нарисуй меня.

Tyler’s POV Начало осени отметилось разъездами. Ты периодически ездил в Австралию по делам, я же оставался в Америке, думая о том, чем буду заниматься в будущем. Я успел посетить даже дом в Мичигане и расспросить Джеки, она же только рассмеялась, отвечая, что я должен делать то, что посчитаю нужным. Разумеется, моя мама была права, но сейчас я немного путался в размышлениях. Я могу устроиться работником в магазин художественных принадлежностей или вовсе говорить о картинах в галерее — я уж никак не был против ни того, ни другого. Мне нравились эти идеи. Просто работать с тем, что мне всегда нравилось. Почему я не могу рисовать портреты на заказ? В принципе, действительно, работа неплохая — новые лица, интересные эксперименты со стилем. Но почему-то я не хочу рисовать незнакомых мне людей для них же. Для меня это кажется чем-то слишком отчаянным. Да и рисовать только для того, чтобы кто-то повесил картину пылиться на стене — не моё. Я уважаю то, что делаю, и не позволю кому-то издеваться над этим. И снова, просыпаясь в кровати в одиночестве и по привычке прикасаясь к холодному месту на постели, я только немного грустнею, а потом вспоминаю, что это совсем ненадолго. Ты должен приехать буквально через три дня, а за эти три дня я бы мог разобраться в себе и в том, чего я хочу от жизни. Лениво подтягиваюсь, как какой-то сонный кот, я держу полуухмылку на своём лице, а потом поднимаюсь на ноги и смотрю на свой потрёпанный вид в зеркало. Свободные пижамные штаны и какая-то серая футболка уж точно не заставляли меня радоваться, да и на улицу я в этом не могу выйти — прохлада уже медленно наступает. Наспех натягиваю на себя чёрные джинсы и хватаю первую попавшуюся рубашку, а перекинув её за плечо, медленно шагаю в ванную. Просыпаться совсем не хочется, но спать до вечера не являлось чем-то из моих планов. У меня вообще планов не было, но если бы были, то это определённо было бы не то, чего я хотел. Поэтому придётся перебороть это умыванием холодной водой, а после — горячим кофе без сахара и без молока. Глаза слипаются, а сознание какое-то затуманенное. Мысли бегут одна от одной, не давая понять, что мне вообще стоит сделать сегодня. В принципе, я не понимаю даже того, проснулся ли я наконец или продолжаю спать. Весь этот бред с быстрым просыпанием — не моё. Серьёзно, может ли кто-то поверить в то, насколько бодрыми просыпаются люди в фильмах или в рекламе? Я искренне сомневаюсь, потому что буквально засыпаю с зубной щёткой во рту, но потом быстро качаю головой, распахиваю глаза и наконец-то справляюсь с этим. В итоге мне удаётся даже сбрить щетину, по-настоящему портящую моё утреннее настроение. Футболка летит в корзину с грязным бельём, а я надеваю свою васильковую рубашку, быстро застёгивая пуговицы до воротника. Так, казалось бы, теплее, а ещё это дополняет мой «хипстерский» вид. Я даже не заморачивался с укладкой, что совершенно было не похоже на меня — я всегда тратил на это хотя бы пятнадцать минут своего времени. Сейчас я только расчесался и побрёл на кухню. Вся эта рутина действительно иногда поглощала меня полностью, но я быстро справлялся с чувством «обыденности», пытаясь найти в ситуации намного больше плюсов, чем можно увидеть с первого взгляда. Даже в обычном для людей кофе. Аромат терпкого горячего напитка с корицей наполнял всю квартиру, а из чашки можно было увидеть лёгкий, почти прозрачный пар, теряющийся где-то в прохладном воздухе. Чашка греет руки, сам же кофе заставляет самого меня пробудиться в конце-то концов и согреться полностью. И настроение медленно поднимается по невидимой шкале, а на лице появляется настоящая улыбка тому, что у меня наконец-то начался новый день. Нет, для меня день совершенно не всегда начинается тогда, когда я встаю с кровати. Обычно я могу сказать, что готов что-то делать и дожить до заката только тогда, когда начинаю нормально мыслить и не теряюсь в обязательных привычках — вот тот момент начала моего дня. Снова подтягиваюсь и испускаю короткий зевок, а потом кладу пустую чашку в раковину. Помыть можно и чуть позже. На улицах всё снова принимало огненные оттенки, теряющиеся в серых туманах и почти чёрных тучах. Старые улицы становились пугающе-загадочными. Дома казались ещё старее, чем являются на самом деле, и именно в такие моменты я замечаю покрашенные кирпичи, краска с которых опадает шарами, как листья падают с деревьев на холодный асфальт, а потом поднимаются в воздух, отлетают немного и снова падают, пока их не сметают в огромные кипы, в которых иногда играются маленькие дети. Сегодня тучи были не настолько свинцовыми, иногда позволяя увидеть негреющие лучи солнца, которые просто немного радовали глаз. А потом солнце всё-таки пряталось от меня, оставляя город в лёгкой темноте. И именно осенью кажется, что листья на самом деле как-то освещают улицы своими различными цветами и оттенками. Вот, что остаётся ярким, несмотря на то, что одежда людей становится строже — грубые ботинки, пальто и шарфы; несмотря на то, что дни становятся намного короче, чем звёздные ночи. Я околдован этой невероятной гармонией тусклости и яркости, отсутствии каких-то цветов и невероятной цветовой гаммой. Очаровывают и люди, которые снуют по улицам и слишком сонные бегут по утрам на не всегда любимую работу, снова надевают маски и редко можно увидеть улыбку. Только тишина, порой разговоры по телефону, стаканчики кофе, раздражённые поглядывания на часы с криками «Такси» на всю улицу. Они делают вид, что им всё равно. И становятся марионетками общества. Осень же делает эту картину намного заметнее, потому что в это время года сложно не обратить внимание на этих людей. Грустно вздыхаю, в очередной раз пытаясь распутать ворох собственных мыслей, которые не поддаются никакому подобию контроля, а просто появляются и появляются, создавая образы и картинки в голове. Очередная машина, проехавшая на высокой скорости, и я отвожу взгляд от окна, да и вовсе отхожу от окна. Шаги прекрасно слышны из-за паркета. Не мешало бы постелить здесь какой-то ковёр, но пусть это остаётся мыслью пока что. Умеренное дыхание, спокойно надеваю пальто и слабо завязываю шарф на шее, завязываю шнурки на осенних ботинках и просто хватаю уже привычный рюкзак, оставляя квартиру пустой. Два оборота ключа в замочной скважине, потом ловким движением он оказывается в кармане пальто, а я смотрю на время в телефоне. Только десять утра, а я уже почти развеял все сонные мысли и немного разъяснил туман в голове. В голове разъяснил, лишь на улице он оставался плотным и будто бы непроницаемым — машины уезжали в никуда, люди терялись где-то в этой мгле. Я будто бы сливался с этой толпой, но пока они уходили в какие-то здания, я ходил по холодной улице, играясь с шарфом и улыбаясь белому пару. Этот пар напоминал мне о холоде, немного сковывающим всех людей и вынуждающим останавливаться в уютных заведениях или же просто оставаться дома. А ведь красоту можно увидеть через окна, задумчиво вдыхая аромат пряностей или чайных трав. У меня не было точного пункта назначения, скорее наоборот — я принимал путь в уже давно привычное для меня «никуда» со всеми его прелестями и недостатками. Утренняя прогулка немного отвлекала от остатков сна — бодрость уже совсем вернулась ко мне, поэтому я слабо улыбался, видя то, как очередной лист не выдерживает внезапных порывов ветра, свистящих где-то у меня в ушах, и улетает куда-то далеко. Летит, пока ветер не закончится, а тогда он с глухим шорохом, будто что-то шепча, падает на землю. Остаётся там до того момента, как его не подберёт кто-нибудь, либо же до того момента, как ветер снова начнёт раскачивать позолоченные кроны деревьев. Лёгкий серебряный иней замечается только вблизи. Всё это снова собирается в какой-то образ яркой девушки, немного потрёпанной жизнью. Но если подумать, то листва же летает постоянно. Даже летом можно заметить какой-то листок, который по какой-то причине не был убран за осень, зиму и весну. Только вот летом сложно заметить уже потускневшие листики, они теряются на фоне живых цветов и полян, где цвета просто бушуют. А если уже и замечается какой-то лист, то он содержит в себе невидимую магию. Он не останавливался, летая осенью. Не останавливался, пролетая городские улицы и летом. И опять же, я снова могу сравнить всё с человечеством: бывают люди, которых вообще нельзя заметить в толпе, совсем уж они сливаются, принимают какой-то прозрачный облик, но если присмотреться, то можно увидеть в них что-то, чего нет у других. Они живут, несмотря на то, что невидимы для других. И если позволить себе их увидеть, то они могут стать какой-то неотъемлемой частичкой кого-то. И без них уже сложно представить свою жизнь. Осенью же листва заметна, так как её действительно много, и она завоёвывает всевозможные места. Деревья не умирают, они просто прячутся. Те незаметные люди порой тоже. Никто не знает об их существовании, а пустое место за столом никого не будет волновать, только пробуждать вопрос «Должен ли кто-то прийти ещё?» и неопределённое пожимание плечами. Они же только прячутся ввиду определённых причин и обстоятельств. Все мы иногда прячемся, сливаемся и становимся невидимыми. Не все могут выйти из этого. Ярко-красный сигнал светофора заставил меня остановиться и нетерпеливо потирать руки. Холод щиплет. Осень выдаётся слишком холодной. Через несколько секунд толпа выносит меня на дорогу, а затем и на тротуар. Я даже и не успеваю заметить этого, отвлекаясь от людей на то, что происходит вокруг меня. Создавать свои миры — привычное дело для каждого: у каждого в голове таится что-то, о чём он может не говорить, но во что может искренне верить; у каждого есть свои идеалы и желания, которые чаще всего теряются из-за множества масок и правил, навязанных таким нелюбимым для меня обществом, от которого избавиться нельзя никак. Я кутаюсь в свой шарф после очередного порыва ветра, а руки быстро прячу в карманы. Сейчас я похож на какого-то незащищённого зверька, которого можно атаковать с любой стороны, если захотеть это сделать. Лицо наклонено вниз, взгляд устремлён на чёрные ботинки. Никто не сможет увидеть меня в глаза, никто не сможет меня запомнить. Изо дня в день мы видим тысячи лиц, которые невозможно не забыть чисто физически. Мы стираемся из памяти какого-то человека, когда появляемся в памяти какого-то другого человека. Безумный круговорот увиденных лиц и людей и иногда прочувствованных эмоций. Это чертовски красиво, если посудить трезво. И забавно осознавать, что где-то человек может говорить о том, что увидел парня с фиолетовыми волосами, идущего по улице, смотрящего в заасфальтированную дорожку. И точно так же забавно понимать, что когда-то полгода назад был человек, говорящий такое же, но сейчас даже не вспомнит об этом ни в каком разговоре. Принятие того, что невозможно быть всем и сразу, принятие того, что не будет такого, что для всех можно быть хорошим, когда-то казалось мне невозможным трудом, но сейчас я понимаю, что несмотря на то, что невозможно быть «королём» всего и всея, можно быть для кого-то таким «королём». Поэтому такие ситуации и являются красивыми для меня. Их красота в том, что с каждой новой ситуацией осознаётся что-то новое, что кардинально может изменить жизнь. Их красота в том, что с каждой новой ситуацией можно поменять что-то в себе. Всё-таки я поднимаю взгляд и передо мной предстаёт