нарисуй меня.

Troye’s POV — Трой, что такое? — спрашивает мой отец, вопросительно поднимая одну бровь, когда я не реагирую на взгляды всей семьи. Один неловкий вопрос, один чёртов вопрос, заставляющий меня снова становиться похожим на провинившегося ребёнка. Шаг в сторону — и всё, я подойду к тупику, поэтому мне не остаётся ничего, помимо молчаливого подглядывания за тобой. Я не знаю, что мне сейчас делать: продолжать молчать или же сказать, терпя последующие неловкие разговоры, точно так же, как я и не знал, что испытываю сейчас. Злость на то, что меня заставляют что-то говорить, или же печаль из-за того, что я скрываю часть себя уже достаточное время, какую-то детскую рассеянность и потерянность, непонимание того, что делать дальше — вот это всё перемешивалось, создавало какое-то безумное оружие против меня же. Мои эмоции и чувства пытаются разрушить мои же стены, выстроенные годами жуткого молчания, вежливых улыбок и выученных ответов на определённые вопросы, иногда сопровождающихся колким сарказмом. Жадно вдыхаю воздух носом, не позволяя себе открыть рот, чтобы не сказать лишних слов, а все продолжают на меня смотреть. Сколько это может продолжаться? Скрывание того, кем я являюсь на самом деле. Или же эта противная тишина. Все года, проведённые за написанием песен с красивыми словами и эпитетами, сейчас ничто, потому что в моей голове словарный запас, казалось, сейчас был такой, как у трёхлетнего ребёнка. Вот скоро начну общаться банальными предложениями, состоящими из двух слов, которые должны объяснить всё взрослым. Я дошёл до точки невозврата и только сейчас начинаю понимать, что нет здесь ни одной двери или светящейся надписи «Выход». В жизни такого и быть не может, поэтому остаётся только вздохнуть и сжать твою руку ещё сильнее, будто ты являешься спасателем, а я боюсь остаться в каком-то горящем здании и всё ещё не верю в то, что тяжёлые времена когда-то могут закончиться. Дыхание у меня неровное, я, кажется, задыхаюсь, пропуская вдохи и выдохи, но потом начинаю анализировать ситуацию снова. Ничего нового в мыслях не появляется, поэтому я стараюсь быстро и тихо сказать: — Сейдж, у меня не будет невесты. Давно хотел сказать… И всё. Ступор, комок в горле, я стал будто немым — ни слова не срывается, как бы я ни пытался. Только тихие глотки воздуха, как у рыбы, которая пытается выжить несколько последних секунд, когда её выбрасывает на сушу. Я смотрю на маму и папу, которые волнительно переглядывались. Всё-таки, хоть я раньше и считал, что они не могут переживать насчёт чего-то, потому что рассчитывают свои планы на всю жизнь, но теперь я понимаю, что мои родители действительно волнуются. Им никогда не было всё равно, они всегда ценили моё мнение и выбор, а я раньше принимал это за должное. Они не фарфоровые, а я был ничтожным идиотом, когда так их называл. Теперь мне искренне жаль, но это совсем не время для ещё одной эмоции, которая определённо сможет свести меня с ума вместе со всем тем, что прокручивается в моей голове на бешеной скорости. Скорость света — ничто, скорость мысли — вот это всё для меня. Блядь. Сейчас мне действительно хотелось материться, сейчас мне хотелось быстро уйти от взглядов, которые сейчас пугали, как ничто другое. У меня сейчас слишком много дел, слишком много проблем, а тут ещё это. Но я ведь не ребёнок, совсем не ребёнок, смогу справиться с этим, ведь так? — Мам, пап… — воздух снова будто выкачали из лёгких, поэтому я закашлялся и хрипло продолжил: — Я гей. Пока никто ничего не сказал, пока никто не позволил себе бессмысленных разговоров, я просто встал из-за стола, оторвал свою руку от твоей, ушёл через дверь, разбудив Джаггу. Нет времени её даже погладить, поэтому я просто взмахнул руками и вышел на улицу. Эмоции сейчас бушуют, но я не хочу, чтобы это кто-то видел, не хочу, чтобы сейчас ты был рядом, не хочу ничего. Просто уйти далеко, чтобы дать волю эмоциям, чтобы позволить себе злость или слёзы. Мне надоело быть маленьким ребёнком, когда я уже получил профессию своей жизни, когда я почти исполнил свою мечту, когда мой первый альбом в разработке, а я знаком с десятками прекрасных людей. И мне надоело играть со своим терпением, надоело позволять видеть кому-то свои слабости. Нет, я сильный, я действительно сильный, пусть никто даже не увидит ни одну слезу, скатывающуюся по моей щеке. Пусть это останется в пределах моего одиночества, когда я смотрю в окно на холодную луну, думая о том, что выхода уже никакого. Ветер слишком сильный, мне действительно очень холодно, а это злит намного сильнее. Сейчас ярость течёт по венам и, чёрт возьми, я не знаю, что сделал бы, если бы был с семьёй. Перевернул бы стол или разрыдался? Я без понятия, и это раздражает. Я буквально бег по тротуару, не видя никого: все дома будто размывались, все звуки будто стёрлись, оставляя какой-то писк за собой. Сейчас я чувствую себя так, будто мне отняли зрение и слух. Кеды слишком плохая обувь для такой погоды, но я их всегда любил и готов носить даже зимой, поэтому сейчас я буквально пялюсь на них, разглядывая потёртый белый носок и немного испачканные шнурки. Их нужно постирать. Мысли слишком разбросанные, совсем не связанные между собой, в них нет никакой общей темы, только множество разных — от бытовых до философских. Я понимал, что остановиться сейчас — серьёзная ошибка, поэтому начал бежать ещё быстрее, смотря только прямо и помня свой путь наизусть. Но потом я почувствовал мёртвую хватку, которая меня остановила. Ты схватил меня за две руки, не позволяя вырваться, а я понимал, что внутри меня сейчас только жуткая злость из-за того, что ты погнался за мной. Всегда у тебя всё хорошо, всегда ты всё знаешь, а я ни черта не знаю, маленький мальчик Трой, маленький тупой мальчик Трой, не умеющий контролировать свои эмоции. Ты слишком хорош, а ещё и прибежал ко мне, не давая даже такой свободы. Неужели сложно меня не преследовать? Я пытался выдернуть свои руки из твоих, но ты держал слишком крепко, как я держал твою ладонь. Это заставляет чувствовать какую-то тупую боль, когда я делаю глупые попытки вырваться и уйти. В итоге ты отпустил одну, а я спрятал её за спину, но вторую руку ты продолжал держать, а я всё-таки отвёл взгляд от своей обуви, посмотрев на твоё лицо. О, снова это выражение лица, показывающее, что всё хорошо. Ничего не хорошо, всегда есть какие-то проблемы, а ты слишком оптимистично настроен. Почему сейчас бесит любая деталь твоего и моего существования, но ты продолжаешь понимающе стоять, смотря на меня своими серыми глазами? Я бы дал тебе пощёчину, но понимал, что был слишком слаб для этого, поэтому снова попытался убежать, но у меня не получилось. — Трой, — слишком уверенно, громко и трезво сказал ты. Никакой доли веселья и радости, только напыщенная серьёзность, слишком сильная самоуверенность, будто то, как ты говоришь моё имя, сможет меня успокоить. Нет, на самом деле, может, но я не хочу признавать свою влюблённость сейчас. — Трой, успокойся! Нет, успокаиваться я не планировал, а такая ненужная на данный момент слеза начала скатываться вниз по щеке, упав на асфальт. — Отпусти, — всё ещё детские попытки выскользнуть, но ты скорее всего внутри себя ухмылялся, как какой-то злобный гений, прекрасно осознающий свой план. — Думаешь, я отпущу тебя? — заметно, что ты начинаешь говорить громче, будто чувствуя опаску за меня. Как родители ругают детей, далеко ушедших от них, но не от злости на своего сына или дочь, а из-за того, что боятся их потерять. — Тайлер, отпусти. Мне нужно побыть наедине, — я стараюсь быть таким же уверенным, как и ты, снова не смотря в твои глаза. — Тебе нельзя быть в одиночестве! — ты буквально кричишь, заставляя меня почувствовать себя, как какой-то болван. И опять ярость возвращается, опять я делаю глубокие вдохи, будто у меня есть только баллоны с кислородом, а не чистая улица. — Идём в твоё место, Трой, — уже спокойно говоришь ты, понимая, что крик — не способ решить что-то сейчас. Я могу позволить себе кивок. Я сдаюсь от понимания того, что ты хочешь мне только лучшего. Ведь так, только лучшего? Ты тянешь меня за руку. И через какое-то время мы оказываемся в абсолютном одиночестве, где никто не может потревожить. На самом деле, я нашёл это место, когда мне было ещё пять, а нам с Кайлой приходилось прятаться ради каких-то «секретов» вроде как то, что она увидела целующуюся сестру с каким-то парнем, а я услышал плохое слово от Стила. Это было детским местом, но мы приходили с Кайлой сюда и тогда, когда были подростками. Когда мы приехали, я показал эту полянку и тебе. Я готов делить это с тобой. Размашистые ветки отделяют нас от маленького мира, создавая ещё один. Только тот мир с названием Перт остаётся для других людей, а это только наш. Лист с одного дерева попадает к тебе в руки, а мы садимся. Сейчас мысли немного проясняются, злость не затмевает рассудок, а я понимаю, что вёл себя очень низко, да и слёзы сейчас текли градом, поэтому я не осмелился посмотреть на тебя. — Трой, посмотри на меня, — спокойствие в твоём тоне было совсем непоколебимо, будто оно въелось в твой голос и не покидает ни при каких ситуациях. Сколько же вещей должно было случиться, чтобы ты начал абсолютно игнорировать проблемы, видя только цвета вокруг — такие яркие и невозможные, создающие твои картины и добавляющие в них чего-то до невероятия красивого? Я съёживаюсь то ли от холода, то ли от нежелания позволять тебе видеть мои слёзы. Кажется, что ты сделан из стали, кажется, что ты чертовски силён. Почему бы и мне не побыть сильным? Да, я понимаю, как абсурдно это звучит, но ведь слёзы — не показатель слабости, а показание того, что ты совсем не окаменел. То, что некоторые это скрывают, ничего не значит. То, что скрываешь слёзы ты, значит только то, что ты достаточно раз в жизни обжигался отвратительными ситуациями, что у тебя выработался иммунитет, как после какой-то вакцинации. — Ты сделал это! — теперь всё-таки твоя язвительность и радость вернулась на место, позволяя мне расплыться в маленькой полуулыбке, которая только слегка отдавала подобию счастья. Ты обворачиваешь мою спину одной рукой, я же кладу голову на плечо. Я устал. — Не так себе это представлял, — фыркнул я, закатывая глаза, но был уверен в том, что ты этого не заметишь. — Но ты сделал это, а это уже прекрасно, — снова спокойствие. — Они примут тебя, слышишь? Я уверен, что они это сделают. Ты поглаживаешь мою ладонь, которая вздрагивает из-за холода, а я начинаю слегка успокаиваться. Молчание снова заседает глубоко внутри. Молчанию снова открываются все двери. И мы снова говорим ему дружелюбное «привет, чувствуй себя как дома». — А давай убежим? — звучит, как перефразированная строчка из песни, которую я ещё не дописал. — Тебе всё равно часто нужно быть в Америке, но из Джексона убежать ведь можно. Лёгкий и тихий смешок почти возвращает меня в норму. Только ты можешь вернуть меня в обыкновенное состояние с молчаливым счастьем, всего-то сказав глупую фразу. Та песня всё ещё не дописана, но