взгляде. Мы стоим так примерно минуту, но потом я всё-таки отвлекаюсь от рук, обнимающих меня со спины, и иду в ванную, оставляя тебя одного, но абсолютно уверен, что ты не ждёшь, а уходишь по тем же причинам, что и я. Моя уверенность закрепляется слышными шагами по коридору. Горячая вода заставляет забыть о немного неприятной прохладе, а мой лавандовый шампунь заставляет почувствовать какую-то сонливость. Лаванда действительно успокаивает. Да и сутки без сна тоже играют свою роль. Быстро выхожу из душа, выключая воду, а потом надевая на себя сухую кофту и пижамные штаны — сегодня я буду спать, потому что усталость сносит с ног, а глаза уже закрываются. Но сейчас я спускаюсь вниз, в гостиную, где Джеки сидит на диване, попивая чай из своей чашки, а потом взглядом зовёт присесть к ней. — Мы слишком редко общаемся, — говорю я. — Прости. — Всё в порядке, Тай, не бери близко к сердцу, — мама отвечает со всем спокойствием в голосе. — Я рада, что у тебя в жизни наконец-то появился кто-то. Разумеется, я буду в печали, если мы не будем смотреть глупые шоу вместе, но я определённо буду счастлива, если буду знать, что мой сын счастлив. — Мы всегда будем смотреть глупые шоу! — я восклицаю, а потом смеюсь. — Это наша традиция, мам. — Но я понимаю, что ты уже совсем скоро покинешь этот дом. — Думаешь? — Я не позволю тебе теряться в Джексоне, дорогой, ты и это место — вообще не сочетаетесь. Тут слишком всё банально, да и в принципе, тебя связывает с этим только… Эм, да ничего не связывает, — Джеки спокойно говорит. — Ты можешь уйти хоть завтра, можешь вернуться в любой момент, просто я не хочу, чтобы ты всю жизнь здесь проворонил. — Забавно, — я ухмыляюсь. — Мои ученики сказали то же самое. Мама посмотрела на меня, а потом улыбнулась и положила свою руку на мою. — Они правы, Тайлер! Знаешь, я сейчас покажусь мамой, выгоняющей ребёнка из дома, но слушай, ты не должен оставаться здесь! Езжай хоть в Нью-Йорк, хоть в Сан-Франциско — куда угодно, но не здесь. — Есть одно место, с которым меня всё-таки связывает кое-что. — Тогда… Почему я говорю тебе куда-то ехать, а не ты сам решаешь? В любой момент, ты можешь уехать, — голос мамы радостен. — Проведи жизнь так, как хочешь. Но приезжай на Рождество. Я немного грустно улыбаюсь, понимая, что определённая страница жизни снова переворачивается, и, возможно, все они правы — мне здесь совсем не место. Нам здесь совсем не место. Джеки уходит спать, а ты к тому моменту спускаешься ко мне в чёрной футболке и свободных серых штанах. — Тебе не холодно? — заботливо спрашиваю, а ты только качаешь головой и садишься ко мне. Чай обволакивает горло, из-за него становится ещё легче, а голова не болит совсем. В сон продолжает клонить, а ты просто держишь холодными руками горячую чашку. Вся жизнь — противоречия, они сталкиваются между собой, переплетаются, создавая что-то особенное и невозможное. Опять мысли. Но они не заставляют чувствовать себя плохо. Может, это из-за чая. Может, из-за того, что дождь не прекращается, а гроза всё-таки слышна, но я сижу дома. Я слегка опускаюсь на диван, что ещё больше расслабляет, а потом протягиваю руки и притягиваю тебя к себе. Ты не сопротивляешься, наоборот, садишься ещё ближе ко мне, кладёшь голову на плечо. — Мне нравится то, как пахнут твои волосы, — говоришь ты, а я тихонько смеюсь. — Лаванда. — Всегда любил этот шампунь, — я смотрю куда-то далеко. — Будем идти спать? — Можно остаться здесь, — я зеваю. — Нет, нельзя, — ты поднимаешь на меня взгляд. — Тебе нужно выспаться, а нас ждёт ещё один день.

