нарисуй меня.

Troyeʼs POV Всё в Австралии было «очень» разнообразно, именно поэтому сейчас я сидел за столом, подбирая ноты и пытаясь держать осанку. Сказать кому-то о том, что прямо сейчас я пишу песни — ни в коем случае. Эта тема была для меня запретной на данный момент. Уверенность во мне всегда пошатывалась, поэтому я никогда не мог рассказать никому о своих новых начинаниях, даже если они были для меня самыми важными в жизни. Только родственникам иногда везло — они могли услышать то, как я играю, через тонкие стены нашего дома. Но не всегда. Когда я понимал, что кто-то слышит это, я просто прекращал играть на синтезаторе, прекращал сочинять в уме песню. Сейчас же дома было тихо: родители спят, Тайд снова уехал из города, а Сейдж, хоть и приехала недавно, осталась ночевать у своей подруги. Стил вообще в Мельбурне живёт. Как-то странно, что я, любящий спать до одиннадцати часов дня, сижу в пять утра, заглядывая в текст одной из песен, записанный в моём небольшом блокноте, где я записываю все слова, которые потом плавно превращаются в куплеты. — Этот голос, он съедает меня изнутри, — пропел я, а потом заметил, что пропустил слово. — Блядь. Ещё раз. Я делаю глубокий вдох, а потом снова начинаю петь: — Этот голос в моей голове, съедающий меня изнутри. Пытаюсь… Пытаясь? — я закатываю глаза, беру блокнот в руки. — Чёртов почерк. Всё. Начинаю с самого начала. Я снова провожу пальцами по клавишам своего музыкального инструмента, взамен получая противный звук. Это не красивый переход, как в фильмах, а просто какой-то режущий подбор нот. Как только я начинаю играть первые ноты, я слышу мелодию, доносящуюся из моего телефона, поэтому я раздражённо вздыхаю и откидываюсь на спинку неудобного стула. — Если это не ты, то я не знаю, что я сделаю человеку, который позвонить додумался, — я закатил глаза, всё-таки забирая телефон со стола, а потом сразу же смотря на имя звонящего. Всё-таки ты. Быстро принимаю звонок и радостно говорю: — Тайлер! Ты не отвечал, что заставляло задуматься и, возможно, даже немного волноваться. Либо детские издёвки, либо что-то в этом роде. — Тайлер?.. — переспросил я. — Нет, не Тайлер, — я услышал какой-то женский голос. — Джеки. Знаешь же? — Знаю. Стоп, что такое? Твоя мама звонит мне с твоего телефона, когда у меня пять утра, это как минимум странно. Но я не мог судить о том, что произошло. Понимал только, что уж точно не что-нибудь хорошее, а учитывая наш разговор, был совсем уверен в том, что нужно ожидать худшего. — Трой, Тайлер сейчас в палате интенсивной терапии. Истощение организма. Что вообще такое? — О. Боже. Мой, — я ответил одновременно расстроенно и взволнованно, даже не задумываясь о том, чтобы выделять слова паузами. Так получилось. — Он Вам ничего не сказал? — На «ты», Трой, — устало сказала Джеки. — Джеки, он тебе ничего не говорил? — я исправился. — Ничего. Я испытывал какое-то подобие злости на тебя. Говорил же сказать сразу, как только твоя мать придёт. Но… Ты сделал так, как посчитал нужным. Единственное, что крутилось у меня в голове — это мысль о том, насколько всё плохо, и просто надежды на то, что всё будет хорошо. — Чёрт… — сказал я. — Что с ним такое было? Нет, я знаю, что такое истощение организма, но он не рассказывал мне ни о чём. — Ты не заметила? Его усталость, нежелание выходить из комнаты. Ты с этим сталкивалась, не так ли? — Нет… Да, сталкивалась. Когда ему двенадцать было, — Джеки прервалась. — Я всё поняла, Господи. — Я волнуюсь. Что говорят врачи? — Ничего не говорят. Точнее, говорят, что не смертельно, разумеется, но если бы он не ел ещё пару недель, то ему пришлось бы лежать в больнице как минимум два месяца. Это всё тяжело. — Это и так понятно. — Но врачи говорят, что он будет лежать в таком состоянии три дня. Это самая меньшая мера. И если так будет, то его отпустят через полторы недели. Больно видеть, как твой сын лежит, по его телу проходятся разные проводки, некоторые из которых проходят через