похоже глубоко засела у тебя в голове. Ты вечно делишься идеей о том, чтобы покинуть приевшееся место и отпустить себя, я же отдаю тебе только лёгкую улыбку, иногда посматривая на свои браслеты. Но я точно знаю то, о чём эта песня. Я пишу о молодости. Такой, какой я себе её представляю — со всеми подростковыми шалостями, когда дети чувствуют себя взрослыми, слегка переступая порог шестнадцати лет; и когда уже, можно сказать, взрослые люди всё ещё продолжают быть детьми, когда им двадцать. Мне двадцать, тебе двадцать пять, но меня совсем не волнует разница в возрасте. Всего лишь несколько лет, которые совершенно не меняют ничего. — Ты головой об батарею стукнулся? — с иронией произнёс я. — Так или иначе, эта идея мне нравится. Давай. Я абсолютно полностью принимаю правила игры во взрослую жизнь. Мы убегаем. Просто убегаем, я ещё и не подозреваю куда, но то чувство, когда мозг почти отключается, а я просто отдаюсь подростковым эмоциям. Что-то, оставшееся от здравого рассудка, шепчет: «Ты не можешь уехать, не зная куда едешь, у тебя здесь есть семья, а там, куда уедешь — не будет ничего», а вот эмоции радостно восклицают прямо на ухо: «Оставь это, отдайся риску, ведь именно он изменит твою жизнь, хватит искать себя где-то в окрестностях города, создай себя в другом месте». И это тот момент, когда подростковые эмоции действительно правы. Мы должны не искать жизнь, мы должны её создавать, ошибаясь и делая верные поступки, иногда сходя с дороги, но потом находя выход — вот, когда мы будем довольны. Не время для того, чтобы жалеть. Никогда нельзя жалеть о содеянном. Прошлое изменить нельзя, если, конечно, машины времени нет поблизости, но даже тогда вероятность что-то исправить — почти нулевая. Если поступок принёс что-то, то нужно принимать это, даже времени это неподвластно — это не то, что может быть переписанным. Нельзя переписать что-то, что уже создало какие-то последствия, иначе времени просто будет конец. Зато можно изменить будущее. Будущее — то, что подвластно нам. Можно исправиться в будущем, а не оглядываться назад. Можно сделать что-то, а не стоять на месте, жалея и пытаясь избавиться от угрызений совести. — Помнишь нашу маленькую квартирку? Ты ещё спрашиваешь? Та неделя, проведённая в квартире, где шаги были слышны на паркете без ковра, а лампа погружала всё в тёплый свет, но мы смотрели на холодный свет звёзд из окна или с крыши. Я ухмыльнулся, вспоминая всё. — Давай убежим туда, не сказав никому ничего, — делишься ты, утверждая свою точку зрения. Не спрашиваешь, утверждаешь. Всегда уверенный. Или же не всегда, а пытаешься таким казаться? — Разве что твоим родителям и Джеки. — Когда мы убежим? — я перевожу тему. — Хоть завтра, — улыбка наконец появляется на твоём лице. — Но нам нужно вернуться к тебе домой. Вопросительных взглядов нет, возвращается лёгкая тревога — не думаю, что родители были довольны нашему исчезновению, точно так же, как и не думаю, что они не поняли бы этого. Но всё-таки, что же они скажут? Джагга послушно сидела на пороге дома, а свет всё ещё приветливо горел по всему дому — никто не разошёлся по своим комнатам, все остались здесь, что заставило облегчённо вздохнуть. Ты только тихо хихикнул. — Джагга, дорогая, не могла бы ты уйти с порога? — нетерпеливо говорю я, не желая переступать через собаку, которая вскоре отошла. Немного повеселев из-за послушности собаки, я начал задумываться обо всём. На самом деле, сколько Джагге было уже лет? Она стареет и становится неподвижной, но всё ещё слушается, когда её просят что-то, будто понимает всё. — Спасибо! — я прокричал, когда она уже зашла в дом. Мы с тобой зашли следом, обнаружив в гостиной моих братьев и сестру, которые молча ушли с горизонта, оставляя моему виду только мою маму и отца. Неловкость и боязнь, но подойдя к ним со всей осторожностью и увидев лёгкую улыбку на их лицах, все страхи растворились. Сев на диван, я всё ещё чувствовал себя немного неловко, но ты только подмигнул мне, якобы намекая, что уже всё в порядке, а беспокойству нет причин. — Трой, если ты считаешь нас гомофобами, то ты совсем неправ, — спокойно сказал папа, а ты повеселел, будто это говорят тебе. Чёрт, я и забыл, что у тебя отец был гомофобом, который пытался водить тебя по церквям, чтобы это закончить. Я забыл о том, что твой отец хотел это «исправить» или «излечить». — Мне всё равно, какая у тебя ориентация. — Главное — приведи в дом кого-то милого, — с насмешкой сказала моя мать. — И не скрывай от нас ничего. Не надо, у тебя много секретов и неуверенности, а мы всегда готовы тебя поддержать. Если ты не свяжешься с кем-то, кто подсадит тебя на наркотики. Я действительно стушевался, всерьёз подумав о том, что они реально могли считать, что я бы не отказался от чего-то такого, но услышав тихий смех, понял, что это всего лишь скрытая ирония. Дальше последовали лёгкие объятия, почти вернувшие меня в полный порядок, но я всё ещё помнил о реплике матери, поэтому не мог оставить это в покое. Никогда я не могу оставить без сарказма какие-то фразы, которые должны подколоть меня. — Нет, свяжусь, — таким же тоном ответил я. — Заткнись, — тихо сказал ты мне, ударив в бок, а потом игриво поднимая то одну бровь, то другую. По твоему взгляду можно было прочесть, что можно рассказать обо всём сразу. — Я думаю, вам не придётся долго ждать, — громко сказал я, а моя мама поправила свои очки. — Тайлер же милый по-вашему? — Определённо мил… — не договорила полностью мама, а мы рассмеялись. — Как быстро всё происходит! — Миссис Меллет и мистер Меллет, — сказал ты со всей учтивостью, на которую был способен. — Я буду охранять Вашего сына и не позволю, чтобы с ним произошло что-то плохое. Моя мама закатила глаза, а папа всего лишь засмеялся. — К чему эта напыщенность! — радостно произнёс отец. — Наконец-то Трой перестал скрываться и быть головоломкой для нас с Лорель. Называй меня Шоном. — Ладно, Шон, — ты пожал плечами. — А меня Лорель, я не исключение, мне тоже не по душе напыщенность, — усмехнулась моя мама. — Хорошо, Лорель. Кажется, что я был немного лишним в этом диалоге, но всё же мне казалось это забавным. — Слушай, Трой, а твои братья и сестра знают? — спросил меня папа. — Может, пока что не стоит торопиться? Достаточно того, что вы знаете, — робко и неуверенно сказал я. — Твоя правда, молодой человек, твоя правда, — сказал отец, откидываясь на спинку мягкого кресла, а я только сделал полухмылку. — Но я думаю, что скрывать тебе не стоит ничего, — хмыкнула мать, поднимаясь с другого кресла, а потом потрепав меня и тебя по голове. — Я сделаю нам всем чай. — Лорель, я могу помочь донести чашки, — дружелюбно и совсем добро сказал ты, а это заставило меня посмотреть на твоё лицо. Улыбка была искренней и большой, а я только засмеялся из-за этого, приняв потом выжигающий взгляд на своём лице, что вынудило меня заткнуться хотя бы на секунду. Мама только одобрительно кивнула, уносясь вместе с Тайлером в сторону кухни, а я остался сидеть с отцом, который почему-то улыбался, заставляя почувствовать растущую неловкость. Я сделал что-то не так? — Пап?.. — возмущённо поинтересовался я. — Я просто думаю о том, насколько ты уже вырос, — безмятежно откликнулся он, внимательно на меня посмотрев. — Работа, парень, становишься всё дальше от дома. Иногда кажется, что ты вынужден сюда приезжать, потому что привязан. — Меня это не вынуждает, — я закатил глаза, тихо хихикнув, всё-таки с небольшой долей лжи. Действительно, к этому месту я был привязан — родители, дом, места, которые я так люблю, но я уже давно не чувствую Перт городом, где хотелось бы прожить остаток жизни. Да и иногда терзают смутные сомнения того, что я начинаю становиться тяжёлой ношей — вечно меняющееся настроение, родители пытаются под меня подстроиться, чтобы я прекратил чувствовать себя слишком плохо, а ведь помимо меня есть ещё их жизнь, жизнь Стила, Сейдж и Тайда, ну и всё-таки Джагга продолжает оставаться здесь. Когда есть возможность уйти, может, всё-таки стоит это сделать, чтобы не прожить здесь ещё с десяток лет? — Я рад сюда приезжать. — В том-то и дело, что приезжать, а не оставаться здесь надолго. Врать мне не обязательно, твой румянец выдаёт тебя с поличным, Трой Сиван Меллет. — И что ты предлагаешь? — внимательно и совсем осторожно задал вопрос я, будто боясь сказать неправильные слова. — Делать так, как ты хочешь, несмотря на мнение других, — тихий смешок. — Ты уже давно хочешь уехать, ведь так? Я замешкался. Понятно, что раньше об этом думать не особо приходилось. Год я жил в колледже, в доме твоей семьи, а сюда приезжал-то только на неделю. Не было уверенности в том, что я хотел покинуть всё, но я вспоминал то, что хотел убежать, поэтому неправду говорить не собирался — этот человек знает меня с рождения, думаю, вычислить мою неловкую ложь будет для него легче простого. — Возможно, — я пожал плечами. — И почему же ты тогда не делал этого раньше? — он спросил серьёзно, но с частичкой насмешки. Ответить мне не пришлось — этот разговор пропал, а тема буквально стёрлась из головы, когда с двумя чашками в руках шёл ты и моя мать. За окном уже совсем потемнело, а отражение немного рассеивалось из-за света, позволяя видеть как и улицу, так и комнату. — Давно не виделись, — сыронизировал ты, радостно улыбаясь. Причина твоей радости остаётся неизвестной мне, но на самом-то деле это намного лучше даже спокойствия, пусть и искреннего. Чашка чая у меня в руках, я почему-то вечно оглядываюсь по сторонам. Старая привычка — взгляд падает на часы, а потом на семью, потом снова на часы и на дверь. Будто я и не хочу сидеть здесь, а на самом-то деле прямо сейчас мне не хочется уходить. Нужно будет отвыкнуть от этого недоверия родителям, породившего во мне чувство того, что их ничего не волнует. Возможно, они просто молчали, как и я, а возможно и сказали бы что-то, если бы я не был упёртым и не продолжал бы держать язык за зубами, как обиженный на весь мир человек. — Слушай, Тайлер, — сказал мой отец, похоже, отвлекая тебя от твоих мыслей, потому что ты немного вздрогнул, услышав это обращение. — Да? — рассеянно ответил ты. — Будешь беречь этого оболтуса? — Что? — я встрял в их едва начавшийся разговор. — Вы не будете оставаться на месте, — уверенно проронил он. — Если будет надо, то мы поможем, но вы должны создавать свою жизнь. Ты опять улыбнулся, а в глазах чёртики плясали, потому что то, о чём мы говорили, когда я ушёл из дома, постепенно сбывалось. — Как зеницу ока буду беречь, — ты произнёс это очень громко. — Ну, в любом случае, будьте осторожными, — мама присоединилась к этому непонятному полилогу, а я только смотрел на всех. Для меня, ранее не любившего изменения в жизни, а сейчас принимая как должное поездку на крутую гору, всё проносилось слишком быстро, но всё же, это не могло меня не радовать. Пусть и произошло всё не так, как я себе представлял, но не всегда жизнь будет приносить даже такие подарки. Поэтому нужно радоваться хотя бы этому и стремиться к чему-то большему самостоятельно.