***

Я держу в руках скетчбук, разглядывая картинки, а ты просто сидишь возле окна. Всё видно размыто, но я всё ещё не ложусь спать. — Я увижу когда-то то, что в блокноте? — ты смеёшься. — Возможно, — я пожимаю плечами и закрываю блокнот, а потом кладу его на тумбочку. — Иди сюда. Ты всё-таки поднимаешься со стула, ложишься под одеяло, а потом снова ухмыляешься мне и говоришь: — Ты говорил, что каждый вечер будешь меня целовать. — Не только вечер, а ты стал действительно уверенным в себе, — ты продолжаешь ухмыляться так хитро, что я задумываюсь о том, что роль лиса в каком-то спектакле уж точно была бы твоей, но потом эта ухмылка стирается в поцелуе. Ленивом и сонном, скорее мягком, чем настойчивом, но после этого я просто падаю на подушку и поворачиваюсь на бок. Ты повторяешь то же действие, что и я, кутаешься в тёплое одеяло, а потом приобнимаешь меня. Ты дышишь мне в спину, что немного щекотно, но я только улыбаюсь и молчу. — Я свои обещания тоже сдерживаю, Тилли, — говоришь ты. — И я тебе спою. Я будто таю в этом моменте взаимного упоения, а потом прислушиваюсь к твоему тихому голосу. — Что, если мы убежим? — начинаешь петь ты. Песня, которую я не знаю, но что-то подсказывает мне, что ты её написал. Слушаю и молчу, а глаза закрываются сами. Сон одолевает меня, а я начинаю пропускать все слова. Мысли затихают. А действительно, что, если мы убежим и оставим это место? Но не сейчас. Сейчас сон окутал меня своими цепкими объятиями. Май заканчивается, настают жаркие июньские дни, когда темнеет только в десять. Слишком душно на улице, поэтому мы сидим дома с включённым кондиционером. Да и он не помогает. А я продолжаю думать о том, что будет, если мы убежим и оставим Джексон за своими спинами? Здесь действительно нечего делать. Но я пока что не делюсь этой мыслью, она покоится в моей голове. Там ей и место. — Завтра мы летим в Австралию, — совсем не уверенно говоришь ты, смотря в потолок. — Ты не должен говорить обо всём, — я подбадриваю, играясь с твоими длинными пальцами. — Скажи хотя бы о том, что не планируешь учиться в колледже. И о том, что у тебя профессия будет. — Думаешь, они ни о чём не подумают? — Трой, успокойся, — я закатил глаза. — Они знают, что я еду? — Я им говорил, да, — тихий и нервный смешок. — Но я не могу, серьёзно. Если я им скажу, то… Что будет потом? Что будет потом, Тай? — Всё будет в порядке, — я улыбаюсь и встаю с кровати, а потом тяну тебя за собой. — Я уверен, что они хорошие люди, которые это воспримут. — Я не знаю… — ты пожимаешь плечами, а потом разочарованно опускаешь взгляд. — Я ничего не понимаю, мне это совершенно не нравится. Почему я такой… идиот? Кажется, что ты готов разрыдаться прямо сейчас. Будто за тобой ходит какая-то грозная туча, не позволяющая тебе успокоиться эти три дня, которые ты проводишь в слезах из-за неуверенности. Ты хотел им сказать, но боялся. Я подхожу к тебе и крепко обнимаю, почти не давая дышать, а ты чуть не царапаешь мне спину, но я не обращаю внимания. Слёзы всё-таки предали тебя, скатываясь по щекам, а потом оставаясь на моей футболке. Невесомый поцелуй остаётся на твоей макушке. А ты не планируешь успокаиваться. — Ты не идиот, Трой, не неси чушь, — я тихонько смеюсь. — В любом случае, я буду рядом, слышишь? Всё хорошо будет. — Почему ты всегда думаешь о том, что всё будет хорошо? — Потому что я, чёрт побери, не хочу видеть мир в отвратительном сером цвете. Это утомляет, на самом деле, мне этого хватило за всю жизнь, мне больше нравится видеть мир в цветах, — уголки губ поднимаются, а я глажу тебя по спине. Становится легче, когда твои всхлипы медленно затихают. — Вот и замечательно. Я думаю о часах, висящих на стене, думаю о том, что время не обхитрить никак — рано или поздно твои родители узнают. Не будет же эта тайна пылится слишком долго, причиняя тебе моральную боль, которая иногда намного хуже физической? Иногда кажется, что если попасть под поезд, будет не так больно, чем от какой-то