здание колледжа и почти пустующий парк. Кроме оставшихся зимовать здесь птиц, не осталось вообще никого. Все студенты сейчас на своих занятиях. А здесь вообще ничего не изменилось с моего последнего прихода сюда. — Эй, молодой человек, Вы что-то потеряли? — окликнул меня какой-то голос, заставляя обернуться на человека, сказавшего это предложение. — Кажетесь немного рассеянным. — Нет, не переживайте, — я махнул рукой. — Просто прогуливаюсь. — Плохая погода для прогулок, — задумчиво ответил собеседник. Мужчина спокойно подошёл ко мне, якобы пытаясь что-то узнать или понять, а я удивился тому, что не прошло десяти минут, как со мной попытались завести разговор. Лицо казалось мне чем-то знакомым, но я не мог понять чем, будто мою память отчаянно пытаются стереть. — Для меня нет плохой погоды, — неловко пожимаю плечами. — Вы кого-то мне напоминаете. Я Вас знаю. На секунду голос утих, а я начал задумываться над иронией этого случая. Два человека встретились, а узнать друг друга никак не удаётся. — Мистер Мэттью Тайлер Окли? — заинтересованный тон. — Да, определённо, это Вы. Мистер Моррис, кафедра музыкального искусства, — протягивает руку для рукопожатия. — О, я вас помню, точно, — я смеюсь, понимая то, кем этот человек являлся. Пожимаю руку и слабо улыбаюсь встрече. — Сорока на хвосте принесла, что Вы были примерным учеником. Что насчёт жизни после обучения? — Сейчас я рисую для себя, но нахожусь в поисках работы, подходящей мне. — Ваш друг, Трой Сиван Меллет, он ушёл из колледжа, но музыка у него довольно неплохая, передайте ему. Я снова смеюсь. Словосочетание «Ваш друг» меня не могло не развеселить, но сказать преподавателю колледжа, что мы с тобой встречаемся — не самая лучшая идея. И какое-то подобие гордости поселилось в моём сердце, когда я понимал, что тебя заметили за такое время. Мистер Моррис проигнорировал мой смех, за что я не мог благодарить его и понятие тактичности, но потом он коротко хмыкнул и сказал: — Вы ищете работу? — Да, — кивок головой. — Есть одно издательство книг, работающее над классическими произведениями и оформляющее обложки книг иллюстрациями. Порой там проскакивают и классические сказки, где без рисунков вообще невозможно. В библиотеке можно об этом узнать побольше, там все детали есть. Если Вас это заинтересует, то я только рад помочь. Улыбка стала шире от такого любезного предложения от человека, знающего меня только по рассказам преподавателей и видящим меня всего-то три раза от силы, да и сама идея такой работы не была отталкивающей для меня. Совсем не была. Книги. Я всегда был к ним привязан, тем более к классике. Прятался в библиотеках, находил первую попавшуюся книжку в старых переплётах, испытывал чувства, которые я почти не в силах описать. Я попадал в другие вселенные, чувствовал других людей и обстоятельства, о которых какой-то человек решил написать. Интересно наблюдать то, как у каждого человека разные мнения о том, что он пишет. Кто-то считает будущее утопией, кто-то же считает, что мир будет оставаться в руинах. Кто-то считает прошлое светлым, а кто-то находит его мрачным и описывает в худшем свете. Смотреть на всё с разных сторон и под другими углами. Вот, что мне нравится в книгах. Рисовать для книг не может быть неинтересным. С каждой новой повестью или романом можно познакомиться с чем-то абсолютно новым и неизведанным. Непривычные образы, слова, которые никогда не были написанными до этого произведения. События, описанные в книгах так хорошо, как нигде и никак в других местах. Рассказать можно что угодно, а вот описанное на бумаге стереть никак из памяти не получится. Время идёт, книги остаются и несут в себе невероятно долгие истории. Истории людей, не существовавших в реальности и истории городов, не существующих на карте. Истории случайностей, не происходящих с кем-то ранее. Все истории в книгах разные. И напечатанные на сшитых листах буквы несут в себе что-то, чего нет нигде. Рисуя иллюстрации, наверняка, приходится сталкиваться с мнением автора насчёт персонажа и случая, но дополнять ситуацию чем-то своим. Добавлять какие-то свои детали, которые обязаны гармонировать с тем, что происходит в самой книге. Просто вносить свою лепту во что-то невероятное, обновлять что-то, чтобы оно не оставалось на одном месте. — Буду вашим должником, — воскликнул я, но мистер Моррис уже куда-то ушёл, вероятно, торопясь на работу. Слова повисли в воздухе и были обращены в никуда. Я постоял немного, рассматривая место, от которого уже отвык. Неработающий фонтан, засыпанный листвой, скамейки, на которых никто не сидит и потускневшие кустарники. Осенняя картина, привычная для этого места. Вздохнув, я направился в библиотеку колледжа уверенным шагом. Мне нужно было разузнать об издательстве больше, потому что прямо сейчас я действительно заинтересовался этим. Колледж со стеклянным дверями, за которыми можно было увидеть абсолютно пустые коридоры, ведущие к знакомым аудиториям, а рядом та библиотека, которую я посещал в свободное время перед следующими парами. Вся эта студенческая атмосфера витает в воздухе, насыщая его тёплыми воспоминаниями. Поступление и первый день. Знакомство с колледжем и с людьми, работающими и учащимися тут. Бессонные ночи перед экзаменами. Всё это вызывало неловкую улыбку. Я на самом деле любил всё это. Библиотека встречает белыми стенами, на которых висели постеры, связанные с колледжем и литературой, и множеством стеллажей с книгами разных жанров, с полками познавательных журналов. Перед входом привычный рабочий стол девушки-библиотекаря, которая всегда была готова подсказать какую-либо книгу и действительно была увлечена тем, что делает. Ей нравились книги, а книгам, похоже, нравилось то, как она к ним относится: девушка бережно подклеивала страницы многих книг, сортировала их по полочкам и читала некоторые даже сама. — Привет, Джесс, помнишь меня? — спросил я тихо. — Тайлер, конечно, я тебя помню, — она взмахнула рукой. — Ты же окончил колледж, как тебя сюда занесло? — Ну, я остался жить в этом городке, но мистер Моррис сказал мне о том, что есть работа иллюстратора книг. Девушка улыбнулась и хлопнула в ладоши, вставая со своего рабочего кресла. Она показала мне рукой на пуфики возле столов для работы и чтения. Я присел, ставя руки на стол, а Джесс повторила мои действия. — Мистер Моррис не подвёл! — радостно воскликнула она. — В общем, прямо сейчас разложу всё по полочкам. Есть одно издательство, занимающееся классикой и прямо сейчас там открыта одна вакансия иллюстратора, похоже, потому что одного уволили, но на самом деле, скажу тебе, что работа стоит того. — Расскажи лучше об издательстве и требованиях. — Издательство молодое, но довольно известное. Книги, переизданные ими, можно видеть на многих книжных полках и узнать довольно легко — все обложки в картинках. Требования по работе они выскажут тебе сами, но я скажу тебе то, что знаю точно: на собеседование нужно принести с собой паспорт и диплом о художественном образовании с несколькими портретными работами. В нескольких ракурсах и размерах. Вопросы на собеседовании будут больше сосредоточены на твоём творчестве и на знаниях литературы. Я дам тебе пример резюме и визитку с адресом, номером и их почтой. — Окей, — пожал плечами я. — Подожди минутку. Я кивнул, когда девушка быстро убежала к своему столу. Достав из какой-то папки различные бумаги, она кивнула и вернулась ко мне. — Вот, вот это всё, что я могу предоставить. Там немного информации о них есть даже. Надеюсь, что тебя примут на работу там, я уверена, что ты заслужил этого, — Джесс лучезарно улыбнулась и случайно взмахнула своими рыжими волосами, а потом хихикнула. — Я не видела твои работы, но думаю, что они классные. — Спасибо, — промямлил я, читая всё, что написано на бумагах. Она покинула меня и вернулась к своей работе, пока я увлечённо читал о том, где я возможно смогу работать. Это издательство, если верить бумагам, ищет людей, любящих своё дело, и они рады новым идеям. Концепция их работы — возобновление старой литературы, забываемой людьми. Это всё мне нравится, но я не могу быть уверенным в том, что подойду им, поэтому радоваться ещё рано. Спрятал это всё в рюкзак, немного окрылённый ситуацией и тем, что я, возможно, найду что-то, что меня устраивает. Я давно хотел этого и именно поэтому радость моя, казалось, била через край и стала материальной. Хотите, возьмите немного, мне не будет жалко. Я хочу любить то, что я делаю, и хочу помочь кому-то этим. Вдохновить кого-то. Или даже заставить верить в себя. Дружелюбно помахал девушке рукой, она только кивнула в ответ, уже занявшись каким-то делом, поэтому я только вздохнул и тихо покинул комнату, закрывая за собой дверь. Придя домой, я сразу принялся рассматривать все требования к резюме. Тихие клики клавиш на клавиатуре ноутбука, множество бессмысленных писем на моей электронной почте, содержащих в себе рассылку ненужной информации о покупках в интернет-магазине. Я закатил глаза, увидев то, что это никогда не менялось, и понимая, что пора бы почистить весь этот бардак. Но точно не сейчас, сейчас я был сосредоточен на несколько других вещах. Ввожу адрес почты издательства с распечатки, внимательно проверяю написанное, а потом начинаю бегать взглядом по распечаткам и писать типичный текст в деловом стиле, используя все правила грамматики и несложные предложения. Коротко и ясно, чётко и с уважением к своему делу. Ничего лишнего, только по сути. Никаких использований сленга или художественных приёмов, мне даже удалось обойтись без слов-усилителей, что было довольно трудно, когда я писал определённые данные. Я перечитывал написанное ещё раза три с каким-то детским волнением и подростковой неуверенностью: думал о том, что на самом деле могут быть лучше художники, чем могу быть я; размышлял о том, что, может, моя душа и не к этому лежит. Поэтому некоторое время сидел, прикусив губу и не рискуя нажать на кнопку «Отправить». Я был заинтересован в этом, но мне нужно было взвесить все преимущества и какие-то возможные минусы, которые могут появиться от работы там. Что-то вроде занудного шефа и работников, которые будут плохо относиться к любому слову, сказанному не по делу, но это оставалось только догадками — в любом случае, можно же подумать о том, что всё будет наоборот, да? Я постарался запихнуть все подозрения в какой-то невидимый ящик с огромным замком, а после — выкинуть ключ навсегда. «Нет» моим страхам, а «да» моим попыткам, способным что-то поменять. Это не помешает, на самом деле, поэтому заветная кнопка «Отправить» всё-таки нажимается под сопровождение моего глубокого вздоха облегчения. Какая-то радость и приплыв адреналина. Мне могут позвонить, а могут этого и не сделать. Я могу стать кем-то нужным этому издательству, а могу и нет. Это и пугает, и привлекает. Сложности всегда были чем-то моим. Они могли пугать, но в то же время и интересовать. Подняться к вершине горы, сначала находясь на долине, где нельзя было найти даже одинокого холма. Добиваться всего самому, проходить через каменистые дорожки, пытаясь уцепиться за каждый выступ на горе, чтобы не упасть совсем. Испытать на себе высокое давление и малое количество воздуха в лёгких, почувствовать, как бывалый ранее нетяжёлый рюкзак становится грузом, который нужно поскорее сбросить. Головокружение от всего этого, быстрое сердцебиение, но всё ради того, чтобы не