***

«Взрослая» жизнь у меня не отличалась ничем от «подростковой» за исключением своей квартиры и отсутствия ограничений. Нет, что-то вроде походов в магазин тоже появилось в моей жизни сейчас, но это было несущественно, по сравнению со свободой, о которой мечтает любой студент или школьник. Свобода от родителей, от школы и колледжа. В любой момент можно уехать куда-то, в любой момент можно сидеть на подоконнике, попивая холодный лимонад и пытаясь словить свежий воздух с улицы. Периодически мне звонили со студии, заставляя меня иногда приезжать в Австралию, чтобы проверить то, как идёт работа над альбомом, но это не могло меня тревожить. Работа шла не очень быстро, но и не так уж медленно. Множество новых лиц и имён, некоторые новые места и события. Неловкие попытки общения с кем-то, а ты просто кивал, сидя в стороне, прибавляя немного уверенности, в которой я действительно сейчас нуждался. Нуждался и ранее, сейчас нуждаюсь слишком сильно. Когда профессия требует вечного пересечения с кем-то, а критика является одной из обязательных частей всего процесса, совершенно нельзя оставлять место неуверенности, которая заставляет голос дрожать, щёки краснеть, а дыхание вообще сбиваться к чертям. Нет, определённо, нет места неуверенности, когда шаг вперёд уже сделан. «Маленький шаг человека, но огромный скачок для человечества», как сказал Нил Армстронг, делая шаг на луне в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Я, конечно, не брожу средь звёзд, видя Землю из-под стекла шлема скафандра, но всё же, эта фраза подходит даже к моей ситуации. Может быть, это маленький шаг к моей профессии, к пучине неизведанных дорог, но действительно это приближает меня к мечте. И я определённо не дам чему-то или кому-то на это повлиять. Слишком долго я терялся в сладких грёзах, теперь нужно отдать им положенное и превратить их в действительность. Я барабаню по деревянной столешнице на кухне, думая о том, что спагетти — неплохая идея для ужина, а ты всё ещё тщательно вырисовываешь что-то, сидя за своим рабочим столом в уголке гостиной. Кухня, совмещённая с гостиной — что-то невероятное, когда дело касается того, что не хочется выпускать кого-то из виду. Квартира, на самом-то деле, стала только уютнее и живее с некоторыми зарисовками, висящими на небольших пробковых досках или же с разбросанными возле дивана текстами песен. Даже листок, прикреплённый магнитом к холодильнику и содержащий в себе информацию о том, что уже заканчивается у нас, даже подушка, купленная от банального желания её купить, превращает эту квартирку в спокойное и действительно любимое место. Я снова перевожу взгляд на тебя и твою работу, а потом замечаю, что чистая кисть попадает в твою банку для кистей, а ты оставляешь сам рисунок, чтобы он высох. — Что ты нарисовал? — громко спрашиваю я, возясь возле плиты. — Небольшое воспоминание из прошлого. Не обращай внимания, — взмахиваешь рукой ты, а потом отходишь от стола и садишься на столешницу. В мыслях было что-то вроде огреть тебя горячей ложкой, но потом я понял, что это уж слишком жестоко, даже невзирая на то, что ты сидишь буквально возле плиты и немного мешаешь, но я только улыбаюсь, всячески игнорируя присутствие тебя именно здесь. Твои руки тянутся ко мне, начиная щекотать, а я явно дезориентирован и даже немного удивлён таким поворотом событий, но это удивление смешивается с неприятным чувством, заставляющим смеяться. — У меня… — громкий смех, а потом я начинаю размахивать столовым прибором, — есть ложка! И я могу ударить тебя ею, а она только что из кипящей воды. — Ладно-ладно, — ты убираешь руки и поднимаешь их, а потом заливаешься смехом. — Ты устал? — Нет, — уверенно сказал я, но зевок меня подвёл, заставив закатывать глаза. — Да, я всё-таки устал. Я на самом деле уставал, потому что так или иначе, сейчас я стараюсь заниматься непосредственно музыкой, часто засиживаясь очень долго. Тот альбом уже в действительности готов, но нужно иметь что-то для следующих — я абсолютно уверен в том, что следующие будут. Ты только положил руки мне на плечи и заставил повернуться к тебе. Зрительный контакт устанавливается будто сам, а ты своим взглядом на что-то намекаешь, но я не понимал все штуки с намёками жестами. — Что? — немного раздражённо сказал я. — Слишком сильно напрягаешься. Завтра никакого написания песен, — ты строго промолвил. — Выспишься, потом пойдём сходить с ума. Хоть один день спокойствия. — Допустим, — я поднимаю бровь. — Мне нравится всё это. — Что именно? — ты тихонько рассмеялся, наконец-то слезая со столешницы, а потом доставая тарелки из шкафчика. Пока ты доделываешь мою работу, я просто ухожу к дивану, а потом сажусь на него, откидывая голову назад и закрывая глаза. Отдых, конечно, мне нужен был, несмотря на то, что я люблю то, чем занимаюсь. Не хочется, чтобы это всё мне приелось только из-за того, что я вообще не отрываюсь от работы, поэтому надо немного развеяться, перевести мысли в совсем другое русло хотя бы на день. Тихий шум шагов, а потом совсем глухой звук того, как на стол ставятся тарелки. Всё имеет свою мелодию. Если закрыть глаза, находясь в центре старого города, можно услышать звук древности. Колокола в небольшой церквушке, почти неслышное общение людей, звучание открытия каких-то дверей, цоканье каблуков по каменистой дороге. Подойдя ближе к ветхому зданию, можно услышать, как понемногу осыпается краска, а птицы облетают это место, садясь на какое-то дерево. Даже мысль имеет своё звучание. Свою музыку. Тяжёлые мысли отбиваются в голове навязчивым ритмом барабана, мысли же о хорошем заставляют почувствовать тихую классическую мелодию, заставляющуюся растаять в ощущении безмятежности. Мы совершенно разные. Ты находишь спасение в образах и красках, я же — в музыке и словах. Для тебя картина мира создаётся рисунками, для меня — песнями, но определённо можно сказать, что музыка дополняет любую картинку, а рисунки дополняют звуки. Может, поэтому мы и дополняем друг друга? — Трой Сиван Меллет, — произнёс ты нарочито сурово. — Вы сейчас же открываете глаза и отгоняете от себя сон, чтобы съесть ужин. — Ладно, — зевнув, сказал я. За едой мы просто молчали, иногда посматривая друг на друга, а иногда просто позволяя взгляду прогуляться по комнате. Ты ел совсем неохотно, отчего в моей голове появился определённый ряд вопросов. Но сейчас я их не задавал, выжидая момента, когда с ужином будет покончено, чтобы потом в спокойствии выяснить всё. Или хотя бы попытаться это сделать, потому что узнать о твоих чувствах и эмоциях почти невозможно, приходится только догадываться, что не хило так раздражает. В конце концов, тарелки наконец-то отнесены в раковину, а ты стоишь, размахивая губкой так, что мыльная пена попадает на мою футболку, вынуждая меня смотреть на тебя убийственным взглядом. — Меня ждёт казнь? — шутливо поинтересовался ты, закатывая глаза. — Нет, я не хочу, чтобы меня посадили. Ты этого не стоишь, — я ответил со всей иронией, на которую способен. Ты только рассмеялся, а мне снова был предоставлен шум включённой воды и скрип губки по тарелкам, потом заменившийся на какую-то тупую тишину, когда тарелки попадают в шкафчик на полочку с лёгким звоном. Я прикусываю губу, снова задумываясь о тех вопросах, которые хочу задать тебе, но не знаю, как это сделать поделикатнее и узнать хотя бы что-то. Ты был для всех, словно закрытый дневник из старого исторического архива, информацию из которого можно получить только тогда, когда получаешь письменное разрешение. Где же взять человека, способного дать мне это разрешение, чтобы я узнал хотя бы что-то? Не то чтобы я хотел копаться у тебя в мыслях, но мне хотелось бы узнать, что может тебя волновать. Полотенце висит на твоём плече, а ты победно усмехаешься, опираясь на кухонную столешницу, а потом протягиваешь руки ко мне, но я только тяну тебя на себя, чтобы вернуться на мягкий диван. Никакого сопротивления, ты абсолютно подчиняешься любому движению, будто совсем расслаблен. Снова наши шаги. Снова они затихают. Который раз за день? И как это ещё не приелось? Для меня это неизвестно, но абсолютно не то, что меня не радует. Снова ты забираешься на диван, ложишься и заключаешь меня в лёгкие объятия. Усталость и сонливость играют со мной в какую-то игру, но пока что я остаюсь победителем, не давая глазам закрываться вообще, а мыслям растворяться и превращаться в спутанное и непонятное. — Тайлер, что-то произошло? Ты сегодня слишком безразличен ко всему, — спокойно и уверенно говорю я, не выдавая никакое волнение. Ты чувствуешь волнение и тогда начинаешь говорить о том, что всего лишь устал, не объясняясь вообще. — Тебе всегда хочется много знать и много думать, Трой Сиван, — ты протараторил моё имя, вообще не делая паузу. — Я не знаю. — Что не знаешь? — нужно быть настойчивее, не оставлять всё на потом, поэтому именно так я и действую. Пытаюсь узнать, несмотря на то, что ты всячески пытаешься отвести тему, будто она тебя совсем не колышет. — Воспоминания, — одно слово и вздыхаешь. — Я их люблю, чаще всего они меня вдохновляют, но вот бывают и такие, которые не получится никогда стереть, хотя они только причиняют какое-то подобие тупой боли. Как камнем кинули. Сегодня ты открыт, как никогда ранее, поэтому я слушаю, затаив дыхание. Такого почти не бывает, поэтому, возможно, у меня получится понять хоть что-то. — Злюсь на прошлое лето, — почти шёпотом проронил ты. — Злюсь на то, что почему-то опустил руки тогда. И просто расстроен, понимая то, что заставил почувствовать Джеки, которой ежедневно врал о своём самочувствии. — Ты планируешь тащить это за собой всю жизнь? — вопрос действительно удивлённый. — Умение отпускать — ценный дар. Умение забывать — спасение для человека. Тебе нужно прекратить съедать себя. Ты сам говоришь, что не нужно жалеть о прошлом, ведь так? Не жалей. Не поменяет это ничего. Что сделано, то уже сделано; что сказано, то сказано — ты не в силах изменить. — Зато я могу делать хоть что-то сейчас, да? — твой голос слегка повеселел. — Я и делаю, просто иногда приходит чувство печали. К каждому приходит. И заставляет даже забыть о своих принципах, хоть это и прискорбно. Хорошо, когда это быстро проходит, как плохой сон. Плохо становится тогда, когда у кого-то затягивается это на недели и месяца, заставляя думать о том, что прожитая жизнь раздражительно длинная и надоедающая, но на самом деле наши жизни коротки. — Достаточно коротки для того, чтобы переживать из-за прошлого, но и достаточно длинны, чтобы творить будущее, — я улыбаюсь. — Твори будущее, пока есть возможность. Делай то, что любишь. — Я и делаю, — ты посмеиваешься совсем тихо. Кажется, что если бы я не старался прислушиваться ко всему, то не услышал бы определённо. Да и каждый раз, когда смех слишком тихий или твоя речь немного неуверенная, я понимаю, что ты всё-таки живой человек, просто пытающийся быть сильным, даже тогда, когда грусть пытается забрать с собой. — Спасибо. — За что? — Просто «спасибо», я люблю благодарить за то, что у меня есть. Я не мог сказать, который сейчас