неприятной новости — вот так люди ложатся на рельсы, стараясь не попадаться кому-то на глаза, чтобы их не остановили. Иногда кажется, что разбиться о тяжёлую гладь воды, а потом утонуть, уже не чувствуя камни под собой, легче, чем испытать неудачу — вот так люди падают с мостов посреди ночи. Кто-то думает, что напиться таблеток, напиться дорогого виски или вколоть себе очередную дозу наркотиков — способ почувствовать себя лучше — вот так люди попадают в больницу при смерти. Эта мысль вонзается в моё сознание, как нож или лезвие, но я уж точно не сяду за машину, чтобы разбиться где-то. Я всё ещё продолжаю любить жизнь, какой бы тяжёлой она ни была. Со всеми её недостатками. Чаще всего люди думают о чём-то трудном, когда идёт дождь, а я наоборот теряюсь в мыслях, когда палящее солнце заставляет прятаться в домах, включать вентиляторы и кондиционеры, чтобы не сойти с ума от жары. А потом, слишком уж поздно, приходит осознание того, что день проходит мимо нас, и наступает вечер. Он только немного охлаждает улицы, сильно погружает во тьму. Разговоры становятся спокойнее и обыденнее, Джеки зовёт нас ужинать, заботясь о том, чтобы у нас всё было действительно хорошо, мы общаемся с ней и с моим отчимом, а потом уходим. Улыбки становятся уставшими, сил почти не остаётся — день мы уже пережили, вечер же забрал нас. Мысли о том, что уже скоро мы будем не в Джексоне, заставляли улыбаться чему-то новому. Оставаться на месте, похоже, самая глупая идея в моей жизни, а я всё чаще задумываюсь о том, чтобы покинуть это место и уехать куда-то далеко. Страницы жизни должны переворачиваться, так ведь? А в моём скетчбуке остаётся всего пять страниц. Я считаю, действительно, подсчитываю каждую, а потом улыбаюсь, понимая то, что мне не хочется вклеивать листы — лучше завести новый блокнот. Если в жизни меняется что-то одно, должно меняться и другое. Нельзя, чтобы всё стояло на месте, остановилось в один момент, потому что таким образом жизнь просто пройдёт мимо. Пройдёт мимо и оставит только тусклые отголоски сожаления и жалости, из-за которых захочется, чтобы сердце в один момент остановилось, не заставляло ощущать мучащее чувство совести и грусти. Вопрос остаётся вечным: «Стоит ли стоять на месте и делать что-то, что тайно не любишь? Стоит ли теряться в документах, чтобы получить деньги, которые, на самом-то деле, тратятся уж точно не на жизнь, которую хочешь, скорее на ту, которую все воспринимают нормальной, стоит ли?». Нет, определённо не стоит, но я не смогу доказать это кому-то. Остаётся только жить своей жизнью, не вторгаться в другие. Моё мнение остаётся моим, чужое остаётся чужим. Звёзды кажутся потерянными. Их белый свет такой же неживой, как и раньше. Но сейчас меня посещает чувство, что они опечалены. Они вечно пропадают во тьме, вечно куда-то перемещаются из-за непрекращающихся потоков ветра, переносящих их из стороны в сторону, и, кажется, они не чувствуют себя так, будто это их стихия. Странно, что я рассуждаю о печали звёзд, когда есть люди. Странно, что со звёздами можно сравнить всё. Любую законченную историю, любую жизнь человека, продолжающуюся и по сей день, любое воспоминание — всё сравнивается со звёздами. А вот белый свет, который, несмотря на исчезающие небесные светила, не гаснет никогда, у меня не получается сравнить ни с чем. Этот белый свет не гаснет из-за того, что что-то исчезает и что-то появляется — безумный круговорот жизни и существования в природе, условленный этим законом. Ничто не вечно, всё рано или поздно закончится. Точка ставится внезапно, никто этого момента не уловит. Но ведь когда погаснут звёзды, погаснет всё? Они тянут за собой мир, они являются символом конца. Конец им — конец всему. Их считают вечными, но, как я сказал раньше, нет ничего вечного. Все рождаются и умирают, всё рано или поздно уходит. Техника выходит из строя, любимая чашка бьётся с громким треском, старое пальто выедает моль, а книга, пыль на которой лежит тремя