упасть. Теперь стоит немного расслабиться. Первый шаг, который можно назвать одним из важнейших, уже сделан, и сейчас мне вовсе нельзя сомневаться в себе или в этой работе, иначе я никуда не сдвинусь. Нет пути назад, только в бесконечное вперёд. Я выключил ноутбук и отставил его в сторону без какого-либо желания зависать в социальных сетях или смотреть фильмы. Сейчас у меня было свободное время на размышления о таинственной осени, буквально обхватывающей своими холодными руками в жаркие, огненные объятия всех оттенков красных и жёлтых цветов. Опадающие листья, сухие травы в деревянном домике, скрытом в лесном полумраке. Красные хризантемы в садах. Имбирь и корица в утреннем кофе, мята и ягоды в вечернем чае. Дождь за окном, приглушённый свет и старая музыка дома. Осень настолько уникальна, потому что соединяет в себе многие тёплые, холодные и нейтральные цвета. Серый где-то стыкается с синим, а бордовый, цвет листвы и огней костра, с тёмно-бирюзовым морским. Осень — то, что одновременно забирает жизнь и оставляет немного надежды. Осень отбирает людей, отбирает тёплые моменты, оставляя почти глухой отголосок веры в то, что ещё не всё закончилось. Пока не настала зима. Когда зима приходит во все владения, холод оковывает со всех сторон, всё вокруг белеет, не оставляя вероятности какого-то спасения, поэтому зимой цепляемся за любое чудо, которое может заставить поверить в магию. Поверить в спасение. Телефонный звонок сразу отвлекает от состояния полного отсутствия ощущений. Меня это совершенно не порадовало, поэтому я, совершенно не желая подниматься с кресла, обессиленно вздохнул и сложил руки на груди. А человек, которому я был настолько нужен, был весьма и весьма целеустремлённым, потому что трель звонка всё ещё продолжала своё звучание. Ладно, пора бы услышать эту упрямую личность, что не прекращает звонить и буквально заставляет мой телефон разрываться где-то в кармане пальто. Чисто из любопытства и интереса, которых у меня хоть отбавляй. Быстрым шагом ко крючкам, где висит моё пальто, точно так же быстро вытянул телефон из кармана и сразу же взял трубку, даже не посмотрев на имя звонившего. — Да? — спокойно отвечаю я. — Хэй, чувак, привет, — голос Джона доносится из трубки. — Как ты там? — Ну, с нашего последнего разговора ничего не поменялось. Без работы, рисую для себя, Трой сейчас в Австралии разбирается с очередным EP, — как-то задумчиво. — Хотя, я тут резюме на иллюстратора в одно издательство послал. Короче говоря, ничего особенного. — Поздравляю! — весело ответил Смит, как-то умудряясь за секунду взбодриться. — А я вчера приехал сюда… Для какой-то ерунды по работе. Я тут недели на две. — Окей, — не понимая, что имеет в виду парень, отвечаю я, идя в сторону дивана. — Ты не понял, что я хотел сказать, так ведь? — саркастично ответил он. — Ты всегда был немного тормознутый. — Отъебись, — рассмеялся я. — Нет, я имею в виду, что если хочешь, то мы можем затусить как-нибудь за эти две недели. Сколько не виделись? Где-то полтора года? Я запрыгнул на диван и закутался в плед, не отвечая на реплику сразу. — Тайлер, ты где? — Я тут! Всё ещё на связи, я просто сел на диван, — я откликнулся. — Я не против, только не эти два дня точно, я тут планирую сидеть на связи. Ну, ждать ответа с потенциальной работы, и прочий бред. Короче, ты тут на две недели, так что мы затусим. — О, замечательно! — воскликнул он в трубку и повторил слово «замечательно» ещё раза три, заставляя меня закатывать глаза. — Если что, звони сразу, я не против. И вообще, я хочу знать, когда тебя там на работу примут. Окли, я абсолютно уверен, что тебя примут. У тебя, походу, рисование где-то в генетическом коде прописано, без понятия. Потом поподробнее расскажешь всё. — Чёрт тебя дери, Джон, ты заставляешь меня краснеть. Вечно какие-то неприятности от тебя, болван! Джон смеётся в трубку и пытается отнекиваться, пока я просто молча слушаю и киваю, даже не задумываясь о значении слов, потому что он говорил только о том, что я абсолютно точно могу стать каким-то иллюстратором мирового уровня. Но мне вообще не нужен мировой уровень, да и в известности я не нуждаюсь. Я просто хочу делать то, что мне нравится, без каких-либо подвохов, и пытаюсь подобрать работу, которая может меня вдохновить на какие-либо поступки. Работу, на которой труд не будет казаться непостижным, а наоборот — чем-то интересующим и будоражащим фантазию, создающим какие-то вымыслы, которые могут кому-то казаться буквально чудесами. — Ладно, Тайлер, ты всё понял. Звони, встретимся, повеселимся где-то, как только освободишься. У тебя есть две недели, и я хочу всё-таки увидеть твою тусклую рожу где-то тут. — Сейчас договоришься, что я просто буду игнорировать тебя. — Да ладно, чувак, — смеётся он. — В общем, я немного тороплюсь, поэтому до скорого. — Давай там, — радостно отвечаю, а потом слышу гудки. Ну, кто-то явно торопится куда-то. Я искренне рад за Джона, на самом-то деле, потому что я слышу невозможную радость в его голосе, когда он говорит о своей работе. Он увлечён тем, чем занимается, хотя и часто опускает саркастичные шутки об этом, но я могу сказать, что его чувство юмора — неотъемлемая часть его же личности, и без этого он был бы совсем не таким, каким есть. Это то, что нельзя никак убрать и устранить, да и не стоит пытаться. Это то, что делает его личность завершённой. Телефон приземляется куда-то в диванные подушки, когда я быстро поднимаюсь и снова «ныряю» в свои мечтательные размышления обо всём, что может только случаться со мной. Я люблю думать, но иногда это чревато последствиями того, что я могу переанализировать, перекрутить какие-то сказанные слова. Мы все слышим и видим то, что хотим видеть. Кто-то видит хорошее, кто-то видит плохое, нейтральное увидеть очень сложно, поэтому мы выбираем из двух зол одно. В идеале было бы, если бы все люди выбирали что-то лучшее, но мы погрязли в тёмную пучину недоверия ко всем, а так часто и теряем доверие к себе и уважение к себе же, поэтому всё становится в разы сложнее. Ничего не бывает простым, и ничего не может быть только «плохим», «хорошим», «нейтральным», как мы это часто видим. Для кого-то хорошее может стать плохим, для кого-то плохое — жизненной радостью, а нейтральность будет выводить из себя, доводить до белого каления и до разрядов тока, проходящих где-то глубоко под кожей, но бьющих всех, кто приблизится ближе, чем на какой-то ничтожный метр. Мы — просто жертвы вечного неправильного переосмысливания всех поступков, жертвы совести, мы те, кто не может не быть критичным. У всего есть рамки, а мы всегда стремимся либо быть совершенно близко к ним, либо невыносимо далеко от них. Но даже если посудить по той воображаемой чёрно-белой полосе, которые люди сами чертят себе изо дня в день. Все видят почему-то только чёрный или белый цвет, хотя так не может быть даже в теории. Оттенки меняются на свете, оттенки теряются где-то в тени, поэтому иногда белый сереет, а чёрный — становится намного светлее, чем являлся до этого. Все это отблескивает, местами блекнет, а потом снова становится ярким, и так всегда. А если краска, которой полоса была нарисована, высохнет, то и вовсе — цвет может пропасть через пару десятков лет, если не подкрашивать её хотя бы раз в год. В жизни ничего не меняется. Всё так же, только вместо красок и кистей наша человеческая жизнь. Шаги буквально стучат по полу, а я на секунду обращаю внимание на всю комнату. Комната ещё не нуждается в свете, но из-за отсутствия солнца всё кажется слишком затемнённым, всё погружено в лёгкую тень. Тишина рассеивается с каждым моим шагом, но потом снова лёгким холодком возвращается во все комнаты дома. Полароидные снимки, распечатки и мои рисунки неаккуратно повешены на пробковую доску, а со стола стоит прибраться: слишком много скомканных листов и разбросанных карандашей, блокноты стоят небрежными стопками. Но я отставляю это занятие на потом. То ли из-за лени, то ли из-за отсутствия желания отвлекаться от подобия такого ожидаемого спокойствия. И, кажется, я чувствую лёгкую опустошённость, будто от меня отняли что-то ценное. Нет, это не что-то из заштампованных фильмах о любви, а просто чувство, что какая-то атмосфера юности и весёлого отчаяния пропала с тобой. Либо я действительно отвык от одиночества, вечно проводя время с тобой. По сути, меня не особо будет устраивать хоть какой-то из этих вариантов, поэтому я лучше буду тешить себя незнанием. Хотя, как бы я ни хотел, чтобы моё хладнокровие оставалось при мне, я уже давно облажался с этим. Отхожу от стола снова и начинаю идти на кухню. В раковине всё ещё лежит моя невымытая чашка, но даже это не смеет меня тревожить. Я просто достаю обыкновенный прозрачный стакан и заливаю в него холодной воды из крана. Кран быстро закрывается, но оставшаяся вода каплями стекает ещё несколько секунд, чем-то напоминая звуки осеннего дождя. Притащив стакан к рабочему столу и развернув один акварельный лист, я просто внимательно осмотрел всё вокруг новым взглядом и поправил очки. Незаурядный натюрморт акварелью, способный совершенно отвлечь от всего. Давно я вообще не рисовал натюрморты. Краски и кисточки достаются из ящичка, а я решаю, что буду делать всё без каких-либо зарисовок и эскизов. Мне хочется просто расслабиться ещё сильнее, чем на данный момент. — Так, — шёпотом говорю я, разглаживая бумагу и слегка окуная кисть в воду, а затем в краску. — Посмотрим, что тут у нас. Неаккуратные мазки серых и светло-голубых оттенков для стакана воды, мазки чётче для нескольких блокнотов, лежащих рядом. Приходится ждать, чтобы каждая деталь высохла, но это ожидание не было для меня сложным вообще. Я принимал это как должное уже с того момента, как начал рисовать. Нет же ничего без каких-то местами неприятных моментов, отвлекающих от дела? Краски действительно очень требовательны, но если их любить, они будут любить в ответ. Они будто требуют своего внимания вокруг них: нужно следить, чтобы они не высыхали не вовремя, нужно следить, чтобы они не разливались повсюду, да и заканчиваются они довольно быстро. Но картины ими получаются какими-то уникальными. Это может быть потому, что краски разные? Или же из-за того, что разные люди, рисующие картины? Ведь не только краски могут не слушаться своих «хозяев». У кого-то и простые карандаши ломаются чаще, чем вообще это может быть. У кого-то даже пастель крошится с несвойственной внезапностью. Нужно любить то, что делаешь и то, как делаешь. И нужно уважать это. Иначе, по сути, не может получиться ничего. Люди чувствуют, когда их обманывают и делают что-либо неискренне, но могут только помалкивать или лестно называть какого-то певца или танцора легендой, даже если таким его не считают. Да и краски, похоже, тоже это чувствуют. Но если у меня никогда не случалось что-то неприятного с ними, могу ли я считать, что делаю всё правильно? Или же я могу сделать вывод, что рисование делит со мной любовь? Незамысловатые элементы картинки соединяются воедино, а я в очередной раз обмакиваю кисть в воду и наблюдаю за тем, как вода внезапно становится фиолетовой. Смешивание красных и синих оттенков создаёт какой-то другой цвет. Просто по одному прикосновению по бумаге или попадании краски в воду. Вот это одна из причин моей любви к акварели. Оставив высыхать почти законченный рисунок, я подпёр рукой голову и мечтательно посмотрел на заполненный лист