вообще час, потому что казалось, что каждая минута несёт в себе час. Усталость всегда играется так. Заставляет почувствовать, что время идёт безумно медленно и тянет за собой, не позволяя ускориться и убежать. Это не печаль заставляет чувствовать жизнь тяжёлой и чересчур длинной, это всего лишь усталость в очередной раз пытается баловаться с терпением и уверенностью. Но ведь она присуща всем? Все рано или поздно устают не только физически, сильно желая спать, а и морально, когда начинает казаться, что всё является бессмысленным, а выход уже можно и не искать. Лишь те, кто понимают, что усталость можно побороть, на самом деле могут спасти себя и, возможно, тех, кто в этом нуждается. Твои руки обёрнуты вокруг моих плеч и соединены в замок на моей груди, а я просто позволил глазам закрыться на некоторое время. Нет, заснуть на нормальной кровати — идея лучше, чем спать на диване, но я не мог отказаться от этой идеи. Мне не было плохо. — Ты хочешь спать, — утверждаешь ты. Не спрашиваешь, а говоришь точно. — Уверен, что хочешь остаться здесь? — Да, — я сказал устало, но потом улыбнулся. — Не хочу быть смазливым, но мне хорошо там, где ты есть. — Тебе не удалось не быть смазливым, — ты рассмеялся. — То есть, остаёмся на диване? — Тебе-то удобно? — поинтересовался я, зевнув сразу же. — Сойдёт, — твой голос совершенно спокоен, а комнату сразу же наполняет молчание. Ненадолго, потому что ты хмыкаешь, начиная говорить, будто играя со мной этим тоном: — Мне кажется, что ты забыл о вечернем поцелуе от меня и о колыбельной от себя. — Не дождёшься! Я быстро расцепил твои руки, а потом повернулся так, чтобы поцелуй всё-таки был возможным, замечая твою хитрую ухмылку, напрямую связанную с моими действиями. Сразу же ты положил руки мне на спину, что заставило меня немного удивиться, но уж точно не с плохой стороны. Ты легонько поцеловал меня в кончик носа, заставляя меня закатывать глаза, пока ты улыбался и, похоже, тихо хихикал из-за моей недовольной реакции. — Что тебя не устраивает? — сказал ты приторным тоном, издеваясь надо мной, но оставляя на своём лице улыбку. Полностью саркастичная, с долей игры, в которую я уже давно привык играть. И которую, на самом-то деле, я привык побеждать. Я улыбнулся точно такой же улыбкой, что и у тебя, отзеркаливая твои эмоции. Почти невесомо провожу подушечками пальцев по твоей щеке, а ты вопросительно поднял бровь, явно не понимая, что будет дальше. Тихий смешок, а я ухожу в сторону, ловя на себе ещё один вопросительный взгляд. Я определённо побеждаю в таких играх. — Куда ты собрался? — полюбопытствовал ты, а я, к сожалению, не мог видеть твоё лицо, потому что повернулся к тебе спиной. — Пожалуй, пойду напишу пару строчек, вдохновение подкралось незаметно, — я усмехнулся от своего же тона, который был слишком сладким. Было бы это год назад, я бы дал себе пощёчину за это, а после скривился бы от неприятной приторности. Не было никакого приплыва вдохновения, ты прекрасно это понимал — это понял бы любой неглупый человек, способный отличать правду от иронии и сарказма с лёгкой язвительностью. У нас был уговор, заключающийся в том, что я не буду дорабатывать песни хотя бы немного, а у меня нет провалов в памяти, чтобы забыть о том, что произошло буквально полчаса или час назад. Всё это часть моего издевательства над тобой, всё это просто частичка нашей игры, называющейся «жизнь». Нет, не театральной игры, о которой говорил Шекспир в одном из своих произведений, а просто детской игры, как, допустим, прятки или догонялки. Мы веселимся, а не исполняем чью-то роль. Вся жизнь у нас, похоже, безумство. Бежим от серости, прячемся в искренних улыбках от масок. Но иногда ведь не всё очень весело, да? Не может быть только веселье в играх. В догонялках в конце концов нас догоняют, в прятках — находят, и всё начинает идти по кругу. Нас в какие-то моменты догоняет тусклость некоторых ситуаций, создавая напряжение, выбивающееся наружу, и грусть, заметную каждому внимательному. По сути, чаще всего мы играем с миром в живые шахматы. Неудачный ход пешки, после которого обязательно что-то случается. Удачный ход конём, и что-то может восстановиться. Шах ставят тогда, когда мы совсем забываем о своей обороне и о своей уверенности, а шах и мат просто может оборвать удачную жизнь. Всё совершенно непросто. Маски недоверия всё-таки ложатся на наши лица в определённые моменты, но потом снова можно их снять, можно снова начинать убегать от блеклости. Опять же, это как ход конём в сложной партии. Нужно просто прибавить уверенности в себе, нужно думать перед тем, как сделать ход. И нельзя забывать о том, что мы — люди, что все заслуживают чего-то хорошего. Настолько уж многие потерялись в какой-то нечеловеческой ненависти, что забыли о том, кем являются в реальности. Что они те же люди, что и кто-то другой. Нам нужно вернуть человечность, свойственную нам. И многим пока лучше играть в весёлую игру, называющуюся молодостью. Как и песня, которая всё ещё не дописана. Есть уже куплеты, но мне в голову не может прийти одно — припев. Неслышными шагами я дошёл до ящичка, где хранятся мои блокноты для текстов песен, и для видимости достал оттуда один. Стол стоял за диваном, поэтому сейчас я мог видеть тебя полностью. Щелчок автоматической ручки, шелест страниц, а я всё-таки поглядываю за твоей реакцией. Прямо сейчас я просто рисую какие-то геометрические фигуры на одной пустой странице, явно не являясь способным на большее. Помимо моего неумения рисовать, я хотел спать, что только ухудшало ситуацию. — Ты ничего не пишешь, — заметил ты. — Всё может быть, — я весело сказал, отвлёкшись от блокнота. — Всё ещё играешься? — Ты это мне говоришь? — я поднял бровь и отставил ручку с блокнотом на стол. Меня интересовал твой ответ, а ухмылка даже не желала уходить с моего лица, поэтому я так и смотрел на тебя. — Кажется мне, что ты первый играть начал. — Всё может быть, — ты повторил мои слова, пожимая плечами и ухмыляясь так же, как и я. — Так и будешь там стоять? Я кивнул, подавляя желание зевнуть, а ты вздохнул. — Признаю, я проиграл, — неохотно сказал ты, заставляя меня улыбнуться той улыбкой, которую ты так любил. — А теперь будешь? — Я подумаю, — я произнёс насмешливо, но всё-таки отошёл от стола и подошёл обратно к дивану. — Я подумал и решил вернуться. Полагаю, ты всё ещё должен мне поцелуй. — Ты должен мне песню, — ты засмеялся. — Полегче! — воскликнул я. — Я написал несколько песен для тебя, но это было похоже на приказ. — Ты знаешь, что я имел в виду, — ты закатил глаза, когда я словно устроился так, чтобы ты в конце концов поцеловал меня. И ждать долго не пришлось. Даже целуя меня, он игрался, а я, казалось, чувствовал привкус мёда с этим поцелуем — такой же сладкий и невинный, будто первый в его жизни. Смущённый, можно сказать так. И немного уставший. — Доволен? — спросил ты, после того, как отстранился от меня. — Абсолютно, — лениво протянул я, снова поворачиваясь на спину и более или менее удобно ложась тебе на живот, а ты только посмеялся, одной рукой погладив меня по голове. — Теперь я должен спеть тебе что-то? — Ага. — Ладно, — спокойно сказал я. — Замечательно, — зевнув, ответил ты, оборачивая свои руки вокруг меня. Я думал о том, что мог бы спеть тебе, вспоминая песни, о существовании которых вообще знаю. Вроде бы я знаю их достаточно много, но в то же время, не могу выбрать из тех, которые приходят в мою голову первыми, поэтому неопределённо мычу и закусываю губу, всё ещё размышляя. Чаще всего я не знаю, почему пою определённую песню, просто именно её текст появляется в моей голове. Смешнее всего только то, что получается, что та песня, появляющаяся в моих мыслях, становится чертовски подходящий под тот момент, в который она спета. А осознаю я это только после того, как спою. Можно ли назвать это даром человека, любящего петь? Можно ли это просто назвать тем, что я могу найти нужные слова в тех, что уже написаны в куплетах каких-то песен? Тысячи песен, прослушанные мной, сотни исполнителей, а я выбираю песню, которая может казаться каким-то странным признанием. Но ведь всё становится намного лучше, если этому дать определённую музыку, ведь так? Даже смазливое признание в любви. Сама тема любви преследует человечество, становится тривиальной, много стихотворений, картин и песен отнесены именно этой теме, но всё же, несмотря на их количество, всё равно остаются чарующими и красивыми. — Когда я наедине с тобой, я чувствую, что я снова дома, — тихие слова объединяются в предложение. — Когда я наедине с тобой, я снова чувствую себя целым и невредимым. Предложения создают строки, а строки — строфы, которые потом превращаются в песню. Сочетание нот создают какую-то мелодию, строфы создают куплеты и припевы. Всё начинается с чего-то малого, всё самое маленькое создаёт что-то грандиозное. В принципе, я всегда любил петь без музыкального сопровождения, потому что именно это показывало голос настоящим. Без каких-то эффектов, просто голос. Ровный и уверенный, немного тихий и, похоже, безмятежный. Я и не замечаю, что происходит вокруг, когда пою. Будто всё отключается, остаётся подсознание, где текст песни сохранены уже на автоматическом уровне, остаётся мой голос. То, в чём моя уверенность закрепляется с каждым днём. Уверенность с пением переплетаются и завязываются в один тугой узел, который делает меня всё свободнее в своих решениях, свободнее в действиях. Уверенность — то, чего мне недоставало ещё некоторое время назад, а сейчас его становится достаточно на далёкие мечты. Сквозь тернии к звёздам, да? Нет, не к небу. Мне незачем пытаться достичь совсем далёкого и бесконечного, когда есть возможность осязать определённые звёзды на самом деле. Звёзды таятся в людях, которые делают крошечное добро или не совершают зла; звёзды таятся в потерянных душах, пытающихся найти выход. Звёзды есть везде. Они среди нас, просто нужно их увидеть. Нужно позволить себе почувствовать их ближе, чем те, что на синем небе. Я спел, не заметив этого совсем, будто был рождён с этим. Был рождён с песней на устах. Это очаровывало, но и могло пугать: терять мир и время, когда поёшь — это и красиво, и весьма удивительно. Что-то новое может и пугать, и очаровывать, но рано или поздно всё-таки волшебство помогает, а страхи уходят на второй план. Повисло молчание. Такое тянущееся и сонное. Ночное молчание. Ты наверняка уже заснул, потому что я чувствую ровное дыхание на своём затылке. С самого начала я был немного напуган тобой. Теперь же наслаждаюсь нашими моментами сполна. Ты пленил меня своей бесконечной добротой и недосягаемыми грёзами, в которые веришь. И именно тогда все мечты становятся близкими. Тогда, когда есть рядом человек, надеющийся на что-то. Твои же становятся такими же реальными, как моими. Пусть и не небосвод, усыпанный маленькими звёздочками, но та свобода, к которой ты стремился, у тебя точно есть уже. Я слегка улыбнулся и попытался заснуть, даже не выключая свет. Новый день — новые мечты, сбывающиеся не в сновидениях, а наяву, в нашей реальности, ведь так?