тонкую и буквально белую, как чистый лист бумаги, кожу. От этих описаний становилось больно, но я старался терпеть, только сжимая одну руку в кулак, а потом медленно разжимая. На самом деле, я волновался настолько, что был готов прилететь в любой момент. — Он издалека кажется бездыханным, а я даже из коридора слышу писк приборов. Не могло быть всё так плохо. Сколько он не ел? — Примерно… Сейчас уже десятое, да? Можно сказать полтора месяца. — Господи, — казалось, что она сейчас заплачет. — Оставайся сильной, Джеки. С ним всё будет хорошо, — вздохнул я, пытаясь поверить в собственные слова. Почти невозможно. — Хотелось бы прилететь сейчас в Америку. — Сиди дома, Трой. Даже и не думай приезжать. Я понимаю тебя, но уверена, что тебе будет очень больно видеть его таким. Ты единственный его друг, я думаю, что не просто так. — Может, в этих словах есть правда, — сказал я, немного пошатываясь на стуле. — Всё настолько плохо? — Ты же понимаешь, что да. — А почему Вы… я имел в виду, ты, Джеки, позвонила мне? — я осёкся. — Ты должен был это знать, потому что, как я сказала, ты очень важен для Тайлера. Я буду держать тебя в курсе всех событий. Ты будешь знать действительно первым. От этих слов стало как-то унылее, поэтому я просто думал о том, что бы мне делать, для того, чтобы не сорваться либо на крик, либо не начать истерику. — И знаешь, я понимаю, что ты переживаешь. Но… Тайлер этого по-любому бы не хотел. Он бы не говорил даже, терпел бы до последнего, чтобы не потревожить. — Даже за ту неделю, которую я его знал в мае, я это прекрасно понял, Джеки. — Удивительно, как ты много узнал о Тайлере за такой малый промежуток времени… Удивительно, что он вообще доверился. — Джеки, я тоже доверился ему. И до сих пор доверяю. Поэтому, чёрт подери, он уже через несколько дней обязан очнуться, а потом собрать остаток своих сил и начать делать что-то со своей жизнью. — Он сказал мне кое-что радостное, но я думаю, что тебе лучше будет узнать это от него самого, дорогой. И вообще, я должна была задать этот вопрос раньше, но… Который у тебя час? — Точно сказать? — я ответил, слегка ухмыляясь. Время не может быть важным в такие моменты, но Джеки, похоже, считала, что разбудила меня или что-то в этом роде. — Как можно точнее. Я посмотрел на телефонные часы, а потом снова поднёс его к уху и ответил: — Пять сорок девять. — Чёрт! — она как-то взволнованно рассмеялась. — Я тебя разбудила, да? — Нет, я очень рано просыпаюсь сейчас, не переживай. — Ну хоть что-то не заставляет так волноваться. — Джеки, ты сейчас в больнице? — Разумеется, я там. И уходить не буду сегодня. Я понимаю, что за ночь ничего не произойдёт, но всё же, я хочу быть рядом. Не могу его оставить, хоть и зрелище не самое приятное. Я внимательно слушал, запуская одну руку в волосы и прикрывая глаза, не в силах совладать с собой. — От мысли о том, что он находился в таком состоянии, что не ел буквально полтора месяца, становится не лучше. Тайлер ничего не говорил мне, только уходил от любых разговоров, а на все вопросы отвечал как-то коротко и размыто, мол: «Да, мам, всё в порядке». И я почему-то верила. — Все мы можем ошибаться, Джеки. — Но… Это слишком серьёзная ошибка, которая могла стоить большего, чем то, что сейчас. — Я сам узнал об этом только вчера. Точнее, не узнал бы, если бы не заметил на нём чертовски тёплый свитер. И это у меня было вчера, в Америке это было буквально утром. Господи, — я истерически засмеялся, почувствовав, как мысли проходят через меня, буквально оставляя огромные порезы. — Осознавать, что я бы мог не знать — чертовски трудно, Джеки. И я тебя понимаю. — Я готова буквально разрыдаться. Но для Тайлера я всегда была самым спокойным человеком. Он очень редко видел моё отчаяние. А сейчас я именно это и испытываю. — Я уже сказал, что тебе нужно оставаться сильной. Ради себя, ради Тайлера. Он тебя королевой Джеки называет, думаешь, просто так? — Определённо нет, он так называет меня с того момента, как