слоями, распадается в руках — страницы улетают в воздух, и как бы человек ни пытался собрать всё обратно, ему это не удастся. Даже любимый карандаш через пару лет источится полностью, а со «Звёздной ночи» Ван Гога посыплются краски. Я напрягаюсь и, похоже, выпрямляюсь, как разъярённый кот: плечи поднимаются вверх, губы превращаются в тонкую, немного кривую линию, голова гордо поднята, а спина действительно прямая. Руки на коленях, я стучу пальцами какой-то ритм, а ты вопросительно смотришь на меня. Глаза непроизвольно закрываются от усталости. Теперь я только слышу и чувствую. Слышу своё дыхание и сердцебиение, твой тихий вздох и шаги. Чувствую же то, что ты садишься совсем рядом. Очки пропадают с моего лица. От них не было толку, но сам я их не снимал, потому что не думал об их существовании, но ты решил эту задачу, а потом отполз чуть дальше. И просто начал разминать мои плечи, заставляя только слегка расслабиться. — Ты слишком сильно устаёшь, несмотря на то, что сейчас не работаешь, — ты говоришь тихо и уверенно, а твои ладони всё ещё на моих плечах. — У тебя болит голова сейчас? — Всего лишь мысли, — я отсмеиваюсь. — Спасибо, Трой. — Но выспаться всё ещё нужно, завтра тяжёлый день, — кажется, что твой тон мрачнеет, а голос становится совсем не таким уверенным, как ещё несколько секунд назад. — Ты опять переживаешь из-за родителей? — громкий вздох, а я позволяю голове упасть на подушку и говорю: — Трой, не забывай, что я с тобой. — Стараюсь, Тай. Ты становишься всё ближе ко мне, а я снова и снова проклинаю своё отвратительное зрение, потому что силуэт слишком размыт, и я не вижу мелочей вроде твоих глаз. Но очки сейчас надевать не хочется, поэтому я так и лежу, пока в голову не приходит мысль. — Тайлер Окли слишком слеп для того, чтобы оставить тебе твой вечерний поцелуй, — в тоне странная насмешка. — Подойдёшь ко мне? — Иначе тебя придётся оставить без колыбельной. Ты подползаешь ко мне, и я чувствую твоё дыхание совсем близко к моему лицу, а ты тихо смеёшься и всё-таки целуешь. Легонько, будто дразня меня, а я только усмехаюсь сквозь поцелуй, но потом всё-таки его углубляю. Слишком внезапно для тебя, слишком хорошо для меня. Руки будто прикреплены к постели, но это всё продолжается, кажется, невозможно долго и невозможно мало одновременно. Но всему ведь рано или поздно приходит конец? Ты падаешь на другую сторону кровати, а я только продолжаю усмехаться. — Что бы мне тебе спеть? — задумываешься ты. — Спой ту песню, которую спел мне в мае, я не смог её дослушать. Понимание к тебе приходит быстро, точно так же, как и в мою голову та мысль о том, что можно просто сбежать. Сбежать от проблем, сбежать от времени. Бежать всю жизнь, спрятаться в маленькой квартирке. Оставить всё позади. Вся боль, испытанная в жизни, уже давным-давно потеряла смысл. Прошлое можно забыть, о будущем можно не думать. А ведь будущее в один момент становится прошлым. Забавная, на самом деле, вещь — время. Иногда кажется, что настоящего времени вообще не существует. Это как иллюзия. Любая секунда, казалось бы, будущего в один момент становится секундой прошлого. А где же настоящее время? Может, и существует какая-то крохотная частичка секунды, когда будущее и прошлое переплетаются, создавая маленький промежуток для настоящего, но этого, на самом деле, совсем мало. — Что, если мы убежим? — воспоминания возвращаются, когда я слышу твой голос. — Что, если мы покинем это место сегодня? Действительно, что? Что будет, если мы это сделаем? Ох, это сладкое неведение того, что может случиться. Что будет, если мы скажем «прощай» безопасности и спокойствию и полностью отдадимся возможности рискнуть, видя что-то новое? Это единственное здравое решение в этом случае. Рисковать нужно. Рисковать полезно, а я говорю об этом себе уже который раз, но всё ещё не совсем уверен. Но завтра мы снова будем в аэропорту. Наш путь пока что — твой дом. Наша цель — твоё спокойствие. А потом действительно можно убежать.