***

Старая машина, в которой мы ездим по уже избитым улицам этого города. Всё то же самое, история остаётся той же историей. Меняется время и меняются люди. Ничто большее. Меняемся и мы, мы действительно подчиняемся безумным изменениям в себе. В своей вере. Лишаясь каких-то принципов и страхов, мы видим что-то невозможное. Пока это всё не закончилось, это остаётся нашей историей. Да, эти пустые улицы и эта набережная, кофейня, в которой кофе становился особенно вкусным, несмотря на то, что это обычный латте. Горячий кофе в невозможную летнюю жару. Это всё будет нашим, пока не перевернётся на последнюю страницу. И я искренне не хочу, чтобы это всё настало, подобно последнему слову в любимой книге, когда остаётся только упиваться и насытиться теми воспоминаниями, созданными когда-то, будто снова перечитывая ту же книгу. Ты переключаешь радиостанции, оставляя на какой-то, где слышишь пение леди Гаги. Начинаешь улыбаться, как ребёнок, а я вижу блеск в этой улыбке. Весь город меркнет, по сравнению с такой крохотной вещью, заставившую радоваться одного человека. — The Cure? — ты спросил, нарушая какую-то уютную тишину и заставляя удивиться. — Что, прости? — Ты вчера спел песню, которая была песней The Cure, если я не ошибаюсь. Неплохой выбор, — заливаешься смехом, на секунду отворачиваясь, чтобы посмотреть на моё лицо, улыбка на котором появилась только уголками губ. Даже не улыбка, а обыкновенная ухмылка. — Я не настолько старомоден, поэтому предпочитаю кавер Адель. А ты, похоже, старичок, — съязвил я. — Отъебись, — ты не прекращал смеяться и закатил глаза. — Я просто очень люблю эту группу. — А куда мы вообще едем? — поинтересовался я, поправляя чёлку, упавшую мне на лицо. — Как обычно, — несколько секунд молчания. — Прямиком к приключениям. Я улыбнулся такой спонтанности, а ты продолжал устремлять всё своё внимание на дорогу. Ты всегда ездил осторожно, старался не отвлекаться, но разговоры, похоже, тебе не мешали. Снова те здания магазинов, в которые заходят люди, чтобы купить себе какую-то обновку. Покупают себе жизни иногда, пытаясь угодить каким-то стандартам. Создают новую историю. Окна машины открыты, поэтому чувствуется лёгкий ветер, который будто проходит сквозь, оставляя лёгкий холодок на щеках и на шее, не позволяя сгореть в огненной жаре августа. — Мы возвращаемся в студенчество, — констатировал факт я. — Нет, мы создаём новые воспоминания, Трой Сиван, а не живём старыми, — с детской обидой ответил ты, заставляя меня улыбаться. — На самом деле, я знаю, куда мы едем, у меня есть кое-какие воспоминания об одном месте. И есть кое-что особенное, но я ничего тебе не расскажу! — ты проронил эти слова заинтересованно и весело. — Издеваешься, да? — я закатил глаза. — Теперь я буду доставать тебя разговорами, пока мы не доедем. — Да, будешь? — сказал ты, снова переключая радиостанцию и открывая рот в изумлении. — Помолчи. — Стоп, что? — удивился я. — Да, я буду. — Помолчи, Трой! — громче сказал ты. — Да что такое? — Тихо, — прошипел ты. — Послушай. Я действительно замолчал, прислушиваясь к песне, доносящейся из динамиков магнитолы, а потом замирая и будто застывая на месте. Стоп, что, серьёзно? Мысли проносятся в моей голове настолько быстро, что я даже не могу сосредоточиться, чтобы точно удостовериться в том, что играет на радиостанции, но подозревая это, услышав несколько нот. — Это Happy Little Pill! — воскликнул ты, вытягивая меня из сладких мыслей и действительно давая понять, что происходящее — не сон. — Твоя песня, Трой, из альбома. Альбому был только месяц, а меня до него никто и не знал. Я был неизвестным мальчиком, поющим для себя в своей спальне в Австралии, но я не имел такое количество людей, поддерживающих меня. За месяц появилось столько людей, считающих мой голос хорошим, столько людей, слушающих меня и покупающих мой альбом. Об этом я не мог грезить вообще никогда. Но теперь, когда сингл этого мини-альбома играет по радио в Америке, я не знал, куда мне деваться. Это удивляет. Сколько всего происходит за такой короткий промежуток времени? Я на пути того, чтобы быть тем, кем хочу быть. Иногда это пугает, особенно в начале тернистой и запутанной дороге, но потом становится проще, находится что-то, что вытягивает меня на ровную трассу. — Боже мой, — промямлил я, всё ещё в каком-то шоке от происходящего. — Я знаю, — громко сказал ты. — Моя песня на радио! — я сделал глубокий вдох и сказал эти слова. — Боже, моя песня на радио. Ты только рассмеялся и ответил: — Я знаю. Трой, ты этого заслуживаешь. — Смогу ли я привыкнуть к этому? — спросил я спокойным голосом. — Столько внимания обращено на меня, хотя ещё весной обо мне никто не знал. — Я же сказал, что ты этого заслуживаешь, Трой Сиван, — ты закатил глаза. — И определённо привыкнешь. Добрая улыбка появилась на твоём лице, заставляя меня успокоиться и дослушать песню. Забавно слышать свой же голос со стороны. Будто на мгновение становишься кем-то другим, способным немного по-другому услышать и понять. Я думаю, что каждый, кто слушает это, находит смысл, который хотел бы найти. Вот ещё одна прелесть творчества. Показывая то, что видится мне и тебе, мы замечаем, что другие видят совсем другое, но всё же невероятное. Даже когда песня закончилась, а на радиостанции была включена одна из песен Ланы Дель Рей, я пребывал в каком-то приятном удивлении, которое почти стучало в голове. — Вау. — Успокойся, — ты захихикал. — Мы скоро приедем. — Ладно, — я пожал плечами, отвлекаясь от твоего вождения. Чёрт, меня завораживает это. Немного странно для меня, но нужно было привыкнуть уже давно. Я отвернулся, чтобы посмотреть на вид за окном, и понял, что магазины и квартирные дома сменились тёмно-зелёным лесом, где было видно маленькие деревянные дома, похоже, принадлежащие лесникам. Ели и сосны были действительно высоки, погружая чистые поляны в приятную тень, помогающую спрятаться от духоты города. Да и в принципе, в лесах всегда свежее и холоднее, особенно в хвойных. Ты нажал на тормоза и расстегнул ремень безопасности, внимательно посмотрев на меня, а потом улыбнувшись. — Немного пугающе, — с сарказмом произнёс я, восхищённый видом. — Ничего пугающего в романтическом дне нет. Я не планирую затащить тебя в лес и делать что-то плохое, — ты закатил глаза. — Выходи из машины, вглубь леса не заходи, подожди меня на этой полянке! — ты показал на травянистую лужайку с белыми и розовыми цветами, растущими вокруг в некоторых местах. — Ладно, — я расстегнул и свой ремень, быстро открывая дверь и исчезая из твоего вида до того, как ты даже начал подниматься. Сделав так, как мне было сказано, я огляделся вокруг. Снаружи всё выглядит намного лучше, точно так же заколдовывая оттенками зелёного цвета с проблесками вроде тех же светлых цветков. Я вдохнул этого свежего воздуха с примесью свободы и расслабления, понимая, что ты делаешь то, чего и хотел. Отвлекаешь меня от города и немного от музыки. Только совсем немного, потому что даже сейчас я прислушиваюсь ко всему. Ветер покачивал ветви елей, шелест травы под ногами игрался с моим слухом, а птицы напевали свои лёгкие и светлые песни, провозглашающие этот день очередным невероятным днём из наших жизней. Я смотрел на это всё, снова выпадая из реальности, добровольно сдаваясь в плен настолько близкой красоты, которую, я уверен, нельзя описать словами из всех словарей мира, но и можно объяснить одним словом — волшебство. Всё это являлось волшебством, незаметным для многих и не подчиняющимся заклинаниям. Просто застывшее волшебство какого-то могущественного и безгранично доброго волхва. Это невозможный дар для нас. А люди, надевающие маски, превращаясь в камень — чары сильного колдуна, сердце которого прячется под толстым слоем нетающего льда. И всё это действительно разрешает фантазии уйти в свободный полёт и создавать какие-то предложения в голове. Будет замечательно, если я сумею всё запомнить до возвращения домой. Улыбка непроизвольно появляется на моём лице, когда я вижу тебя, идущего со сложенным пледом и небольшой корзинкой в руках. — Ты захотел устроить пикник? — засмеялся я. — Чёртов романтик! — Только не говори, что тебе не нравится, — ты буквально промурлыкал эти слова, подходя ближе ко мне. — Смотри, мы проезжали это место как-то, а я запомнил твой увлечённый взгляд. Да-да, тогда было темно, всё могло казаться чарующим, но разве и при дневном свете это не остаётся таким красивым? — Всё прекрасно, Тилли, — я улыбнулся. — Здесь хорошо, а с тобой спокойно. — Кто ещё романтик? — ирония в твоём тоне была бы слышна даже глухому. — Иди к чёрту. Ты только рассмеялся, кивнув мне, чтобы мы шли вперёд. Кажется, ты знал это место довольно неплохо, хотя мы его только проезжали. Хотя, я без понятия, что может таить твоё подсознание, но я же могу поинтересоваться. — Откуда ты знаешь это место? — У меня неплохо с общением. Я позвонил парочке друзей, — ты подмигнул мне. — Джон здесь был когда-то. — О, стоп, Джон, который был твоим соседом по комнате? — Ага, — кивнул ты. — У него уже всё хорошо. Он рисует комиксы сейчас, даже отправлял мне их. Довольно-таки классные, а я в него и верил всегда. — Неудивительно, — я пожал плечами. — Так вот, мы зайдём немного вглубь леса, там есть пустая полянка, которая находится достаточно близко к избушке лесника, у которого можно спросить что-то о природе этого леса. Об истории. — У леса есть история? — У всего есть свои истории, — ты пожал плечами. — Идём, Трой Сиван Меллет, осталось немного. Ты не соврал, когда сказал, что осталось идти недолго, потому что уже через три минуты ходьбы перед нами предстала зеленеющая лужайка, деревья рядом с которой почти не росли, поэтому вид светлого неба был не загромождён чем-то. Можно было спокойно наблюдать за тем, как облака передвигаются из-за силы ветра. Запах свежескошенной травы давал понять, что лесничий наблюдал за тем, чтобы эта полянка не зарастала сорняками, а рост травы оставался нормальным для того, чтобы какие-то люди могли спокойно расположиться здесь. — В этот лес приходят люди, — проронил ты. — Там недалеко стоят грили и столики для пикников, но так неинтересно. — То есть, этот лес безопасен для случайных прохожих? — Да, конечно, идиот, — ты закатил глаза. — Никаких волков здесь нет, а количество людей, наблюдающих за порядком леса, должно было тебя всё-таки уразуметь. Не поставят в обычный лес по меньшей мере пять или шесть лесников. — Ну мало ли, я не разбираюсь в порядках лесов, а ты зануда, — я произнёс обиженно, но потом заметил, что ты уже постелил плед на поляну и поставил на него корзину, чтобы ткань не снесло ветром куда-то в сторону. Ты сел сам, а потом одобрительно кивнул в мою сторону, увидев то, что я стою, не двигаясь, как смущённый ребёнок, не знающий, что ему делать дальше, поэтому я просто присел рядом и улыбнулся. — Ты вытянул меня в лес, — утвердительно произнёс я. — Ага. — И у нас пикник? — Что-то вроде этого. Пикник и обычное общение. Ничего, связанного с работой, Трой, — ты легонько ударил меня локтем в бок. Ты достал из корзинки некоторые фрукты, пульнув в меня яблоком, а я словил его и рассмеялся. В последний раз я ходил на пикник, когда мне было лет тринадцать. Ностальгическое чувство появляется где-то в груди, заставляя улыбаться, а потом всё-таки откусить фрукт, чуть не прилетевший мне в лоб. — Это не тосты с твоей любимой Нутеллой, но я подумал, что уж лучше лёгкий