ему тринадцать исполнилось. И я давно понимаю причину этого всего. Трой, а ещё я понимаю, что тебе не лучше всего сейчас. — Да, это так, — я вздохнул. — Но тут проходит врач, поэтому я должна закончить разговор. Дорогой, не переживай, всё с ним будет хорошо. — Это сложно, Джеки, но я постараюсь. Удачи. Джеки сбросила звонок, а я продолжил покачиваться на стуле, сомневаясь во всём, что сейчас происходит. Уверен, что это не чёртова шутка, но не уверен, что смогу не переживать. Я бы действительно прилетел, как только мог, но понимал, что лучше от этого не будет… Но, по крайней мере, я буду рядом. Но я не знаю. Сказать об этом родителям — лишиться спокойствия на несколько дней, так как будут вечно подходить ко мне со словами о том, что волноваться не стоит. Это вовсе не ободряет, как считают все. В таких моментах уж точно. Отец бы подходил со своими едкими шутками, которые часто заставляют меня скривиться от смешанных чувств, фальшиво смеяться, а потом пытаться отвлечься от очередного потока слов. Телефон буквально отлетел в сторону, а мне стало всё равно, побьётся ли он. Это не имеет значения. Сейчас ничего не имеет значения, кроме того, что произошло с тобой всего за несколько часов. Ничего не может быть важным, кроме этого и того сомнения, что заставляет меня почувствовать себя хуже. Пытаясь держаться, когда я общался с твоей мамой, сейчас это было невозможно, поэтому я просто позволил слезами катиться по моим щекам. На улице было чертовски холодно, а моё окно было открыто. Ветер заставлял почувствовать сильную дрожь, а плач действительно оглушал. Почему я нахожусь в таком отчаянии? У меня никогда не было друзей, поэтому такие чувства для меня новые. Я волнуюсь о твоём состоянии. Как забавно, что может произойти так быстро. Как печально, что сейчас нас разделяют океаны, часовые пояса и даже времена года. У меня холодная зима, а у тебя же жаркое лето. У меня пять утра, но у тебя сейчас поздняя ночь. Слёзы обжигали мои щёки. Ко всему этому присоединились мои мысли, заставляющие ночами не спать уже два года. Мне надоело сомневаться в том, кем являюсь на самом деле. И мне бы хотелось это знать. Когда ты рисуешь меня, я вижу себя со стороны. Может, тебе удастся помочь мне узнать меня? Нарисуй меня, чтобы я увидел, кем являюсь на самом деле. Рассвет окутывал город, звёзды пропадали, а серые облака появлялись, давая понимать о том, что погода сегодня будет отвратительной. Я вздохнул, продолжая слышать свист ветра, заставляющий деревья покачиваться из стороны сторону. Сейчас моё окно стучалась одна ветвь такого дерева, которое я фотографирую, когда на улице не пасмурно. Я пытаюсь скрыть от родителей то, что является частью мной. Об этом знает только Кайла. И, возможно, скоро узнаешь и ты. Успокоиться у меня так и не получилось, поэтому я просто подвинулся к синтезатору поближе, начиная играть и петь. Слишком эмоционально. Очередная песня, о которой не узнает мир. По крайней мере сейчас. Я молча перечитываю слова, заменяя их более подходящими и пою второй куплет: — Правда вырывается на свободу… — я делаю глубокий вдох и продолжаю: — Как дети, которые бегут по асфальту. Ещё один глоток воздуха, который за секунду стал буквально ощущаться в пустоте. Эти слова были сложными для меня сейчас. Одновременно невероятно сложные, одновременно до ужаса простые: — Пытаюсь успокоиться, запереть свой разум в клетку… И приглушить то, что вижу. Припев я писал очень долго, опираясь на все свои мысли и ассоциации, которые заставляли меня думать о той любви, которую почему-то все считают неправильной. С детства говорят, что не удастся попасть в небеса. Но зачем они тогда нужны, если не можешь любить и чувствовать? Слова крутятся в моей голове, а я в конце концов слышу, как по коридору ходят. Наверное, отец проснулся, чтобы пойти на работу. Значит, пора прекращать. Я медленно затихаю, снова закрываю глаза. И просто слушаю то, как ветви деревьев бьются в окно. И теряюсь в сомнениях.