***

В Австралии было холодно, поэтому лёгкие джинсовки снова были на нас, когда мы ходили по городу по каким-то причинам. Ты теряешься в студиях, работая над своим первым альбомом, я же просто нахожусь рядом. Твои родители не показались мне фарфоровыми, а мне на самом деле было приятно с ними находиться. Они были спокойными, слегка любопытными, но ни в коем случае не заставляли чувствовать себя неловко. С ними легко. Но всё действительно казалось слишком спокойным. Ничего не менялось, всё будто стояло на своих местах. Всё упорядочено, всё происходит будто по песочным часам — об этом ты предупреждал меня, когда я решил поехать с тобой. Стены между нашими комнатами тонкие, ночью удаётся общаться, если ты не засыпаешь. Так легко отвыкнуть от нахождения в разных комнатах, когда примерно полгода мы не выходили из моей. Ты всё ещё не рассказал родителям. Ты рассказал им о том, что ты ушёл из колледжа, рассказал им об альбоме — они спокойно это приняли, но не рассказал о последнем. Но кажется, что это время близится. И, похоже, я не ошибаюсь. Мы сидим на кухне с твоей семьёй, все что-то оживлённо обсуждают, а я стараюсь молчать и уловить суть разговора. Удаётся слишком плохо, потому что разговоры мелькают с темы альбома на тему летних каникул, поэтому я просто сижу с какой-то лёгкой полуулыбкой, а ты то и делаешь, что смотришь то на меня, то на других, иногда отвечая на вопросы в рассеянности. Я знаю о том, что знают твои братья, но я не знаю, знает ли об этом твоя сестра. Всё-таки, братья могли ей рассказать, но могли этого и не сделать. Все мысли об этом рассеиваются, когда Сейдж внезапно начинает говорить: — Трой, удивительно, что у тебя ещё нет невесты! Ты хороший человек, ещё и певец, да и красивый! Я чувствую растерянность, когда она говорит об этом. Будто не ты должен рассказать, а я возвращаюсь в свой подростковый возраст. Ты до боли сильно сжимаешь мою руку под столом, а я пытаюсь не менять выражение лица. — Эм… — слишком тихо говоришь ты. Стил и Тайд смотрят на тебя, а вся комната погружается в очень неприятную тишину. В голове будто что-то стучит. Становится как-то сложно дышать от этой накаляющейся атмосферы. Все взгляды устремились на тебя, будто спрашивая о чём-то и будто намереваясь тебя съесть. Они как хищники, а ты — жертва, не успевшая сбежать. Нет пути назад, ты окружён, но всё ещё пытаешься пятиться, немного оттягивая время до своей смерти. Всегда происходит такое. Есть понимание того, что убежать невозможно, но мы продолжаем делать что-то, пока остаются какие-то силы. Чтобы не сдаваться? Чтобы показать, что мы сильные? Или же просто надеясь на лучшее. От шага назад не исправится ситуация, но вера в это остаётся. А вдруг? Но нет, жизнь работает совсем не так, и чем больше шагов назад делает человек, тем больше опасностей предоставляется ему. Нужно идти вперёд, не возвращаясь назад, а не пытаться обхитрить то, что случается. И, может, физически тебя не планируют съесть, но морально умереть будет легко — я смотрю на тебя и смотрю на всех, а потом выжидаю момента, когда что-то произойдёт. Будто из комнаты выкачали весь воздух и подожгли с помощью бензина. Ты будто в оцепенении, не можешь сделать никакого движения, так и продолжая держать мою руку, смотря на всех вопросительно и удивлённо. В глазах, казалось, блестели прозрачные слёзы. — Трой, что такое? — спокойный голос твоего отца, который почему-то улыбается. И опять повисло молчание. Тишина, когда кажется, что разбиваются хрустальные бокалы всего мира. Противный звон. И глухое падение стекла на пол. Слышно сердцебиение, слышно дыхание, а напряжение, кажется, уже материальное — вот оно, прикоснись рукой, прочувствуешь кожей, позволишь