бумаги, почему-то играя кисточкой, слегка ударяя ею по деревянному столу. Взгляд будто в какой-то дымке, и я вижу всё будто через почти прозрачную пелену образов, возникающих в голове при первой же возможности. Улыбаюсь уголками губ, а потом снова приступаю к работе. И так каждый раз. Ещё десять минут каких-то усилий, лёгкий нажатий на ворс кисти, и эту небольшую картинку можно оставить высохнуть, а воду и вовсе вылить. Так я и делаю. После такого морального отдыха появляются жизненные силы и, можно сказать, даже энергия, потому что я делаю то, что хотел сделать: стопки блокнотов становятся аккуратнее, неудачные черновики попадают в мусорную корзину, а чашка из-под давно выпитого кофе уже помытая и стоит на полке. Картинка прячется в ящик вместе с кистями и акварелью, как воспоминание о том, почему акварель — то, чем я не разлюблю пользоваться никогда. А после всего этого мне остаётся только ждать завтрашнего дня в преувеличенном спокойствии. Можно почитать книгу, можно посмотреть фильм, но я не делаю ни того, ни другого, до вечера оставаясь на связи и даже проверяя электронную почту несколько раз. Нужно попытаться быть уверенным в себе. У меня ведь всё получится, да? Потому что я люблю рисовать, а рисование должно попытаться ответить взаимностью. Утро встретило дождём и тёмными зонтиками на улицах, пока я продолжал сидеть дома и ожидать звонка. У меня появлялись мысли, что там могут быть десятки таких, как я, но потом они пропадают с пониманием того, что они дали объявление в библиотеку колледжа. Не давали бы они его просто так, если бы иллюстраторов у них были горы и моря. Остаётся какая-то надежда на то, что они позвонят хотя бы вечером. Я пытаюсь закутаться в свою толстовку, почти обнимая чашку с фруктовым чаем и посматривая на телефон, будто могу не услышать звонок. Но я не хочу проводить весь день в какой-то скуке, поэтому не нахожу идеи лучше, чем позвонить тебе в Скайп. У тебя, возможно, была почти полночь, но эта мысль почему-то в мою голову не пришла, когда я только собирался позвонить. — Хэй, Тилли, — весело и бодро сказал ты, вытягивая из размышлений о том, что я мог чертовски неловко вторгнуться в твой сон, который прямо сейчас тебе бы не был лишним. — Предугадывая твои вопросы, говорю, что я даже не планировал ложиться спать прямо сейчас. Мне в студию завтра вечером подойти нужно, поэтому я спокойно могу выспаться даже если лягу в два часа ночи. Как ты? — Эм… — потерянно ответил я. Ты громко смеёшься, а потом затихаешь, похоже, понимая, что стены всё ещё продолжают быть слишком тонкими для полуночного смеха. — Я отправил резюме на работу! — я сказал между делом. — Ого, — пожимание плечами. — И кем ты хочешь работать? — Иллюстратором для классических книг. Меня заинтересовало предложение это, поэтому жду ответа от издательства. — Только не смей мне говорить, что ты волнуешься, потому что иначе мне придётся оторвать тебе нос. — Ты слишком жесток, я просто не могу лишиться мыслей о том, что что-то может пойти не так. — Да заткнись ты. Мне кажется, что ты подойдёшь им, серьёзно, посуди с другой стороны… Прекрасные портреты, любовь к своему делу... Ты затихаешь, заставляя меня прислушаться к причине этого. Через секунду я тоже слышу то, что ты слышал. Телефон тихо звонил, а номер уж точно не был Джона или моей мамы, поэтому я понадеялся, что позвонили именно по поводу моего резюме. Ты будто окаменел, а потом кивнул, чтобы я взял трубку, что я и сделал после секундного ступора, не позволяющего подвигаться вообще никак. Вскоре я услышал женский голос, делящийся со мной вежливостями вроде «Здравствуйте, меня зовут Бэнни…», но на это я даже не обратил внимания. — Вы — Мэттью Тайлер Окли? — уточнила она, пока я продолжал сидеть молча, будто прикованный к стулу и будто рот был закрыт кляпом. — Да, — более или менее спокойно выдушил из себя одно слово. — Я по поводу вашего резюме. Сердце ушло куда-то в пятки от волнения, поэтому на некоторые её ответы я начинал отвечать банальными «да», «ага» и «угу», сам себя беся из-за своей неуверенности. Становлюсь странным уже даже по телефонному разговору. — Можете ли вы подойти на собеседование в ближайшее время? — вежливо спросила она, заставляя меня улыбнуться. — Конечно… — я прикусываю губу. — Я могу хоть сегодня. — Время собеседований не заканчивается до двух часов дня, поэтому можете приходить по адресу авеню Бронте, четырнадцать. Здание заметное, я думаю, что Вы не ошибётесь, — Бэнни сказала дружелюбно, а я удивился символичности. Издательство на улице с названием, напрямую связанным с одними из самых влиятельных сестёр-писательниц. Я искренне улыбаюсь, когда она спокойным тоном говорит мне то, что я должен принести с собой, когда буду туда идти, а после снова говорит какие-то слова ради вежливого прощания. Когда телефонный звонок наконец-то заканчивается, мне кажется, что я в первый раз выдыхаю за эти бесконечные пять минут. — Ну? — заинтересованно спрашиваешь ты, прекращая быть фарфоровой статуэткой и наконец-то отмирая. — Мне нужно идти на собеседование, я ещё не знаю, но вроде немного легче. — Видишь? А я ведь говорил! Собирайся, — радостный голос и детский восторг, заставляющий меня тихонько засмеяться. — Я серьёзно, поторопись. — Ладно, я бегу. — Беги. — Бегу. — Нет, ты сейчас сидишь, — закатываешь глаза ты. — Иди отсюда, Окли, ищи себе работу. — Ладно… Пока, — я махаю рукой и быстро отключаю звонок, начиная суматошно бегать по дому, как ребёнок, которому сказали о какой-то внезапной поездке в город, который этот ребёнок хотел посетить уже не один год. Где-то в голове всё ещё оставались трезвые размышления о том, что я могу не подойти, когда они увидят меня и будут задавать вопросы. Но снова я пытаюсь спрятать эти мысли в воображаемый ящик и бегу собираться. Выбор между чересчур деловым чёрно-белым костюмом пал на свободный стиль с фиолетовым костюмом и голубой рубашкой. Я всё-таки возможный иллюстратор, а не менеджер или директор, и вообще не стремлюсь к чему-то большему, чем то, что мне представлено. Я собираюсь с непривычной для меня скоростью, потому что буквально через десять минут то, что просили от меня в издательстве, уже в рюкзаке, а я заказываю такси и выхожу на улицу, раскрывая зонт, чтобы не испортить мою вымученную укладку. Жёлтый цвет очень выделялся на сером фоне города, поэтому мне ничего не стоило заметить то, как легковая машина подъезжает к нашему квартирному дому. — Добрый день, — говорю я водителю, когда он кивает и улыбается, а я, вытряхнув и закрыв зонтик на улице, сажусь за переднее сидение рядом с ним. — Авеню, названное в честь сестёр Бронте? — Да-да, вы не ошиблись, — смеюсь и отводя взгляд на окно. Дождь стучит по тонированным окнам, за которыми всё кажется ещё темнее, будто сейчас и вовсе восемь вечера, а не утро. Водитель нажимает на газ, и привычные улицы почти незаметно исчезают из вида. Людей на тротуарах немного, все ездят на машинах в такую погоду, а мы останавливаемся буквально на пару минут, когда на светофоре горит красный. Я бью пальцами по коленям, пытаясь хоть немного расслабиться и разглядывая всё вокруг. Вскоре из виду пропадают здания, расположенные в центре, и машина заезжает в один из старых переулков, где здания низкие и их действительно очень мало. Автомобиль плавно останавливается возле старого, но очень ухоженного здания, заставляющего меня улыбнуться. Если я буду работать здесь, то всё становится ещё в разы лучше, чем можно было представить. Я быстро расплачиваюсь и покидаю машину, наблюдая за тем, как она разворачивается и уезжает. Домой я могу уйти пешком, вовсе не торопясь. В зонтике пока что у меня не было потребности — пробежать нужно было от силы метр, поэтому я поторопился, чтобы не намокнуть полностью. Старая дверь распахивается с мрачным скрипом, а здание, что удивительно, изнутри было совершенно не старым. Краска на стенах была новая, а мебель тщательно пытались подобрать под атмосферу старинности. Громоздкие кресла, деревянные столы и полки с книгами издательства как-то спокойно сочетались с новейшей техникой. Двери повсюду были сделаны из тёмного дерева, и всё это чем-то напоминало дом бабушки в небольшом городке. Я подошёл к столу и постоял секунду, колеблясь с решением тем, стоит ли спрашивать у этого человека о чём-то прямо сейчас. Если я не ошибаюсь, то это была та самая Бэнни, которая работала с какими-то документами, раскладывая их по файлам в папках, а потом кладя на разные полки. Немного осмотрев всё и постояв на месте, я всё-таки собрал все свои силы и, вздохнув, вопросительно посмотрел на неё и спокойно произнёс: — Мне звонили по поводу собеседования на вакансию иллюстратора. — О, Мэттью Тайлер Окли, это Вы. Не ожидала увидеть Вас так быстро, — улыбнулась девушка. — В кабинете у мистера Грэхэма идёт одно собеседование пока что, поэтому в моих обязанностях предложить Вам чашку кофе или чая, ну и Вы можете повесить своё пальто на вешалку, — указала она. — Могу ли я попросить об одолжении? — тихо сказал я, повесив пальто. — Да, разумеется, я здесь, чтобы помогать людям, которые хотят работать в нашем издательстве. — Называйте меня Тайлер. И лучше на «ты». К чему уж формальная вежливость! — Ну, тогда… Я — Бэнни, ты знаешь. Тоже на «ты». — Хорошо, Бэнни, — я лучезарно улыбнулся. — Могу ли я попросить у тебя чашку кофе с одной ложкой сахара? Она молча кивнула и ринулась делать мне кофе, когда я присел на небольшой диванчик напротив стола и начал разглядывать огромное растение, название которого я не знал. Здесь мне чувствовалось уютно, но я пытался не привыкать к этому сразу — нельзя ведь исключать вероятности того, что меня не примут на работу. Не стоит привыкать к хорошему сразу, отвыкать будет в разы сложнее. Всё это место казалось мне каким-то аристократическим уголком на окраине маленького городка Америки двадцать первого века. Всё это приводило в детский восторг и казалось таким большим, а я на фоне этого здания — маленький ребёнок, который видит в луже океан, в холме — огромную гору, а в двух больших ивах — тёмный лес. Строгость и уют как-то сочетались и переплетались плющом по стенам снаружи. На улице дождь, а здесь царит какое-то тепло. Я всё ещё с любопытством разглядывал каждый уголок этого здания, восхищаясь всё больше. — Хэй, Тайлер, — выводит из размышления девушка, держа в руках чашку кофе. — Тебе нужно поторопиться. — Ладно, — я усмехнулся, выхватывая из её рук свой кофе и начиная торопливо пить его. Волнение подкрадывалось медленно и незаметно, обхватывая мои плечи ледяными ладонями и сутуля меня. Плечи неуверенно опускаются вниз из-за невидимого багажа, а я стараюсь не обращать на это внимания, будто считая, что это быстро пропадёт, если об этом не думать. В некоторых случаях мне это помогало, но, видимо, сейчас не одна из этих ситуаций. Глубокий вдох и быстрый выдох, а чашка уже на небольшом журнальном столике с брошюрками, на которые внимания я и не обращал — это точно что-то из разряда небольшого текста с плюсами издательства. Может, кому-то это и было бы интересно, но определённо не мне, поэтому я всего лишь смотрю на тень, появившуюся после того, как маленькая чашечка оказалась на стеклянной глади. Пальцы вновь отбивают какой-то ритм, будто подчиняясь звукам непрекращающегося дождя за окном. Здесь-то эти звуки слышны очень приглушённо, как эхо чьего-то голоса в прошлом. Волнение потихоньку съедает