***

Я лежал в кровати и смотрел в потолок, иногда отворачиваясь, чтобы смотреть на серое небо. Всё ещё думаю. Тихий стук в дверь даже не заставил меня подумать о том, чтобы подняться. — Что такое? — Сынок, иди завтракать, — громко сказала мать. — Блинчики с Нутеллой сегодня. — Сейчас спущусь, — ответил я, всё-таки поднимаясь с кровати. Шаги за стеной становились всё тише и тише, поэтому я вышел из комнаты, осмотрелся по сторонам, будто пытаясь увидеть что-то новое, а потом поплёлся вниз по ступенькам и заметил свою маму, ставящую тарелки с едой на стол и чашки кофе. Отец сидел, читая какую-то газету, поэтому я громко сказал: — Доброе утро всем! Папа кивнул, отставляя в сторону то, что читает, а мама просто улыбнулась, посмотрев на меня. Я всего лишь сел за стол, даже не натягивая фальшивую улыбку. — Что-то не так, Трой? — сказал папа, посмотрев на меня. — Да нет, всё в порядке, — я соврал. — Пап, мам, мне нужно улететь из Австралии буквально на один день. Мама села за стол, а я начал медленно есть блинчики и запивать их кофе. — Так срочно? — спросила она. — Да, кое-что, связанное с моей учёбой, — ещё одна ложь. — Но мне действительно нужно в Америку. Пожалуйста. — Я не против, а ты, Шон, что думаешь? — мама толкнула отца в бок, а тот всего лишь улыбнулся. — Трой, если тебе нужно туда поехать, то езжай. Только звони нам и только на один день, — сказал папа, кивая и улыбаясь. — Ты уже не пятилетний, но всё же, знать о том, как ты себя чувствуешь, нам нужно. — Спасибо большое, — я улыбнулся, быстро доедая свой завтрак, а потом вставая изо стола. — Я пойду собираться. Я на самом деле полечу в Америку, хоть Джеки и сказала мне оставаться дома. В любом случае, я чувствовал, что должен там быть.

***

Этот полёт будет долгим, сложным для меня, но я быстро собрал все свои вещи в небольшой рюкзак. Много не нужно было. Билеты я заказал в интернете. Туда и обратно. Один день и одна ночь, как обещал. Ветер на улице прекратился, а солнце слегка выглядывало, что заставляло хоть слегка улыбнуться, а потом оглядеть комнату. Всё же, я возьму свой блокнот с собой. Схватив его, я молча вышел из комнаты, попрощавшись с мамой. С отцом я попрощался утром, когда он уходил на работу. Остаётся только не сойти с ума.