обед, а не вредная пища. Иначе бы я притащил меню из Макдональдса и не заморачивался, — радостно сказал ты. — Тут ещё есть сэндвичи… Без томатов, Трой, поэтому тебе не отвертеться. — Знаешь же, что не люблю я именно эти овощи, — я закатил глаза. — Мило с твоей стороны. — Знать, что ты не любишь какой-то вид овощей? Или притащить фрукты, вкусные сэндвичи и вино с собой на природу? — Всё, — на моём лице появилась улыбка, которую ты так любил. Ты откорковал бутылку, разливая вино по двум бокалам и чуть не облив меня, заставляя меня испуганно воскликнуть, а потом одним движением обезопасил меня от этого красного зелья, заливаясь смехом. — Ты говорил, что у этого леса есть история. — Да, — ты кивнул, делая небольшой глоток терпкого напитка. — Смотри, каждая жизнь содержит в себе миллионы случайностей, событий, приносящих радость и скорбь, какую-то бесконечную песню. Содержит в себе прошлое, содержит в себе будущее, содержит в себе безграничное количество дней, которым не суждено было быть. Содержит в себе людей, уходящих и приходящих, оставляя свой след за собой. И определённо воспоминания, вроде тусклых фотографий в старом альбоме, который валялся где-то на чердаке дома, а пыль, лежащая на этом фотоальбоме, заставляла каждого чихать. Это всё истории. — Да, но как это относится к лесу? Лес — не человек, вроде бы. — Лес — как огромный человек, дарящий всем людям те самые случайности, события и бесконечную песню. Каждая история человека, пришедшего сюда, входит в историю этого леса. Каждый цветок, сорванный здесь или дерево, упавшее от сильного ветра. Это всё часть какой-то истории. Думаешь, мало людей здесь было? Студенты, приходящие сюда, чтобы повеселиться в компании; парочки, где кто-то отчаянно пытается укутать свою половинку в огромный свитер из-за ночного холода. Это всё не только история людей. Это и история леса. — Нам, похоже, не понадобился и лесник для этого, — я улыбнулся. — Да, ты прав. — В жизни тоже так. Истории людей тесно переплетаются между собой, а люди становятся связанными какой-то невидимой связью. И не скажешь, что это история всего лишь одного человека. Это может быть историей для двоих, для пятерых, для десятка, — я задумался. — Ты определённо прав, — спокойно произнёс ты, улыбнувшись, когда я сделал глоток вина. — И я точно знаю, с кем делю свою историю. Ты внимательно посмотрел на меня, а я кивнул, якобы отвечая на этот молчаливый вопрос. — Мне нравится делить свою историю с тобой. — Разумеется, — саркастично ответил ты, закатывая глаза. — Но мне тоже нравится делить свою историю с тобой. Я рад, что именно с тобой — с таким же безумцем, одержимым тем, что вдохновляет тебя. Хотя мы все одержимы в какой-то мере, но это не меняет ничего. Я улыбнулся этому милому тону. Мы не всегда говорим «я люблю тебя», когда подразумеваем это. Потому что есть намного больше способов донести это к человеку. Можно просто быть рядом, можно просто делить моменты из жизни. Можно доказать это улыбкой, восхищением, плещущемся во взгляде. Не всегда нужно говорить три слова для этого. Не всегда вообще для этого нужны слова. Солнце скрывается в улыбках и звонком смехе, звёзды раскиданы по заинтересованных взглядах. Звёзды прячутся в бесконечной тяге к жизни, пусть и сложной. В солнце где-то таится наивная вера в эту же жизнь — ведь смотря на солнце, нам становится больно, но мы продолжаем попытки рассмотреть его, якобы надеясь, что в следующий раз будет не больно. А любовь даже не прячется. Она есть везде. Не только в солнце и звёздах, а действительно везде. — Слушай, я раньше безумцем не был. Это ты меня им сделал. Когда я учился на первом курсе в колледже, я всего лишь прогуливал пары, сидя в парке, либо спокойно находясь в комнате. — В парке прогуливать опасно, — ты рассмеялся. —Если бы тебя увидела миссис Торнтон, то она бы не упустила шанса длинного разговора с тобой и могла заставить тебя организовывать какой-то вечер студентов. Что-то вроде дня для первокурсников, а ты был бы должен рассказать историю всего Вест-Винсента. — Откуда тебе это знать? Ты же не прогуливал. — Курсе на третьем она увидела Джека, ходящего по улице во время лекций. Стоит ли рассказывать, как я смеялся, когда он пытался запомнить имена всех преподавателей за пятьдесят лет существования колледжа? — Оу… — я проскулил. — Жестоко. — А ещё есть у нас один чувак, который ставит «неуды» вместо «прогулов». — Ещё хуже. Я засмеялся, понимая то, насколько много всего ты знаешь об обучении и помнишь о колледже в принципе. — Ты думаешь о колледже много, — говорю я. — Это были безумные несколько лет, я просто не могу выкинуть их из головы. — Ну, тебе ещё просто нравится учиться. — Возможно, совсем немного, — ты пожал плечами. —Мне просто нравится открывать для себя новые горизонты. Люблю что-то новое. — Это круто, на самом деле. — Трой, но для меня ты — самая главная тайна человечества, которую раскрыть полностью никогда не будет возможно. — Никого нельзя узнать полностью, у всех есть свои скелеты в шкафу, Тай, — проронил я, затем улыбнувшись. — Хочешь пройтись? — спросил ты. — Конечно, — неловкое пожимание плечами, когда я начинаю подниматься с земли. Медленные шаги, шелест трав снова повторяется, а мы продолжаем спокойно расхаживать неподалёку от места, где сидели несколько минут назад. — Что для тебя молодость? —поинтересовался ты, обходя одну высокую ель стороной и смотря куда-то вверх. — Это тебе для чего? Допрос ведёшь, что ли? — я хихикнул тебе в ответ. — Интересно, — ты пожал плечами, обернулся и улыбнулся мне. — Серьёзно, Трой. Я замер на месте и прикусил губу, задумываясь над этим вопросом. Что для меня молодость? Пока я думал, ты уже ушёл чуть дальше, встав на корень какого-то старого дуба и сложив руки на животе. Не очень долго размышляя, я ринулся за тобой в дебри леса, чтобы не потерять тебя из виду окончательно. Ты только улыбнулся, когда увидел меня поблизости, совершенно не давая понять ничего. — Для меня молодость — веселье. Что-то вроде момента, когда до жути хочется большего, чем, кажется, вообще возможно, — весело объяснил я. — Это не возраст, а идея жизни на полную. Можно быть семидесятилетним, но если совершать безумные и отчаянные поступки, то для меня такой человек будет оставаться молодым. — Говоришь, безумные поступки? — ты ехидно ухмыляешься, а потом убегаешь от меня. — Закрой глаза и найди меня, Трой. — Ты серьёзно хочешь поиграть в прятки? — Почему бы и нет? Хотя лучше в жмурки, прятаться здесь негде. — Ладно, — засмеялся я. — Только ты поймаешь меня, если я упаду. — Обязательно! — ты воскликнул, когда я уже и не видел тебя. Я закрыл глаза, прекращая чувствовать всё кроме звуков, поэтому я протянул руки, чтобы обезопасить себя от столкновения с одним из деревьев, растущих вокруг и заполняющих весь лес. Слух вмиг становится острее, это как реакция организма на отсутствие зрения — обыкновенный инстинкт, позволяющий хоть на секунду ощущать несущественную и мнимую безопасность. Любая звонкая трель, изданная крохотной пташкой, громко врывается в мои уши. Были слышны и мои собственные неторопливые шажки, ускоренное сердцебиение и немного сбитое дыхание — это уже реакция на адреналин, появляющийся в крови, когда мысли об опасностях, таящихся вокруг, заполняют мою голову, оставляя за собой какую-то мрачную тень. Но даже слухом можно хорошо распорядиться. На секунду остановившись на месте, я затаил дыхание в попытках напрячься, чтобы услышать то, в каком направлении ты идёшь. И попытки оказались успешными — громкий и быстрый бег пронёсся левее моего плеча, поэтому я быстро устремился в сторону, где ты прошёл со свистом ветра. Всё-таки в таких играх нужно делать ставку на хитрость и ловкость, без них есть возможность потеряться самому, а не найти кого-то. Все эти звуки на самом деле могут казаться пугающими. Дыхание заставляет думать, что я не один, а наоборот со спутником, что является темнее смерти. Сердцебиение отдаётся гулким стуком в голове, будто кто-то открыл ударный оркестр где-то в подсознании. Руками я почувствовал неровную кору дерева, поэтому буквально через несколько секунд оттолкнулся от него: мне бы хотелось поймать тебя скорее. Чем быстрее найду тебя, тем меньше вероятность того, что я не заблужусь. Нет, не то чтобы я боялся этого. Я действительно доверял тебе, но всё же какое-то желание держать вещи под контролем остаётся при мне. Старые привычки сложно изменить. — Холодно или горячо? — крикнул я, махая руками перед собой и осторожно идя вперёд. — Более или менее! — слышен твой смех. — Более или менее что? — вопрос повис в воздухе, так как я начал бежать дальше, потом всё же натыкаясь на тебя, чуть не упав. Глаза распахиваются автоматически, а я смеюсь. — Да уж, я думал, что пройдёт больше времени. — Я поддавался! — Маленький врун, — фыркнул я, посмотрев тебе в глаза. Мы так и стояли на ничтожно коротком расстоянии — казалось, что ещё один сантиметр и мы бы просто дышали друг другу в лицо, а пока что можно наслаждаться улыбками и взглядами. — Закрывай глаза, болван. Ты бы хотел возразить и определённо сделал бы это, если бы в моём взгляде не плескалась какая-то лисичья хитрость. Возможно, именно из-за этой хитрости ты закрыл глаза ровно в тот момент, когда я сказал это сделать, но я не могу знать точно. Пользуясь тем, что ты привыкаешь к темноте, я быстро отошёл от тебя. Но не вперёд, а наоборот назад к тому месту, где мы расположились вообще. Быстрый шаг, а я пытаюсь лишить звуков эту ситуацию — нужно быть хитрее. Ходьба привела меня к дубу, который мы видели ранее, поэтому там я решил и остановиться, поглядывая за тобой и твоими действиями. Ты ходил по кругу, размахивая руками перед собой и улыбаясь, а иногда задавая вопросы вроде «Ты здесь?». Всё это было забавно, но я не позволял неуместному на данный момент смеху вырваться из моих уст. Играть так играть. Ты начинал идти вглубь леса, поэтому я начал отодвигаться немного вперёд, чтобы продолжать наблюдения. Тихо и осторожно. Действительно как лис, охотящийся за кем-то. Будто крадусь, прислушиваясь к каждому шороху и оглядываясь по сторонам, якобы ища некую опасность или что-то, что может выдать моё местонахождение. Я держался руками за деревья, иногда пряча лицо, чувствуя, что у тебя есть какие-то подозрения. Теперь ты шёл в моём направлении, но всё-таки моя хитрость выходила за какие-то рамки, поэтому я начинал просто баловаться, ходя то туда, то обратно, тем самым заставляя тебя менять решение о том, куда идти дальше. Но всё может рано или поздно надоедать, даже такое уморительное зрелище. Не думаю, что прошло больше десяти минут, но всё же игра немного приедалась, поэтому я намеренно подошёл к тебе и просто не позволял себе дышать, чтобы ты не сразу начал подозревать о моём присутствии. Идея, пришедшая в мою голову через пару секунд такого оцепенения, заставила меня искривиться в ухмылке. В очередной раз извлекая пользу из твоего непонимания происходящего, я легонько поцеловал тебя в губы, заставляя тебя вздрогнуть от такой неожиданности, но в конце концов ты не растерялся, положив руки мне на плечи, а затем углубил поцелуй, словно играясь со мной. Очередь удивляться теперь моя. Я понимаю, что глаза у меня уже закрыты и ноги начинают немного подкашиваться, но не позволяю этому закончиться. Нет, не сейчас. Пусть не вечность, но чёртова минута таких непонятных ощущений, заставляющих сердце биться намного