меня. Не то чтобы я вовсе не был уверен в себе, да и мне довольно часто везёт, но просто сомнения всегда появляются, хотелось бы этого или нет. Что-то плохое случается, что-то хорошее случается — быть уверенным в чём-то на все сто процентов невозможно даже тогда, когда умения и навыки развиты на уровне, потому что всегда что-то может пойти не так. Ну и многие не могут забывать то, что есть те, кто может рисовать лучше. Это и является основной проблемой. Мы настолько погрязли в сравнения, что без них уже делать что-то не можем. Кто-то может лучше, кто-то может хуже — разве это важно, когда любишь творить? Важно только стремление, позволяющее становиться лучше, подниматься на следующую ступеньку, узнавая что-то новое. Для кого-то то, что умеет какой-то десятилетний ребёнок — необъяснимая красота, кто-то не найдёт чего-то прекрасного в общепризнанных шедеврах. Для каждого по-разному, потому что мы и сами разные. Всё в этом мире неодинаково. И если постоянно сравнивать что-то, отчаиваясь в себе, то человечество так бы и осталось в каменном веке, если бы вообще до него дошло. Дверь открывается без скрипа, комнату покидает какой-то счастливый паренёк. Наверняка, ему действительно повезло, и он обзавёлся работой. Лёгкая усмешка появляется на моём лице, я смотрю на Бэнни, показывая на дверь вопросительно и совсем нерешительно. Она кидает в мою сторону только небрежный кивок. Занята делами и, возможно, увлечена. Поправляю очки и воротник рубашки, поднимаюсь с грациозностью и держу вид учтивого аристократа: выпрямил спину, иду медленно и не выдаю своё волнение. Я проскакиваю через дверной проём, осторожно спрятав немного дрожащие руки и поглядывая на всё через линзы очков. Кабинет веет почти таким же уютом, как и холл. Только тут всё немного небрежнее, кажется, директор просто собрал все несочетающиеся детали своей жизни и принёс сюда. Фотографии, стопки книг и папки, маленькие горшочки с цветами. Старые шкафы и даже часы с кукушкой. Здесь есть всё. И ваза с подсолнухами, как в картине Ван Гога. Они очень привлекли моё внимание. И особенно то, как их поставили в эту вазу, направляя к ненастоящему солнцу — к лампам, светящим приятным светом. Проблема в том, что свет фальшив. Так же, как и жизнь этих обрезанных подсолнухов. Они просто стоят в вазе, как какая-то игрушка. И к «солнцу» даже тянутся не сами, а по чьему-то желанию. Солнца нет, цветы неживые — это всё иллюзия идеальности и желание людей забрать себе всё самое лучшее. — Добрый день, — проронил ухоженный мужчина, чем-то напоминающий джентльмена. — Мэттью Окли? Кивок. — Присаживайтесь, не стойте, — всё ещё безэмоционально и строго. — Мы рассмотрели Ваше резюме. Ещё один кивок. Я не знаю, как ответить на эту фразу, поэтому просто сажусь в мягкое кресло. — И можно сказать, мы заинтересованы в Вас. — Да? — вопросительно говорю я. — Да, мистер Окли, определённо заинтересованы. — Спасибо. Можем ли мы приступить к вопросам или прочему? — пытаюсь спросить осторожно, но как-то не получается. Мистер Грэхэм только улыбается. И он молчит, заставляя меня смотреть на него внимательно и немного взволнованно. — Моя проверка немного не такая, как на других работах. — Должно ли это меня пугать? — Не могу говорить за Вас, — пожимает плечами мужчина. — Опишите мне то, что видите в этой вазе. И постарайтесь описать как можно короче. Подберите несколько слов, способных описать всё это. Не создавайте какую-то поэму из этого. — Хорошо, — роняю я и снова смотрю на подсолнухи. — Слова… Я хмыкаю и ухмыляюсь. — Иллюзия. Печаль. Вдохновение. — Теперь прошу Вас объяснить свою мысль. — Я… — я осёкся, потому что директор поставил палец рядом со своими губами, заставляя меня замолчать. — Объясните каждое слово по отдельности. И коротко. — Иллюзия, — начал я. — Иллюзия жизни. — Я уловил мысль, продолжайте. — Печаль… Цветы отрезаны и никогда не потянутся к солнцу, — спокойный тон. — Последнее слово могу объяснить без слов. — Что для этого понадобится? — заинтересованно спросил мистер Грэхэм. — Любой лист бумаги и карандаш, если можно. Мужчина улыбнулся. Это не была полуусмешка, это была самая настоящая улыбка. Его что-то порадовало. И его, похоже, заинтересовал я. Лист бумаги и простой карандаш протягиваются мне, а я, без капли сомнений и переживаний, начинаю шкрябать по листу, создавая образы. Всего один карандаш и две минуты, несколько десятков неточных штрихов. И у меня есть небольшие портреты той иллюзии жизни и печали. Лицо человека мрачнеет так же, как и подсолнухи — медленно и долго, когда жизнь покидает. И оставляет за собой пустоту. Хотите посмотреть на моё вдохновение? Посмотрите и постарайтесь увидеть. Хотите понимать меня? Стоит всего лишь слышать и слушать, ощущать и чувствовать… И приглядываться к мелочам. — Можете увидеть то, что делают подсолнухи с моим воображением, — заинтересован его реакцией, поэтому быстро протягиваю лист. Взгляд сначала критичен, после чего постепенно смягчается, но бегает по всему листу, будто пытаясь что-то сыскать. — Знаешь, Мэттью, почему все прошлые иллюстраторы увольнялись с этой работы? — между делом повис вопрос. — Почему? — Потому что никто не был заинтересован в этом. Всех интересуют деньги, слава или что-то вроде этого. Но никто действительно не показывал своего настоящего мнения. Все рассуждали о красоте цветов, принесённых сюда, не замечая, что они медленно тускнеют. Все пытались подстроиться под меня, чтобы получить работу. Что думаешь вообще обо всём виде комнаты? Я заметил то, как быстро мистер Грэхэм перешёл на «ты», что заставило меня коротко хихикнуть. — Воспоминания. Эта комната как ящик с воспоминаниями. — А все говорят, что это «невероятное сочетание старого с новым». Ты понравился мне, потому что сказал правду. И ты единственный, кто изобразил вдохновение, а не начал рассуждать о нём. Думаю, ответ очевиден. Доставай все документы, и мы подпишем что-то вроде договора о работе. Строгий человек стал добрым за несколько секунд, а волнение сменилось радостью. Все копии документов попадают в какую-то папку, я подписываю какую-то бессмысленную бумажку и не задаю вопросов. В них нет смысла. Хотя, возможно, можно один и задать: — Когда я могу приступить? — С понедельника. С десяти утра до пяти вечера, всё объясню, когда ты придёшь. Я уже встал с кресла и взял рюкзак в руки, намереваясь покинуть комнату, но всё ещё хотел сказать пару слов. — Я заметил, когда Вы начали называть меня на «ты». — Ровно тогда, когда ты доказал, что для тебя твоя работа не будет просто обязательством. — И называйте меня Тайлер. — Мне нравится твоя прямолинейность, парень. Ждём тебя в понедельник, — сказал мистер Грэхэм, когда я уже закрывал дверь в его кабинет. Бэнни смотрит на меня вопросительно, а я быстро натягиваю на себя пальто и рюкзак. — Увидимся в понедельник! — говорю я, заливаясь смехом. И ухожу прочь. Долгая прогулка под дождём меня порадовала, но когда я вернулся домой, всё стало ещё лучше. На улице слишком холодно для бесцельных похождений. Сейчас остаётся кутаться в домашний, уже давным-давно растянутый свитер и пить горячий кофе с корицей и имбирём. Дождь не прекращается. И всё ещё стучит по крышам, асфальту, лавочкам в скверах. Взяв свой скетчбук в руки, я понял, что уже не хочу доклеивать листы, а просто хочу довести это дело до конца и перевернуть страницу, связанную с этим блокнотом. Связанную с годами колледжа. Связанную с невозможными историями обо мне, людях, о местах. О крохотных деталях. И связанную с тем, как у меня появилась родственная душа, в которую я раньше и вовсе не верил. А здесь всё ещё остаётся одна страничка. Для чего-то самого особенного. Как тот портрет, который давным-давно запылился в Мичигане, если мама не протирала его точно так же заботливо, как и всю комнату. Но я понимаю, что для особенного случая создам что-то новое. Тот портрет был написан для одного особенного случая, для следующего нужно уже другое. Прощание с чем-то — всегда что-то грустное. Поэтому я решил отставить это на потом, чтобы не проронить ни слезы сейчас. И я вспоминаю, что есть человек, с которым можно просто повеселиться, поэтому беру в руки телефон и просто звоню. — Окли соизволил позвонить! — радостный голос. И, кажется, он всегда радостен, кроме того случая с лучшей подругой. — Да, Джон, меня тут приняли на работу. — Ого, быстро. Поздравляю. — Да к чёрту поздравления, тащи свою задницу ко мне в квартиру. И купи там еды какой-то, посидим, — смеюсь я. — Намёк понят, уже собираюсь. Я не успел ответить, как Джон бросил трубку, заставляя меня смеяться громче и громче. Возможно, сегодня я повеселюсь. Или просто узнаю что-то новое. Джон нагло открыл мою дверь с криками «Дружище, я тут, чтобы потусить!», а я только приветливо пригласил его сесть на диван. — Я притащил всякую непонятную хрень. Что-то вроде сладостей и чипсов. — Если что, закажем пиццу. — А ещё я притащил пиво. Я знаю, что ты не алкоголик, но расслабься ты, всего одну бутылку! — Я не алкоголик, но я не зануда, поэтому выпью с тобой пиво, Джон! — быстро прервал я парня, заставляя его немного окаменеть. — Эм… Что там у тебя вообще в жизни происходит? — Мы с Элис всё ещё встречаемся, я всё ещё рисую комиксы, мне нравится это. У тебя что? — Я встречаюсь с Троем, устроился иллюстратором и обожаю свою жизнь, — скопировал его ответ я. — Я не дурак, о Трое знаю. Вы — классная пара. Я видел фотографии на пробковой доске. — Внимательности у тебя хоть отбавляй! — смеюсь я. Небольшие разговоры о студенческих воспоминаниях. Беззаботные обсуждения работы и повседневной жизни с каким-то комедийным фильмом, включенным на фоне. — Выпьем за то, что всё действительно хорошо стало, — рассмеялся Джон. — Выпьем! Пиво заканчивалось медленно, а разговоры становились проще и обыденнее. Товарищи решили обсудить жизнь — товарищи обсуждают. Темы сменялись одна за другой, иногда они повторялись, иногда терялись от внезапных вопросов. Джон рассматривал всё с каким-то интересом, не раз замечая то, то здесь действительно уютно. Я же только улыбался ему в ответ. — Слушай, у вас с Троем всё серьёзно? — Что за вопрос? — Просто интересуюсь, — пожимает плечами. — Я думаю… — я прикусил губу. — Да, я думаю, серьёзно. — Я этого паренька уже давным-давно не видел, он скоро приезжает? — Должен завтра. Уже завтра ты вернёшься в Америку. Завтра вернётся и те безумные и немного детские поступки. Я улыбнулся, а потом перевёл взгляд на ноутбук. Половина фильма пропущена, и я даже не знаю, о чём шла речь, поэтому впредь стараюсь прислушаться и уловить хоть что-нибудь. И незаметно выпадаю из времени. Фильм заканчивается как-то внезапно, когда я совершенно отвлёкся от всего, а Джон снова заводит какой-то разговор, но от него отвлекает телефонный звонок. Звонят не мне, поэтому мой товарищ начинает копаться в кармане джинсов. — Да? — говорит он. — Нужно прийти? Ладно, — спокойно сказал он. — Скоро буду. Джон прячет телефон в карман и поглядывает на меня. — Срочно звонят с работы. — Иди, — пожимаю плечами. — Недостаточно мы потусили. — У нас примерно две недели ещё есть, отстань, — смеюсь и подбиваю его в бок. — Собирайся и вали из моей квартиры пока тебя не уволили. — Ладно! Но мы затусим ещё, да? — Обязательно-о-о, — протянул я. Джон только усмехнулся и ринулся надевать свою куртку. Хлопок двери, и я снова остаюсь в одиночестве слушать дождь. И снова наедине со своими размышлениями.