***

Мне нужно было лететь на двух самолётах и я, можно сказать, неплохо это пережил, теперь стоя в ночном аэропорту Джексона, думая о всём. Здесь почти не было ветра, но летний холод действительно обволакивал меня, поэтому я просто натянул свитер посильнее. Взяв телефон в руки, я набрал твой номер, надеясь, что трубку возьмёт твоя мать. Примерно три часа ночи, а я звоню. Чёртов идиот. — Трой? — спокойно сказала она. — Тебя долго не было на связи! — Я в Джексоне, Джеки. — Где-где? — шокировано переспросила Джеки, явно удивляясь. — В городе, где ты живёшь. Мои родители разрешили мне уехать, я сказал, что еду якобы по учёбе на одни сутки. — Это был действительно необдуманный и отчаянный поступок, Трой. — Господи, я не мог иначе. Я могу остаться в отеле завтра до трёх ночи. — Нет уж. Этого ты точно делать не будешь, дорогой, — она засмеялась. — Останешься у нас. — Но сейчас я бы хотел подъехать в больницу. Джеки, ты сейчас там? — Да, меня уже впустили в его палату. И тебя, я думаю, тоже впустят. — Надеюсь, но в любом случае, я буду там. — За тобой заехать? — Я не знаю… — я осёкся, действительно сомневаясь, как ответить на такое любезное предложение. — Определённо за тобой заеду, — со всей теплотой в тоне ответила она, заставляя меня согреться даже в этом холоде, заставляющем дрожать. — Ты возле аэропорта? — Стою на улице, окружённый кромешной тьмой и абсолютной пустотой. Ни единой машины рядом со мной, ни единого человека. Все, кто только мог, спрятались в зале ожидания. Мне же нужен свежий воздух, — я рассмеялся. — Я думаю, меня будет не очень трудно узнать. Надеюсь. — Жди тогда. — До встречи, — я ответил, ухмыльнувшись, когда услышал гудки. Небольшой городок, погружённый во тьму. Какая-то пустота и волнение, которое буквально разливается по крови, что циркулирует по венам. Я потёр руки, пытаясь получить от этого какое-то тепло. Получалось не очень хорошо. Мне надоело чувство рюкзака на плечах, поэтому я быстро и поспешно его снял, взяв его в руки и отпустив его вниз. Мой взгляд остановился на звёздах. Это те мерцающие звёзды, о которых ты любишь говорить постоянно. И это та тьма, которую ты считаешь очень красивой. Одиночество, казалось бы, бьёт меня в спину, будто становится каким-то человеком, желающим твоей смерти, а я просто машинально оборачиваюсь, а потом с облегчением вздыхаю, не замечая никого. Или, может, не с облегчением. И я не жалею о том, что поехал сюда. Ни в коем случае. Я должен быть рядом, хочу быть рядом, несмотря на то, что это может причинить боль, заставить быть погребённым где-то в мыслях. Через некоторое время я вижу машину, медленно подъезжающую ко мне, и в душе понимаю, кто это такой. Хоть в этом я не усомнился. Но всё же, я не поспешил бежать к ней, а продолжил стоять, как окаменелый. Автомобиль остановился, а из него вышла женщина, которую я видел только чёрным силуэтом. — Трой! — прокричала она, встав возле своего транспорта и эмоционально размахивая руками. — Иди сюда! Всё-таки, мне удалось подбежать к Джеки. Даже быстрее, чем я думал. Вау, Трой, какие достижения. — Здравствуй, — сказал я, надевая рюкзак, а руки запустил в волосы. — Как он? — Не лучше, — Джеки вздохнула, а в её глазах, которые сейчас были видны, можно было прочесть печаль. — Ты очаровательный, Трой. — Не надо, — тихо сказал я. — Садишься на переднее рядом или на заднее? — На переднее, — я пожал плечами. — Тогда… — женщина улыбнулась, открыла мне дверь, а потом продолжила: — Садись. Именно это я и сделал. В три часа ночи сел в машину к человеку, которого не знаю. Но я уверен, что ничего плохого она мне не сделает. Джеки хорошая женщина, если верить твоим восхищённым рассказам. И если верить тому, как трепетно она к тебе относится. Через несколько секунд Джеки села за руль, завела машину и сказала мне: — Трой, это будет не самой простой вещью в твоей жизнью. Не волнуйся очень сильно. — Постараюсь, — я вздохнул, на некоторое время закрывая глаза. То ли от волнения, то ли от сильной усталости из-за перелёта. Не знаю. — Так или иначе, в любой момент я могу отвезти тебя к себе домой, а через день ты поедешь в Австралию. Я приму твоё