быстрее, чем вообще нужно. Ты сводишь меня с ума и всегда это делал. То есть, у тебя получилось завоевать моё доверие сразу же после знакомства, тебе удалось вдохновить меня на такие поступки, которые я никогда бы не совершал, если бы не те ситуации в колледже. Как это всё происходит? Я не знаю и, скорее всего, знать не хочу. Мне лучше жить в наивном неведении с мыслями о том, что это просто невероятная удача, чем искать какие-то веские причины этому. Но эта минута закончилась, и ты преспокойно отстранился от меня и улыбнулся. — Мы испортили детскую игру, — ты засмеялся. — Какой кошмар! — саркастично отвечаю я. — Просто кто-то слишком долго меня искал. — Просто кто-то мог хотеть, чтобы случился такой внезапный поцелуй, — ухмыльнулся ты. — Поверю на слово. Я всё-таки оттянул тебя к полянке, где мы сидели, поэтому буквально через секунду мы упали на плед, лежащий на траве, а я просто начал рассматривать облака. Молодость — это действительно веселье, а я понимаю, что делю это веселье с тобой. Все эти до невозможности абсурдные моменты, безумные поступки. Это всё напрямую связано с тобой и ни с кем другим. Историю можно делить с кем угодно, а вот молодость можно прочувствовать только с определёнными людьми. Я делю свою молодость с тобой. Безотговорочно делю, и это можно с лёгкостью заметить, если уметь приглядываться. Если, конечно, не доверяю её тебе полностью. Моя молодость определённо может быть твоей, потому что я не доверяю никому настолько, насколько только могу доверять тебе. Тебе можно доверить хоть жизнь, и ты не позволишь сделать так, чтобы кто-то разрушил её. — Слушай, ко мне тут в голову пришла глупая мысль, — я улыбнулся. — Все глупые мысли на самом деле что-то гениальное! — Моя молодость твоя, Тай, — тихий смешок. — Серьёзно. Все самые отчаянные и безумные поступки, все мои мечты, которые сбываются. Это твоя заслуга, можно сказать. Я так и мог продолжать учиться в колледже, прогуливая уроки из-за скуки. Так и мог продолжать петь в своей комнате в Австралии. Моя молодость твоя и будет твоей. — Звучит как какая-то клятва. — Возможно, — я хмыкнул. «Но это абсолютная правда», — не сказал я. Моя молодость именно твоя, и я готов клясться, что она будет твоей ещё долгое время, несмотря ни на что и ни на кого.

***

Яркое солнце заглядывало в панорамные окна нашей квартиры, заставляя жмуриться и желать скорейшего наступления вечера. Конец лета был беден на прохладу: жара всё так же преследовала, на улицу выходить совсем не хотелось, но периодически приходилось. Нельзя было отменять бытовые хлопоты вроде походов в магазин, их можно было только отложить на вечер, когда ветерок развеивал тучи мыслей и уносил за собой головную боль. Всё ещё размышления о молодости роились в голове, несмотря на то, что прошла как минимум неделя с расслабляющей прогулки, действительно отвлекающей меня от слов и предложений, соединяющихся в песню. Но сегодня страницы блокнота переворачивались с необыкновенной для меня скоростью, порой в злости отрывались — недовольство написанным отменить невозможно, точно так же, как и мою чрезмерную вспыльчивость и эмоциональность. И всё же это никак нельзя было сравнить с той невозможной радостью, когда строчка текста мне нравится. Перечитываю слова, понимая то, что ещё немного времени, и текст будет крутиться в голове. К такому я уже давно привык, поэтому и не сдержал улыбку. Один вырванный лист, уже час лежавший на столе в полнейшем спокойствии, вмиг смахивается локтем по случайности, а потом катится по полу совсем тихо, можно сказать, почти беззвучно, а потом останавливается возле дивана. — Ты чего бросаешься? — смеёшься ты, поднимая скомканную бумагу с паркета, а потом подходя ко мне и смотря вопросительным взглядом. Вопросительно-насмешливым и с какой-то такой радостью, вынуждающей меня сиять и улыбаться. — Тут уж на выбор: невнимательность и внезапный приплыв вдохновения, или же скомканный лист мешает и раздражает. — Первое намного заманчивее, — ты обнимаешь меня со спины и дышишь буквально в затылок. Был бы это кто-то другой, я определённо бы отбросил руки этого человека, в ярости объясняя то, что якобы не люблю объятия и совершенно занят. И даже не подумал бы о том, что способен словами задеть — только потом бы меня мучила совесть, и я бы пытался искренне просить прощения перед кем-то. Но с тобой я со спокойствием принимаю тёплые прикосновения, наоборот усмиряясь, даже если минуту назад мог быть злым. Ты любыми жестами и разговорами мог отвлечь меня от внутреннего шторма, не позволяя и вовсе теряться в беспричинных истериках. Сейчас я продолжаю улыбаться, но, похоже ещё искреннее и глупее. Ручкой бесцельно оставляю крохотные точки на листке, не задевая текст, который давался мне не сразу. И молчу. Продолжаю молчать, сначала этого даже не замечая. В один момент молчанка заканчивается: — Люблю, когда ты улыбаешься так. — Перестань, — я хихикаю. — Что пишешь? — ты невольно меняешь тему, не желая спорить со мной, с интересом заглядывая в мой блокнот. — Эм… — немного рассеянно хмыкаю. — Немного корректирую ту песню, которую пел тебе постоянно, сейчас думаю о припеве. — Я отвлекаю? — посерьёзнел ты, а я прикусил губу и подумал о своём ответе. Мне, конечно, нравилось проводить время в объятиях, но я так никогда не закончу писать эту песню, хотя очень хотелось бы. — Я не имею ничего против такого, но сейчас да, немного мешаешь, — неуверенно тараторю я. — Извини. — Трой, успокойся. — Нет, это слишком грубо звучит. Мне нравятся твои объятия, но мне нужно написать песню. Чёрт, — я подпираю лицо руками. — Успокойся, — ты спокойно говоришь, убирая руки от меня, а потом дополняя: — Мне всё равно нужно сходить в художественный магазин. Ну, знаешь, нужно докупить акварельной бумаги и красок, да и один холст нужен, в общем, скоро буду, не скучай! — прокричал ты, беря возле двери свой рюкзак, а потом хлопнув дверью. Я остаюсь в полном одиночестве, но меня сопровождают мысли, а я только улыбаюсь им. Сейчас они сосредоточены только на той самой песне. Песне о молодости. О молодости, которую можно с кем-то делить. О той молодости, когда небо начинает казаться настолько близким, что буквально туда уходишь, прыгая по облакам; о той молодости, когда живёшь, медленно и безмятежно потягивая радости жизни, не задумываясь ни о чём, будто жизнь бьётся водопадами о гладкие камни, отбиваясь какими-то искрами и яркими бликами на солнечном свете. Мы смотрим на солнце, не жалея зрения. Мы смотрим на жизнь, не жалея себя и не давая шанса проблемам. Мы те молодые люди, которых люди презрительно называют наивными и не повидавшими жизнь, а иногда и вовсе «невоспитанными» и «не знающими границ». Те, которые просто могут быть счастливыми. И могут делить молодость с кем-то. — Моя молодость — твоя, — радостно пою я, записывая очередные слова на блокнотный лист. Строчка за строчкой, с каплей раздумий о том, как было бы лучше записать определённые размышления, оставляя нотку недосказанности в них, чтобы каждый мог найти что-то своё и дать свободу своему личному мнению. Раньше моя музыка была только для меня, сейчас я желаю поделиться ею с кем-то, желающим слушать и чувствовать, думать и анализировать, но в то же время отдаваясь мелодии и ритму, не становясь совсем хладнокровным. Достаточно хладнокровным для того, чтобы выживать, но не настолько, чтобы превращаться в ледяную скульптуру навеки. Внося некоторые изменения во второй куплет, иногда кардинально меняя некоторые фразы, я продолжал улыбаться и радоваться тому, что наконец могу закончить песню, над которой работаю уже не первый месяц, несмотря на то, что идеи и были тогда. Тогда не было понимания того, что именно пишу. Тогда не было того осознания, что является для меня молодостью. Было недостаточно слов из миллионов, чтобы выразить все размышления настолько точно, чтобы я с абсолютной уверенностью в своём голосе мог сказать людям, что я знаю то, о чём говорю, и полностью убеждён в своих словах. Без сомнений и недоверия к себе же. Всё меняется, меняюсь и я с моими взглядами на жизнь. Призрачные когда-то мечты уже не были такими призрачными, я постоянно осязал их, полностью отдаваясь тем чувствам, которые раньше запирал в клетку своего подсознания, называя их «невозможными грёзами». Все стены разрушились уже давно, теперь строились другие — стены веры в себя и веры в жизнь. Я перечитываю строки про себя неоднократно, а затем, полностью уверенный в этой песне, начинаю петь её для себя, чтобы понимать то, сходится ли она с мелодией, которая тоже уже была написана где-то в подсознании. Получалось подозрительно хорошо, я даже удивлялся, но всё-таки потом свалил это всё на внезапное вдохновение. Блокнот закрывается, когда я понимаю, что уже проходит минут двадцать с того момента, как я смог сказать, что с этой песней покончено, осталось только поработать над ней с командой, видящей песню со стороны. Кликаю автоматической ручкой, потом кладу её на стол, не давая скатиться, а сам откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза. Я не устал, просто так на самом-то деле мысли приходили в голову намного быстрее, да и контролировать ими было легче, чем тогда, когда позволяешь глазам быть открытыми. Тогда они постоянно сменялись из-за внешних факторов, а любая фантазия прерывалась мыслью о том, что стоит переложить подушку или купить хлеба в магазинчике неподалёку. Я люблю такие моменты на самом деле. Такое приглушённое чувство радости, прячущееся в улыбке, которую невозможно стереть с лица даже при сильном желании. Такое чувство, когда свет солнца, отбивающийся на стенах, полу и мебели, может создавать забавные тени и в то же время пытается заставить распахнуть глаза. Свет проникает и сквозь них, казалось бы. Время теряется, ощущение реальности уходит куда-то далеко от меня. И ничего не тревожит. Всё просто исчезает. Без треска и падений, просто быстро разворачиваясь, оставляя какой-то холодок, напоминающий о том, что что-то плохое всё-таки имеет место быть, а затем медленно уходя. Резкий хлопок дверью, оповещающий меня о том, что ты всё-таки вернулся домой, и мои глаза всё-таки распахиваются. — Прошло уже больше года с того момента, как я окончил колледж, а меня всё ещё помнят в том магазинчике, где я вечно покупал себе кисти и масляные краски, — ты снимаешь рюкзак и ставишь его вместе с холстом возле стола. — Выйдем куда-то вечером, Трой-бой? — Да, можно пробежаться по берегу реки босиком и понаблюдать за закатами. — Ты можешь взять свой полароидный фотоаппарат, — ты пожал плечами. — У тебя же есть кассеты? — Я покупал недавно, но не пользовался. Спасибо за идею! — воскликнул я. Твоя улыбка только порадовала меня, а я протянул руки вперёд, заставляя тебя подойти ко мне и оставить невесомый поцелуй на щеке, которого сейчас абсолютно хватало. — Ты уже дописал? Как-то быстро, — тихое хихиканье. — Да, но спою всё-таки чуть позже. — Интригуешь! — Да ладно тебе, Тилли, — я пожимаю плечами и поправляю волосы. Кажется, я и вовсе перестал их укладывать после встречи с тобой. — Я понимаю, что через пару часов мы будем идти на вечерний променад? — Хватит общаться заумными словами, мы не вывалились из девятнадцатого века! Твоя шутка и мой смех, как будто на автомате уже — я не задумываюсь перед этим действием. Я даже и не контролирую это. Все улыбки и смех уже давно стали искренними. И всё это появилось тогда, когда в моей жизни появился ты.