***

Ты приезжаешь с самого утра, бросив свой чемодан возле двери. Усталость из-за резкой смены климата и временного пояса отобрала тебя на некоторое время, но пока что ты не планируешь никуда ездить, поэтому найдётся время для нас. Вчера был дождь, а сегодня всё белым-бело, будто в какой-то момент настала зима. И медленно наступает вечер со спокойными разговорами об успехе и с просмотром фильмов в объятиях. Некуда торопиться. Только осень торопится. Начало осени быстро сменилось безликим ноябрём. Следующий день начинается бодрее, но он больше похож на то, что ты разбираешь вещи и пытаешься привести квартиру в порядок, привести себя в порядок и пытаясь анализировать всё трезвее. Улыбки становятся живее и искреннее, чем были, когда ты приехал. И снова наступает вечер, снова наступает ночь. Пятница уже возвращает всё в привычное русло. Я встаю намного раньше тебя, что было совсем неудивительно. Я часто просыпаюсь рано, ты же любишь лежать до полудня, даже невзирая на мои возмущения. За занавесками всё снова было серым. Серые улицы, серые люди, всё ещё разбавленные багряными деревьями. Правда, листьев становится всё меньше, а вот таких дней — больше. Небо чаще покрыто тёмными тучами, предвещающими холодный ливень. Люди быстро бегут от этого, попадая в огромные лужи, оставшиеся с прошлого дождя. Старая толстовка вместо пижамной футболки, но мягкие штаны остаются на мне — они всё-таки удобнее джинсов, да и желания наряжаться у меня нет. Я тихо покидаю спальню, кинув на тебя короткий взгляд и улыбнувшись так, будто ты можешь увидеть. Дверь тихо закрывается, а я иду в гостиную неспешными шагами. Как кот ступает подушечками лап, прыгает на спинку дивана, гордо подняв голову и прикрыв глаза — чувствует себя величественным. «Всё ли между нами серьёзно? Точно да», — проносится мысль, заставляя меня улыбаться. В принципе, даже год не прошёл с того момента, когда мы признали то, что наши отношения давно перешли рубеж дружеских. Но у меня измерение доверия и каких-либо чувств не измеряется годами и месяцами. Это так, обыкновенная галочка для некоторых людей. Пункт о том, что короткие отношения не могут быть серьёзными. На самом деле, даже то, что продлилось только три недели, может быть самым серьёзным, что было у кого-то в жизни. Время — не то, чем можно измерить любовь. Только не все это понимают. Но если подумать, то эти пару лет дружбы и отношений с тобой стали самыми безумными в моей жизни. Два психопата нашли друг друга в необыкновенном месте. И, кажется, мы знакомы уже так давно, что сложно представить. Меня посещали некоторые мысли в последнее время, и я понимаю, что даже не против этих мыслей. А раньше считал бы их самыми абсурдными в своём существовании. Раньше я бы думал, что нельзя торопить события. И правда, торопить их нельзя, но на самом деле я не чувствую, что тороплю их. Всё идёт своим чередом, может, чуть быстрее, чем я когда-то мог себе представить, но опять же. Юность — то, что дано нам для безумия и принятия себя. Она дана нам для своих ошибок, для своих отчаянных решений. Это начало собственной независимости от кого-либо. Но мне всё-таки хотелось посоветоваться с кем-то. К счастью, Джон находился в городе, поэтому я в любой момент мог позвать его в гости. Хотя я сомневаюсь, что это именно та ситуация, когда можно спокойно посидеть на диване, смотря какие-то комедии. Обстановка должна быть другая. Кофейня рядом с колледжем подойдёт по всем параметрам. Посидеть в спокойном месте со стаканчиком кофе, одновременно наблюдая за людьми на улице и обсуждая то, что просто нуждается в мнении со стороны — неплохая идея. Я кручу телефон в руках перед тем, как разблокировать его и придумать текст сообщения. Задумчиво хмыкнув и улыбнувшись, я всё-таки начал нажимать на буквы, появившиеся на сенсоре. «Старбакс возле Вест-Винсента. Сегодня. Нужно кое-что обсудить», — сообщение отправлено. По сути, мне было всё равно, спал ли он, потому что уже было девять утра. Что-то вроде будильника в виде сообщений. Джон бы всё равно не делал ничего до часа дня, а только лежал бы, смотря видео о котах или пересматривая серию «Теории большого взрыва». Хоть раньше я и считал, что он не подозревает о существовании Тамблера, сейчас же я понимаю, что он увлекается сериалами, музыкой и социальными сетями похлеще, чем кто-либо другой. Даже профессия его говорит об этом. Телефон пропадает в диванных подушках, а я быстро поднимаюсь и пытаюсь привести себя в порядок. Наспех умываюсь, точно в таком же темпе натягиваю на себя джинсы. Только на укладку волос трачу какое-то время, каждую минуту убеждаясь, что всё выглядит красиво, и каждая прядь находится на своём месте, а не выпадает совсем непослушно. И я снова выхожу в гостиную. Быстро нахожу телефон и не могу сдержать улыбку, понимая, что Джон написал мне ответ. «Понял. Уже собираюсь. Если что, напишу». Как-то Джон всё-таки изменился после колледжа. Стал радостнее, что ли. Одновременно радостен, одновременно ответственный, чего я когда-то от него мог и не ожидать, видя то, как он с каждым разом врёт всем о чём угодно. Остаётся только предупредить тебя о том, что я ушёл. Какого-то волнения вызывать совершенно не хотелось, поэтому я, подойдя к столу, начал искать там цветной лист бумаги, чтобы быть уверенным в том, что его легко заметить. Когда поиски всё же обвенчались успехом, я быстро написал что-то из разряда «скоро буду». Листок остаётся на столе вместе с ручкой. По сути, первое дело, за которое ты принимаешься после окончательного просыпания — работа, поэтому я и вовсе не удивлюсь, если ты заметишь эту записку сразу. Посматриваю на часы, которые тикают, вовсе не спеша, а позже быстро натягиваю на себя пальто и ботинки. На улице опять дождь. Люди, наверняка, снова начинают прятаться. Сначала капли падают медленно, будто сами этого не желают, будто уже устали от этого. Но позже всё-таки дождь начинает идти стеной. Небо, кажется, отчего-то плачет. Оттого ли, что видит, как всё тускнеет и каменеет? Пожимаю плечами, отвечая на вопрос в своей голове. Когда в городе всё сереет, в моём мире, спрятанном где-то внутри, всё наоборот обретает новые краски и оттенки, ещё никогда не виданные людьми. И никогда не будут увиденными. Эти краски — что-то личное и сокровенное. У всего есть свои цвета, да и у мыслей тоже. Только мысли никто кроме самого себя не увидит, поэтому и эти краски остаются моими. — Придётся брать зонтик, — бормочу я, слыша громкий стук капель об крыши. Ноябрь оставляет все краски осени где-то позади, оставляя серый цвет. Как предупреждение о скорой зиме. О неизбежном холоде. Капля за каплей стучат. Зонтик с крючка попадает в мои руки, а я начинаю стряхивать с себя невидимые пылинки. Два оборота ключа в замочной скважине, и дверь отмыкается — виден коридор с лифтом и ступеньками. Нажав на кнопку, я начинаю терпеливо ждать, периодически посматривая куда-то в сторону. Двери лифта открываются с приглушённым грохотом, и я беспечно захожу в небольшую «коробку». И снова кнопки, и снова жду. Снова двери открываются. Только теперь я уже выхожу из лифта, а позже и вовсе покидаю квартирный дом, оставшись один на один с улицей, дождём и серостью людей. Немного постояв под навесом, я всё-таки открыл зонтик и начал идти, видя спокойные улицы. А листья уже опали, они лежат под ногами, распадаются от тяжести воды. Осторожно обхожу лужи стороной, сливаюсь с толпой через пять минут такой ходьбы. Все с зонтиками, все в тяжёлых пальто. Внимание привлекает только пара подростков, которые идут, оживлённо обсуждая что-то. И я понимаю, что каждому нужен кто-то, кто может даже в дождь заставить смеяться. Нет, не в дождь, что на улице, а в дождь, который стучит где-то внутри каждого иногда. Дождь и гроза, ветер, срывающийся в бури — всё это нужно усмирять. Только никто не может усмирить это самостоятельно. Каждому нужен кто-то. Быть одиноким — самое грустное, что может быть. Даже у монстра есть кто-то, даже у тех, кто кажется всем плохим. Я улыбнулся, даже не задумываясь об этом. Радость может подкрасться совершенно незаметно и по совсем крошечным причинам. Улички сменяются большой площадью, затем снова возвращаются ― привычная уже смена обстановки. Дождь становится ещё сильнее. Иду в ускоренном темпе, понимая то, что не хочу заставлять ждать. Заворачиваю в ту уличку, знакомую мне. Иногда кажется, что не я знаю места, а места знают меня. Потому что все знакомые улочки встречают каким-то семейной домашностью, а не пугающим осознанием того, что я не знаю, куда мне нужно идти в принципе. Тихая музыка, оранжевый свет и окна до потолка ― становится понятно, что я пришёл к нужному месту. Людей внутри больше, чем обычно, но это обыкновенное стечение обстоятельств в виде непрекращающегося ливня, срывающего с ног ветра и оцепеняющего холода, способного играться с косточками и чувствовать неприятную щекотку. Зонтик с щелчком закрывается, когда я прячусь под навес. Вода стряхивается, разлетается в стороны, немного попадает на меня, и я чувствую лёгкий холодок на руках вместе с этими каплями. Постояв немного, я неопределённо кивнул и зашёл в спокойную кофейню. Джона здесь всё ещё не было видно, поэтому сначала я пошёл покупать себе кофе для того, чтобы согреться. И понимаю, что лица совершенно не меняются. Работает здесь всё тот же парень, желающий мне удачи перед экзаменом и говорящим мне что-то о тебе. Он снова улыбается, видя меня, быстро даёт мне в руки картонный стаканчик, и я теперь молчаливо ищу пустой уголок здесь. Любимый столик в кофейне в такое время, именно рядом с окном, за которым можно спокойно увидеть тот ливень, не было занято. Будто всё в последнее время настроено на удачу для меня. А я и не против. Быстро опускаюсь в плетённое кресло, ставлю стаканчик на стол и достаю телефон из кармана. «Я подхожу», — сообщение получено. Я никогда не мог подумать, что буду настолько рад приходу Джона. Небольшая радость — возможно, но никак не предвкушение встречи и какой-то восторг. Мне просто хочется поделиться с ним кое-чем. И Джон действительно не обманул: я увидел его в окне Старбакса, быстро бегущего по улице. Смех подавить мне не удалось, потому что мысль о том, что он считает, что что-то серьёзное произошло, завоевала мой здравый рассудок. Хотя, можно сказать, это было по-своему серьёзно. Теперь-то нужно сформулировать мысль за несколько секунд до... А уже времени и не остаётся: колокольчики над дверью звенят, дверь хлопает, Джон заходит в здание и стоит немного — ищет меня, похоже. Я махаю ему рукой, показывая своё местонахождение, и он кивает, приближаясь ко мне. — Серьёзный разговор? — спрашивает Джон с внезапной бодростью. — Ну, не то чтобы настолько серьёзный для тебя, но для меня — да. Парень садится на кресло напротив меня и заинтересованно смотрит, пытаясь найти что-то в моём взгляде. Какая-то забавная усмешка появляется на его лице. — Это связано с Троем? — Всё ли должно быть связанным с ним? — говорю я, закатывая глаза. — Но ты прав, да. — Твой взгляд тебя выдаёт. — Неужели настолько? — Даже не представляешь, — смеётся он. — Так о чём ты хотел сказать? Я неопределённо хмыкаю и рефлекторно поправляю причёску. — Дай мне минуту. — Хоть десять. За это время я могу пойти купить кофе. — Чего сидишь тогда? — саркастично спрашиваю. — Иди. Тот и не ждёт, уходит сразу, оставляя меня одного в попытках распутать запутанный клубок мыслей, разворошить какой-то улей в голове, чтобы заставить себя соображать хотя бы что-то. Всё нужно разложить по полочкам, нужно придумать правильную формулировку, чтобы Смит понял меня правильно. И у меня это получается. Но пока что это остаётся в пределах моей головы. Джон неторопливо идёт, уже начиная пить кофе из стаканчика, а я просто барабаню пальцами по деревянному столику, смотря в окно. Безликий ноябрь, дождливая осень в принципе. Но нет никакой меланхолии. Когда шум шагов был запредельно близким, а потом и появился звук отодвигающегося кресла, я до конца осознал, что Смит уже окончательно вернулся и, наверное, хочет узнать, ради чего я вытащил его осенним утром, которое отнюдь не было тёплым. — Ну?.. — нетерпеливо проронил Джон, на лице которого появилась странная улыбка. Я делаю глоток кофе, внимательно смотрю на своего товарища и прижмуриваю глаза. — Ты спрашивал, всё ли у нас с Троем серьёзно, правильно? — Ага, — он пожимает плечами. — Ну, мы с ним очень безумные на самом деле, да и не сказать, что мы «типичная парочка». — К чему это? — Не перебивай, — я закатываю глаза и перевожу дух. — Трой однажды сказал что-то похожее на то, что он готов выйти замуж прямо сейчас. — Господи, нет, — воскликнул Джон. — Точнее... Чёрт, да. Если я правильно понимаю то, что ты хочешь сделать, то да, это замечательная идея, Тайлер! Тройлер станет официальной парой? — Ты придумал название нашему пейрингу? — засмеялся я. — Уже давно. Джон невинно пожал плечами, якобы объясняясь, а я только махнул рукой и улыбнулся. — Но всё не так просто, как кажется. Я же сказал, что мы вообще не типичная парочка, — мягко произнёс я, делая небольшую паузу после каждого слова, анализируя построение предложений. — И что это значит? Никаких колец? — Правильно. Я сделал глубокий вдох и ещё несколько глотков своего имбирного латте. — Я хочу нарисовать портрет. — Так что же тебе мешает? — Ничего, в принципе. Но что ты думаешь? — Хорошая идея, я же сказал, — закатил глаза Джон. — Помнишь, что я говорил насчёт вашей свадьбы? — Да, ты определённо будешь шафером, — тихий смешок. — Сейчас будет сопливо, но я чувствую себя каким-то гордым родителем. Я же наблюдал за вашими отношениями с самого начала. Я самый первый, кто узнал о вашем знакомстве. И наверняка первый человек, узнавший о твоём желании сделать ему предложение. Чёрт возьми, несмотря на то, что вы встречаетесь примерно год, мне кажется, что ваша история будет длиться несколько вечностей. — Я не верю в вечность. — Ты понял, о чём я, — вздохнул Смит. — Время идёт быстро. Вроде же только первый курс недавно был. Вроде вчера был тот экзамен. — Заткни-и-ись, — протянул я. — Иначе разрыдаюсь. — Не-а, не смей. Джон засмеялся, засмеялся и я. Мы снова сидели, обсуждая фильмы и всякую ерунду, а позже затихали. Кажется, затихало всё. Но не дождь на улице. Прошло часа два или три, совершенно не позволяя это заметить, но Смит посмотрел на время на своём телефоне. — Мне кажется, что уже пора расходиться. Тебе предстоит важная работа в ближайшее время. И нет, я не об издательстве. Хотя и об этом тоже. — Ох, чёрт, я как-то даже переживаю. — Всё нормально будет. Рисуй. Следуй мечте... Это же ты так говорил? — сказал Джон, поднимаясь с кресла и уходя. А я следую мечте. И нахожу в этой мечте свои звёзды. Медленно нахожу даже себя.