заползти глубоко в сердце, заставляя его биться ещё скорее, будто безумно бежишь куда-то. — Сейдж, не будет у меня невесты, — выпалил ты. — Я давно хотел сказать… Ты остановился на полуслове, а я внимательно смотрел на твоё лицо. Слишком несвойственная тебе безразличность, а в глазах можно было заметить страх. Такой выразительный и чёткий. — Мам, пап, — ты внимательно посмотрел на них, а потом кашлянул и всё-таки сказал: — Я гей. Ты быстро поднялся на ноги и убежал из комнаты, оставив дверь открытой, но не позволив родителям сказать и слова. Мне нужно было обдумать свои фразы и действия перед родителями, чтобы никто не подумал ни о чём, и чтобы я смог догнать тебя. Через минуту я всё-таки решился сделать хоть что-то. — Я пойду за ним, — сказал я, вставая из-за стола. Ты сейчас точно не пошёл в свою комнату, в этом я был абсолютно уверенным. В комнате тебя могли найти, а ты, как видно, не хочешь показывать свои эмоции родителям. Я выбегаю в холодный вечерний двор и понимаю, что ты не ушёл бы далеко за три секунды, поэтому начал очерчивать окрестности взглядом. Было одно место, которое ты показал мне, когда мы приехали сюда, поэтому, кажется, именно туда ты и направляешься. Я вышел из дворика и быстрым шагом пошёл по тротуару, видя тебя, бегущего уже далеко от меня. Ты, похоже, даже не смотрел по сторонам, просто шёл туда, куда тебе нужно было, а я всё равно догнал тебя, хватая за руки и останавливая на некоторое время. — Трой, — спокойно говорю я, держа тебя за одну руку и внимательно смотря в твои глаза. — Трой, успокойся. — Отпусти, — хнычешь ты, пытаясь вырваться. — Ты думаешь, я отпущу тебя? — тон становится громче. — Тайлер, отпусти, — ты говоришь увереннее, а я только закатываю глаза. Но ты уже не пытаешься вырваться. — Мне нужно побыть наедине! — Тебе нельзя быть наедине, ты понимаешь? — кажется, я срываюсь на крик, но потом быстро успокаиваюсь: — Трой, идём в твоё место. Ты только киваешь, но всё-таки идёшь со мной, смотря себе под ноги. Твои эмоции сейчас очень понятны, но ты всё ещё пытаешься сдерживаться, прятать всё в себе, поэтому нужно, чтобы мы оставались одни — далеко от кого-то и там, где никто не найдёт. Твоим местом была небольшая лужайка, которую нельзя было увидеть из-за нескольких огромных деревьев, чьи ветви распускались очень низко. Как отдельный мир, в котором можно спрятаться. Я сажусь на траву, ловя один жёлтый лист, падающий с одного дерева. Вообще, у вас должна быть зима, но погоду, кажется, это не волнует, и листья только начинают опадать. Ты садишься рядом и молчишь. — Трой, — говорю я, когда понимаю, что ты всё ещё смотришь на свои кеды. — Трой, посмотри на меня. Ты всё-таки слушаешь меня, отводя взгляд от обуви. Плакать ты всё-таки начал, поэтому и не позволял посмотреть на себя до того, как мы сюда дошли. — Ты сделал это! — я подбодрил тебя, заключив в объятия. Ты кладёшь голову на моё плечо. — Я не так себе это представлял. — Но ты это сделал, пойми, это уже замечательно, — спокойно говорю я. — Они примут тебя, слышишь? Ты продолжаешь плакать ещё какое-то время, я же продолжаю обнимать тебя одной рукой, а другой держа твою дрожащую ладонь. — Трой, а давай убежим? — по-детски говорю я. — Я имею в виду, тебе всё равно часто в Америку ездить нужно, но мы можем убежать из Джексона. — Ты об батарею головой стукнулся? — рассмеявшись, спросил ты. Вот и отлично, я смог тебя развеселить. — Но мне нравится эта идея. Давай. — Помнишь нашу маленькую квартиру? Давай убежим туда, не говоря никому ничего об этом. Ну, разве что… Твоим родителям и Джеки? — Когда мы всё-таки убежим? — совсем невинно спрашиваешь ты. — Хоть завтра, — я улыбнулся. — Но сейчас нам нужно вернуться к тебе домой.