***

Подставка с кофе в руках у тебя, а мы, спускаясь по привычным и пустым улочкам, пару раз останавливаемся. Один раз для того, чтобы ты принял звонок от Джеки, а второй — для того, чтобы я завязал шнурки на своих кедах. Я поднимаюсь и с внимательностью смотрю на обувь. Шнурки в ближайшее время точно не развяжутся, я завязал их крепко-накрепко. Ты рассказываешь очередную шутку из интернета, а после — историю о какой-то картине Винсента Ван Гога. Уж им-то ты точно одержим, а я, кажется, начинаю разбираться в истории его работ не хуже тебя — так сильно ты меня просвещаешь в это. Мне нравятся такие разговоры, они беззаботные, да и ты кажешься достаточно умиротворённым, общаясь обо всём и ни о чём одновременно. — А Джеки сказала мне, что Лорель жалуется на тебя! — громко сообщил ты после нескольких секунд молчания. — Ты вообще матери звонишь? — Ты отвлекаешь меня от всего этого! — саркастично отвечаю я, заливаясь смехом. — Я слишком плохо на тебя влияю. — На самом деле, я сегодня позвоню родителям в Скайпе. Присоединишься к нашему разговору? — Могу ли я вообще отказаться от такого заманчивого предложения? — Нет, — отрицательно качаю головой. — Родители говорят о «милом и добром пареньке для нашего Троя» и будут удивлены, если ты не будешь общаться с ними. Мне кажется, что ты интересуешь их больше, чем я это делаю. — Не неси чушь, — ты возмущаешься, а потом медленно спускаешься по высоким ступенькам к набережной, к которой мы так привыкли. Я иду следом за тобой, но намного медленнее, погружаясь в свои мысли. Здесь всё обретает какой-то скрытый смысл для меня, потому что это было одним из тех мест, где я всегда с лёгкостью прятался, когда чувствовал, что мне нужно отвлечься от людей и города. Вокруг песок и камни, а из-за ветра берега реки то отдаляются, то приближаются. Да и слышно только то, как мы переступаем по маленьким камням, подходя поближе к этому берегу. Я прикасаюсь к воде рукой и будто чувствую её. Нет, не её прохладу, а как что-то живое. Что-то таинственное и волшебное здесь во всём. Стряхиваю остатки воды с ладоней, а потом беру стакан с кофе и делаю неторопливые глотки. «Вот и правильно, нечего нам торопиться», — проносится в голове, и на лице появляется лёгкая, почти незаметная ухмылка, растворяющаяся в нерезкости моего взгляда. Я провожу одной холодной рукой по твоей щеке, даже и не понимая, откуда взялось это движение, а после рука застывает в воздухе, а я даже и не могу пошевелиться. Твой заинтересованный взгляд проходится по моему лицу, а ты только поправляешь очки и отвлекаешься. Будто не заметил. Воспринимаешь это как должное, нет никаких вопросов о значении этого. В конце концов я всё-таки отмираю, а моя рука падает вниз, и я прячу её в карман джинсов, чтобы не казаться слишком странным в такой ситуации. Я быстро распутываю шнурки и снимаю с себя обувь, отставляя её неподалёку, а потом просто направляюсь к берегу. Вода щекочет мои ноги, а ты любопытно следишь за этим, заставляя меня улыбаться, когда я делаю очередные глотки кофе и моментами останавливаюсь, смотря на светлое небо. Ты просто повторил мои действия, и теперь мы оба шли по берегу босиком, попивая горячий кофе. Какая-то дикость для некоторых людей, но не для нас. Ты берёшь меня за руку, переплетая наши пальцы, а я подхожу ещё ближе к тебе, не оставляя никакого расстояния между нами. Дрожь по телу проходит, когда ветер становится особенно сильным, но я не чувствую какого-то неудобства из-за этого. Мне было хорошо и спокойно. И мысли были какими-то размытыми и рассеянными. Разговоры несут в себе больше размышлений о красоте мира и о силе мыслей. Медленно вечереет, небо становится ярко-оранжевым, а вода холоднеет. Ветер усиливается, поэтому я оттягиваю тебя за рукав твоей рубашки, будто прося выйти на сушу. Ты молча слушаешься, а мы снова теряемся в взаимном упоении. Нам определённо хорошо. Ноги быстро сохнут, поэтому я наспех надеваю носки и свою обувь. Завязываю шнурки, сильно затягивая их и возмущаясь о том, что давно бы пора придумать шнурки, завязывающиеся самостоятельно. — Трой Сиван Меллет, мы идём на наш камень? — Тот, с которого я эпично упал когда-то? — я громко смеюсь. — Разумеется, мы идём. Мне всё ещё нужно пару снимков. Я демонстративно указываю пальцем на камеру, а ты закатываешь глаза в немом «я не идиот, Трой», мне же остаётся только радоваться. Мы осторожно взбираемся на камень, а я болтаю ногами и чувствую, что ветер медленно пробирает меня, но молчу об этом. Иначе ты можешь потянуть меня домой, чего я уж точно не хочу. Ты лезешь в свой рюкзак, вытягиваешь оттуда что-то со словами: — Я взял твою джинсовку, зная, что ты замёрзнешь, но не захочешь отсюда уходить. — Вообще, это твоя джинсовка. — Заткнись, Трой, — ты смеёшься и взлохмачиваешь мои волосы, заставляя недовольный стон вырваться из моих уст. Я очень быстро надеваю на себя джинсовку, которая всё ещё продолжает пахнуть твоим шампунем и пряным кофе. — Ладно, мне действительно хочется сделать пару снимков, — я пожал плечами и начал играться с фотоаппаратом. Одна фотография неба, которое становилось слегка фиолетовым, а тонкая «ниточка» красного цвета проходилась ближе к реке. На второй фотографии я хотел запечатлеть только тёмную воду, но получилось так, что в кадр попали мои кеды. Это добавляет фотографии какое-то чувство живости. Откладываю в сторону фотографии, смотрю тебе в глаза. Мне не нужно было много снимков, в принципе хватает и этого. А вот теперь можно полностью опуститься в мысли и разговоры. — Я так понимаю, что петь сейчас ты не будешь? — ухмыляешься ты. — Нет, — обрываю я твой вопрос. — А можешь сказать хотя бы пару строчек, которые я не слышал? — ты просишь, кладя голову мне на плечо. — Ладно, дай мне подумать. Я замолкаю. Мне не пришлось размышлять слишком долго. Первые строки припева — именно то, что я хотел показать тебе этой песне, поэтому, думаю, что могу поделиться этим с тобой прямо сейчас. И я буду только рад это сделать. — Моя молодость… Моя молодость — твоя, в отрыве над небесами, потягивая водопады, — негромко говорю я, нарушая мнимую тишину. Ты молчишь некоторое время, но я буквально чувствую, что ты улыбаешься. Ты всё понимаешь, прекрасно понимаешь, иначе бы задал вопрос сразу. И я рад, что ты всё осознаёшь. — Молодость — на самом деле веселье. И ты говоришь, что делишь свою молодость со мной? — Определённо да, — я смеюсь. — Всё самое весёлое мы делим с тобой. Всё, происходящее между нами — самое безумное, что вообще могло быть в моей жизни. Есть много того, чего я бы хотел сказать о молодости, но не сказал — пусть остаётся небольшая тайна. Пусть я остаюсь для тебя непостижимой тайной, ведь я хочу видеть твою улыбку, когда тебе удаётся узнать что-то новое. А разве было бы интересно жить, если бы мы знали всё и сразу? Знать всё — невозможно. И хотя бы потому, что на самом деле это никому не нужно. Иначе бы жить было неинтересно. А молодость бы тогда и вовсе не могла существовать. Загадки остаются во всём и во всех — это нельзя изменить, а моя молодость действительно является твоей, потому что мы делим с тобой то веселье, которое я не могу делить ни с кем. Мы делим наши мечты, делим звёзды и абсурдные мысли. Мы действительно делим молодости между собой, позволяя им переплетаться, а нам разрешая быть в отрыве над небесами и потягивая бесконечные водопады жажды к жизни.