***

Ты сидел за рабочим столом, опять исписывая все блокноты текстами песен, но увидев меня, улыбнулся той самой улыбкой. — Почему тебе нужно было так срочно уйти? — Я гулял, — смеюсь. — Джон же в городе, мы прошлись и посидели в Старбаксе. Говорил, что хотел бы тебя увидеть. — Так пригласи его, — пожимаешь плечами и смотришь на меня. — Я тоже давно его не видел, будет интересно узнать, как дела у него. — Не сегодня. Может, завтра! — громко говорю я. — Да, завтра. В воскресенье я буду готовиться к работе или что-то в этом роде. Ты громко смеёшься, но потом снова увлечённо смотришь на свои тексты и периодически напеваешь что-то. Всё так по-домашнему. А зима близится. — Слушай, мы же поедем на Рождество в Мичиган? — А почему бы и нет? Твоя мама будет рада увидеть нас, — отвечаешь ты. — Да и мне там нравится. — Замечательно. Я ушёл в сторону дивана, захватив с собой скетчбук. И я уже знаю, что там будет. Нет, не портрет. Да и в принципе не имеющего отношения с рисунками. Я напишу на последней странице историю. Да и поехать в Джексон было частью плана, потому что с этим местом было много чего связано. Место для размышлений или прочего. Именно мой городок создал многие воспоминания для нас. Именно в этом городке я смогу написать «письмо» в скетчбуке для тебя. Именно тогда ты узнаешь о портрете, который я тебе нарисую. И ты всё-таки увидишь этот блокнот. Теперь уже не «возможно».

***

Время идёт. Вот что я понял, когда выглядывал в окно на своей работе и видел медленно падающий снег. Зима наступает. Прощайте дожди, здравствуйте уникальные снежинки. Первой книгой, к которой я должен был рисовать иллюстрации по всей иронии судьбы стал «Грозовой перевал», который я читал давно. Мрачные, загадочные картинки появлялись на страницах, как обыкновенная клякса туши. Да и атмосфера в книге была точно такой же — одно чёрное пятно, из которого невозможно вытянуть что-то тёплое и светлое. Страсть вперемешку с темнотой и самыми плохими, но самыми настоящими качествами людей, которые невозможно отрицать. Скорее всего именно поэтому эта книга подвергается такой критике со стороны всех читателей — здесь нет ничего идеального, как привыкли видеть в литературе и фильмах, здесь всё как на самом деле. Удачи сменяются неудачами, а люди, которым раньше доверял, безотговорочно предают и сдают перед кем-то. Вот это та реальность, которая преследует нас. И мы не хотим видеть её, поэтому и критикуем все намёки на реализм где-либо. Потому что хотим верить в лучшее. Хотим верить в хорошую жизнь. И я тоже хочу верить в хорошую жизнь. Тоже хочу лишиться здравого понимания некоторых вещей, хочу быть «безумцем», как общепринято в мире. Я и уже являюсь. Вижу то, что хочу видеть, а не то, что чаще всего стоит видеть. Когда первый экземпляр книги изготовлен, я зачарованно смотрю на него, понимая, что внёс в него свою лепту. Не по надписи «Иллюстратор: М. Окли», а по тому, что я вижу свои картинки. Вижу свой характер. Вижу свои чувства и эмоции после прочтения в каждой иллюстрации. Разве это не прекрасно? — Отличная работа! — говорит мистер Грэхэм на каком-то совещании у круглого стола. — Вы замечательно поработали над этой книгой, скоро они уже будут в тираже продаваться в магазинах, ну а первые версии хотелось бы отдать людям, работающим над этой повестью. Несколько имён, недолгие аплодисменты им и вручение книг. После говорят и моё имя, заставляя улыбнуться и даже взбодриться. Когда я подхожу к своему боссу, он только тихо говорит мне: — Ты видишь красоту даже в самом печальном. Ты видишь красоту в реальности, а не в иллюзиях. Вот, что делает твои рисунки до невозможности прекрасными. И, если я понимаю, ты знаком с этой историей? — книга попадает мне в руки, а я только хмыкаю. — Уже давно. И иронично получилось. Узнал я об этой истории, когда переворачивалась страница моей жизни. Нарисовал иллюстрации, когда меняется ещё одна. — Вся жизнь иронична. Она относится к нам с какой-то издёвкой на самом деле, а теперь иди на место. Я киваю и сажусь на мягкий стул, с восторгом рассматривая тёмную обложку «Грозового перевала». Книги, изменившей моё сознание. Повести, позволяющей увидеть реальных людей, настоящие чувства и то, что мы всегда скрываем для себя — реальность, заставляющую кровь стынуть в жилах. Мистер Грэхэм отпустил нас с работы после обсуждения удачности этого полугодия: продажи классики возросли, спрос в этих книгах увеличился в разы. Долгожданный зимний отпуск начинается. Попрощавшись со всеми коллегами, я быстро вышел на улицу, начиная морщиться, когда мне на нос попадали снежинки и сразу же таяли. Немного вздрагиваю от холода и смеюсь, когда вижу белый пар, появляющийся от дыхания. Драконы дышат огнём, а люди дышат холодом зимой. Руки спрятаны в карманы, а шарф снова натянут на нос. Иду привычными для себя улицами, дохожу до привычного дома, который, кажется, никогда не сможет надоесть. Да и дом, это не здание, где живёшь. Дом — это место, где по сути остаётся частичка души со своими историями и воспоминаниями. Дом — это место, где ждут, и куда хочется возвращаться. А меня тут всегда ждёшь ты. И мне всегда хочется возвращаться сюда. Ты дружелюбно встречаешь меня в квартире, делаешь горячий кофе и начинаешь задавать вопросы о том, как прошёл мой день. Я же рассказываю обо всём. — Это получается, что послезавтра мы едем в Джексон? — спрашиваешь ты, смотря на меня. — Да, — я пожимаю плечами. — Нужно бы собираться уже завтра. Хотя я соберусь сегодня, завтра хочу порисовать. — Хорошо, — спокойно говоришь ты. — Но я в душ и ложусь спать уже, не смей засиживаться! Я закатываю глаза и тихо смеюсь, целуя тебя в кончик носа. — Считай это вечерним поцелуем. — О, извини, но я сегодня не спою. — Завтра компенсируешь, — снова рассмеялся я. — Иди уже. И ты встаёшь с дивана, исчезая за дверью ванной и оставляя меня в одиночестве. Я посидел совсем немного, а потом подорвался, чтобы собрать все вещи в чемодан. Какие-то рождественские свитеры, несколько джинсов и рубашек, да и различные вещи в принципе быстро пропадают из комода, а сам чемодан потом застёгивается и остаётся в углу комнаты верно ждать послезавтрашнего дня.