***

Твои родители не сказали ничего плохого, они просто обняли тебя и попросили больше не скрывать ничего. И ты рассказал обо всём: обо мне и о том, что мы хотим убежать. Тебе улыбнулись, сказав, чтобы мы были осторожными. Тебя отпустили. Тебе разрешили убежать, понимая всё и без каких-то слов. Я только улыбался этому. Всё обошлось хорошо, как я и верил. От этого напряжения, сидевшего во мне вечером, не оставалось ничего. В Америке сейчас день. Я позвонил хозяйке квартиры и спросил о том, можно ли снять её ещё раз. Она посмеялась и сказала, что её можно хоть выкупить. Эта идея совсем неплохая, возможно, у меня получится это сделать. Я копил с зарплат. Нет, я не думал, что случится что-то вроде этого, это как детская привычка, откладывать деньги на какие-то приставки или на новый телефон. Годы идут, а привычки остаются прежними. Это даже на подсознательном уровне, скорее, происходило. Но в моих мыслях всё ещё крутится что-то радостное, дарящее тёплое солнце тогда, когда на самом деле очень холодно. Ты признал себя, тебя признали родители, а мы всё-таки убежим.

***

Весь июль и август мы видим палящее солнце из окон квартиры и пьём вино по вечерам — всё спокойно и тихо. Нет никакой суеты, проблемы будто испарились, а я понимаю, что все были правы, когда говорили, что-то место нужно было покинуть. Я всем сердцем любил Джексон, но свобода всегда была дороже. Сейчас можно было в любой момент идти гулять, не грозя никого разбудить, можно было наблюдать за звёздами и просто уезжать, когда всё в один момент надоедало. Всё лето — круговорот каких-то событий, которых вообще нельзя было ожидать. Эти два года — что-то безумное, действительно манящее к себе, но если бы мне показали всё это три года назад, я бы сказал, что это не я. Но это действительно был я. Со всеми абсурдными идеями, со всеми ночными разговорами о звёздах и оттенках цветов. А в скетчбуке остаётся одна страница, которая должна стать для меня чем-то действительно важным. Ещё одна страница переворачивается, ещё что-то, что становится новым. Но сейчас я понимаю, что идея сбежать — самая лучшая идея в жизни. Сейчас я понимаю, что такая жизнь мне действительно по душе. Даже несмотря на то, что это маленькая квартира на окраине маленького городка, где ничего не происходит, несмотря на то, что вечера часто проводятся с пиццей и сериалами на ноутбуке, а утра — с кофе, купленных в кофейнях. Я люблю это всё. И я понимаю, что жизнь на самом деле красочная. Глаза сами закрываются на какие-то крошечные проблемы, когда в крошечных удачах видится что-то невероятное и почти невозможное. А что дальше? А дальше снова огненная осень, снежная зима, цветочная весна и жаркое лето. Всё начинается снова и снова, всё будет повторяться до того момента, когда звёзды не перестанут существовать. Вечности не существует. Но моя любовь к этому всему умрёт только со звёздами.