***

Ночью же я могу подготовиться к рисованию. Когда я говорю «подготовиться», я имею в виду «начать рисовать». Звёзды сегодня сияют ярко, точно так же, как и упавший снег. Полумесяц иногда скрывается за плотными тучами, оставляя видеть только маленькие точки на небе, но позже луна возвращается, околдовывая улицы какой-то мрачной, но такой манящей магией. И колдует меня с каждым днём всё сильнее. Я ставлю мольберт буквально возле окна, чтобы у меня была возможность любоваться тем, что происходит снаружи, а после вытаскиваю чистый акварельный лист из-под стола. Всё же, не зря я его купил. Быстро закрепляю его на мольберте и снова ухожу. В этот раз за акварелью. Акварель в последнее время стала моей лучшей подругой. Точно так же, как и уже давно износившиеся кисти, которые уже давным-давно пора заменить. Но я привязываюсь к вещам. Можно сказать, что это одно из плохих качеств, заставляющих меня хранить хлам. В Джексоне всё ещё хранятся мои школьные тетради, мои первые карандаши — я отношусь к ним с бережностью. Что-то вроде не предавать вещи, изменившие мой мир? То есть, любая вещь хранит в себе историю, поэтому она всегда будет находиться у меня, пусть будет и пылиться в ящике на чердаке — я не могу её выбросить. Выбросить часть своей жизни невозможно, а если выбросить или сжечь то, что когда-то приносило радость, то я буду чувствовать щиплющее чувство вины. Да и по сути, для кого-то это хлам, а для меня вечные воспоминания, из которых соткана моя жизнь, как из ниток вышивка. Старый гранённый стакан находится в кухонном шкафчике, с тихим стуком ставится на столешницу, пока я кручу вентиль крана и слышу поток воды. Немного вздрагиваю от внезапного холода, после же хватаю стакан и жду, пока вода наполнит его. Некоторые капли остаются на стенках стакана снаружи, немного воды расплёскивается, когда я несу её к мольберту ― по привычке стираю её ногами неловким движениям, впредь стараясь воду не расплёскивать. Кисточки точно так же появляются передо мной, я немного играю с жёсткими волосинками в них и кладу их на небольшую подставку, оставляя в руке только одну. Тщательно продумываю всё до мелочей. «Верни краски моему небу», ― как ты спел в своей Happy Little Pill. А какого цвета твоё небо, Трой Сиван Меллет? Пламенно-оранжевого, сжигающего всё на своём пути, или же нежно-розового, когда звёзды медленно пропадают с неба. Или же, как у меня, тёмно-синего с разными оттенками и белыми, очень холодными точками, называющимися звёздами? Или же всё сразу? Мягко-голубые цвета на небе сверху, почти незаметная луна, но розовые облака поближе к низу горизонта, но в самом низу тонкая и строгая линия красного цвета, провожающая день. Ты говорил, что любишь закаты. Поэтому могу ли я считать, что это цвет твоего неба? Кисточка сначала слегка тонет в воде, но потом возвращается наружу. Постукивание по стеклу. Кисточка обретает цвет на своём кончике. Небрежными движениями я окрашиваю всё голубым для начала. Будто второпях, но в то же время следя за тем, чтобы лист местами подсыхал. Суть в том, что иногда краска стекала по листу вниз, оставляя капли и пятна. И это то, что мне несомненно нравилось. Краска медленно высыхает. Кисточка снова попадает в воду, добавляя ей других оттенков. Небо медленно становится не розовым, а светло-сиреневым. К нему хочется прикоснуться. Такое близкое, такое далёкое. Кисточка попадает в тёмно-синий цвет. На высоте появляется то, что чем-то напоминает горизонт прямо сейчас. Синее небо, бело-голубые звёзды. Краска снова стекает вниз. И снова медленно высыхает. Оттенки в воде мутнеют, несколько раз стакан с водой приходится менять. Ночь становится ещё холоднее, я делаю какие-то покашливания то ли от этого, то ли умудрившись простудиться из-за чего-то. Важно ли это по сути? Посмотрев на свои руки, я понимаю, что краска попала и на них. Тусклая, почти не заметная, но она всё же есть. И она засохла уже. Есть ли цвет у людей? Я не знаю. Но мои руки принимают голубоватый оттенок, местами смешанный с сиреневым. А это только небо. Небо в моих ладонях. Небо на холсте. И небо в воде. Всё высохло окончательно, теперь уже можно приступить к рисованию непосредственно портрета. Осторожными мазками тонких кистей появляешься ты, в каком-то изящном, немного непривычном для тебя костюме. Просто вырисовываешься из моего воображения. Какой-то необычный контраст со светлыми цветами неба и с цветом тебя, медленно растворяющемся в этих облаках. Руки бледные и кажутся холодными, в руках горячие звёзды. Кажется, что на рисунке глаза почти и не заметны, прикрываются полностью тёмными, сильно запутавшимися отчего-то кудрями. А кожа фарфоровая. Почти белая, как скатерть. Чарующе-мрачно, кажется бы. Холодно и тепло одновременно. В мире одни противоречия, ведь так? Но я пытаюсь вернуть красок твоему небу. Ещё раз макаю кисть в воду, а после ― в белую краску, поражаясь небольшой, возможно, глупой идее. Теперь на твоём чёрном костюме тоже появляются звёзды. Теперь краски вернулись твоему небу. Белая краска теряется в прозрачной воде, теперь снова противоречия ― краска уже чёрная. Она только для надписи. Нет, не какая-то фраза вроде «Выйдешь за меня?». Мы ― не такая типичная парочка. «Поделишься со мной звёздами и небом?» ― вот, что я пишу в уголке. Небольшое послание, которое позже и объясню. Теперь я оставляю это высыхать. И отворачиваюсь, будто боясь быть зачарованным. А руки всё продолжают быть в красках. Остаётся немного.

***

Несколько дней в Джексоне прошли незаметно. Джеки удивлялась тому, насколько мы поменялись за год, расспрашивала о наших успехах и показала то, что она купила всё-таки книгу, иллюстратором которой стал я. В Джексоне снег только начинал идти, поэтому этой магией можно было насладиться вдоволь. Мягкий снег оставался на крышах, немного уже появилось на деревянных заборчиках, но сугробов ещё не было. ― Ночью должна быть метель, ― говорит Джеки между делом. ― Это получается, что на Рождество всё-таки будет снежно? ― я спрашиваю. ― Вполне. Кстати, где Трой? ― Он пошёл за подарками, мам, ― рассмеялся я. ― А нам нужно поговорить. Мама молчаливо кивнула и села ко мне на диван. ― Что-то произошло, дорогой? ― дружелюбно спросила Джеки. ― Ну, нет, не переживай. Что-то хорошее должно случиться на днях, и я считаю, что ты имеешь право знать. ― Теперь интригуешь! ― Ты сейчас скажешь, что я тороплюсь, но... Я хочу, чтобы Трой вышел за меня замуж. ― О Боже! ― захихикала мама. ― И, как я понимаю, ты хочешь сделать ему предложение на Рождество? ― Возможно, да. Но оно не совсем обычное будет. Я нарисовал ему портрет. Не кольцо будет, а портрет. ― Как всегда делаешь события особенными? ― Возможно. Я засмеялся. ― Тебе остаётся ждать рождественского чуда, Тай. ― Я и жду. Но мне нужно написать Трою небольшое послание. ― Оставить тебя одного? ― Я думаю, да, ― киваю. А мама пропадает из гостиной, как быстрая ракета. Не успел даже и заметить. Скетчбук и ручка попадают в мои руки, а я думаю о словах, которые хочу написать. Мысли сейчас не хотят подчиняться мне. Но в итоге что-то получается. «Привет, Трой! Помнишь, я говорил, что возможно дам посмотреть этот блокнот с рисунками? Похоже, этот момент наступил. И здесь, можно сказать, вся история нас. Маленькие зарисовки. Думаю, ты понимаешь, почему я не мог показать тебе это раньше. Но сейчас могу. Потому что наступил особенный момент наших жизней. И страница этого блокнота заканчивается. Не будет уже вшитых или вклеенных листов, я понял, что этому нужно закончиться. И это закончится именно на этом письме. Здесь то, что я чувствовал к тебе. Здесь действительно очень много тебя. Потому что, я могу сказать, что ты стал особенной частью моей жизни. И здесь нарисовано всё с момента нашего знакомства. Никакой портрет на холсте не сравнится с этими быстрыми зарисовками, спрятанными ото всех. Но теперь их можешь видеть ты. Цени это. Потому что я ценю. И верю в то, что не пожалею о своём выборе, Трой Сиван». Слова выписываются чёрной ручкой, иногда я нажимаю на неё, ставя запятые и точки, иногда навожу слова и прекращаю писать, перечитывая предложения. Это небольшое письмо тебе. И момент близок.

***

За два дня до Рождества мама вечно задавала мне вопросы, когда мы оставались наедине. Я терпеливо отвечал, хотя волнение немного возрастало. Точнее, волнение с хорошей стороны. Я ждал Рождества ещё сильнее, чем могло казаться. И вот, оно постучало в дверь, на которой висел хвойный венок. Точнее, постучала моя сестра, но именно это предвещало то, что сегодня уже рождественский вечер. Ну и, возможно, запах испечённого вишнёвого пирога и индейки, а ещё сияющие украшения по всему дому. Мы с тобой и с Коди пьём кофе, когда я смущённо поглядываю на тебя, а Джеки суетливо подаёт еду на стол. Мои ответы становятся размытыми, когда я начинаю тонуть в мыслях обо всём сразу, поэтому я предпочитаю немного помолчать, коротко отвечая на прямые вопросы ко мне и позволяя пообщаться вам с моей сестрой. ― Вы очень милые вместе, Трой. Как у тебя вообще получается терпеть этого идиота? ― она ткнула меня в бок, а я иронично согнулся пополам и рассмеялся. Позже засмеялись и все. ― Не такой уж он и идиот. Или гипнотизирует меня как-то. Я без понятия, ― ты пожимаешь плечами. ― Но это не отменяет того, что я его люблю и готов завтра пойти с ним под венец в дешёвом костюме, найденном где-то в шкафу для походов в театр или в прочие места. ― Оу, ― прикусила губу Коди. Наверняка, мама сказала ей всё, когда она приехала, а меня только засмущала ситуация. До вечера оставалось недолго. На улице уже темнело, значит, что время приближалось. Разговоры с Коди уже исчерпывали свои темы, да и мой отчим уже пришёл. Даже мама уже подходила к столу. И я нервно поглядываю по сторонам, иногда встречаясь с короткими кивками матери и поглядываниями в мою сторону. Обсудив всё с мамой вчера, будет момент, когда она заведёт тему об отношениях с моим отчимом, а я попрошу выйти на секунду. Мы придумали всё, словно это хитроумный план. Но так должно произойти. Когда я вернусь с портретом, мама должна будет попросить Коди проверить что-то в духовке, а отчим, по закону жанра, уйдёт читать свои юридические книги. Мама в этот ответственный момент скажет, что поможет моей сестре. Я прокручивал в голове все вероятности того, как план может пойти наперекосяк. Даже тогда, когда мама начала обсуждать счастливый брак с её нынешним мужем и подмигнула мне. ― Мне нужно выйти, вы не против? ― говорю я. Гул голосов поднимается, и я покидаю гостиную, поднимаясь наверх и заходя в комнату. Картина спрятана в мой чемодан, откуда я её и достаю, внимательно рассматриваю пару минут и всё-таки спускаюсь вниз. Родственники облегчили мне план тем, что ушли уже, не дожидаясь меня. ― Где все? ― я невинно спрашиваю, будто не подозревая ничего. ― Твоему отчиму позвонили, а у Коди и Джеки, похоже, что-то горит, и они ушли на кухню спасать очередное блюдо, ― произнёс ты, делая глоток вина. ― А что такое? ― Да нет, ничего. Но у меня есть кое-что важное. Я вздыхаю и подхожу к тебе, переводя дух уже в который раз за день. ― Я знаю, где они. Ну, можно сказать, это был маленький план, чтобы оставить нас наедине в важный момент. Буквально часа два назад ты сказал, что можешь пойти под венец со мной хоть завтра, Трой? ― засмеялся я. ― Да... ― Наверное, я ещё месяц назад воспринял одну такую фразу буквально. ― И что это значит? ― Ты не маленький, догадайся. Я кладу картину на диван. ― Присмотрись внимательно. ― «Поделишься звёздами и небом со мной»? ― Умеешь замечать детали, ― я улыбаюсь. ― Так что ты скажешь, поделишься, Трой? ― Поделюсь, определённо. И я готов пойти под венец с тобой хоть прямо сейчас. ― Иди к чёрту, не всё так быстро. Я смеюсь и беру тебя за руку. Этот вечер должен стать нашим. Вечер, когда портрет появился. Вечер, когда страница переворачивается. Мы тихо вышли на улицу, оставив все телефоны дома. У нас были мы и только мы. Неловкий смех из-за небольшого количества алкоголя, какие-то короткие разговоры. Темнота и пустота улиц помогает в такие моменты. Потому что я внезапно останавливаю тебя, протягиваю руку и прикасаюсь к твоей щеке. ― Ты довольно оригинален со своими портретами, ― между делом говоришь ты. ― Заткнись, ― я улыбаюсь и затыкаю тебя одним длинным поцелуем, снова благодаря эту красивую темноту. Проходят те «вечности», ты иногда кусаешь мои губы, периодически заставляя шипеть. Похоже, тебе придётся писать песню об укусах когда-то. Но я понимаю, что ещё один шаг сделан. И портрет нарисован.