решение. И ты действительно отличный друг, — продолжила она, а затем резко прервалась. Открыв глаза, я посмотрел в окно, за которым не видел почти ничего. Слишком темно и размыто. А потом обернулся, увидев пустую дорогу в лобовом стекле. И отражение Джеки, которая явно устала за сутки. И была взволнована. Когда я увидел неживые и белые огни огромного здания, я всё понял, поэтому просто сделал глубокий вдох и быстро выдохнул. — Так, вот мы и здесь. Точно уверен? — остановив машину, спросила у меня Джеки, посмотрев прямо в мои глаза. — Ощущение такое, что заплачешь сейчас. Успокойся. — Уверен. Она кивнула, расстегнув ремень безопасности, что сделал и я. Только вышел из машины я быстрее. Я дёргал браслеты на руке, но чувствовал, что сердце стучит медленнее и медленнее, будто пропуская удары. — Страшно, да? — спросила Джеки. — Идём. — Идём. Автоматические двери перед нами быстро распахнулись, а мы спокойно и молча прошли по полупустым коридорам, где сидели люди, испытывая волнение и страх. Больницы — место, в котором трудно находиться любому из нас. Тут в воздухе витает боль, неприятные ощущения, иногда и смерти. Печаль и испуг. Здесь никто бы не хотел быть. Я просто осматривался по сторонам, вдыхая запах медикаментов и нашатыря. Абсолютная чистота, которую нельзя нарушать. И звенящая тишина, ужасающая меня настолько, что хотелось сбежать. — Я спрошу у врача Тайлера, можно ли тебе зайти в палату, — тихо сказала она. — Сядь пока что. — Ладно, — я сел на диванчик, стоящий сзади меня, а рядом с собой поставил свой рюкзак. Джеки ушла, оставив меня в полном одиночестве, поэтому я просто слушал шаги людей, грохот двух лифтов. Свет здесь был неярким. Редко кто-то посещает своих родственников посреди ночи, поэтому в этом никто и не нуждался, оставляя коридор в лёгком полумраке, но не давая этому месту погрузиться во тьму полностью. Этот свет был тусклым, но всё так же белым, как и всё в больницах. Такое ощущение, что это была действительно зона абсолютной тишины, безлюдности и пустоты. Здесь не было никого. Я понимал, что ещё придётся немного пройтись, поэтому не расслаблялся и понимал, что даже в палате напротив есть кто-то, кому сейчас невероятно сложно. Услышав шаги, я осмотрелся вокруг и увидел, что Джеки идёт, надевая на себя белый халат и держа в руках ещё один. Когда она подошла, я спросил: — Ну что, можно? — В порядке исключения. Я объяснила ситуацию, врач вздохнул, но сказал, что хорошо. Надевай, — она дала мне халат, который я поспешно надел, не думая даже о том, как в нём выгляжу. — Господи, — сказал я. — Чёрт подери. — Как-то эти слова не сочетаются, я думаю, — она улыбнулась, а мы уже шли прямо по коридору. — Да, правда. Дойдя до коридора, где были небольшие палаты с огромными окнами для того, чтобы можно было увидеть человека, не заходя к нему и не тревожа, я понял, где мы находимся, поэтому просто закрыл лицо руками, постарался хоть немного успокоиться и продолжил идти, пока Джеки не остановилась. — Он не будет тебя слышать. И не запомнит об этом, пойми, — сказала она. — Но в любом случае, ты пойдёшь один. Ты можешь просто сказать что-то, просто… Просто я предупредила сразу, чтобы не было никаких непонятных ситуаций потом. И можешь оставить какую-то записку, я убирать её не буду. Её-то он прочесть сможет потом. — Я всё это понимаю, — ответил я, слегка вздрагивая от понимания того, что сейчас будет. — Я даже в окно смотреть не буду. Ты готов? Я подумал, вздохнул и в итоге почти спокойно произнёс одно слово: — Готов. Джеки открыла передо мной дверь и сказала: — Всё будет хорошо, Трой. Я молча прошёл, видя небольшие мониторы, показывающие твоё состояние на данный момент. Едва слышный пульс, слабое сердцебиение. А проводки пронизывают твоё тело. Твои глаза закрыты, а светло-сиреневые волосы неаккуратно раскинулись на белой подушке. Кожа белая, как у фарфоровой куклы, запястья тонкие, а сами руки невероятно костлявые. И даже по ним проходятся те проводки. Противный писк всех аппаратов, которые держат тебя хотя бы живым. Даже с ним можно смириться. А вот с болью, которую причиняет твой вид — нет. Сердце, кажется, сжимается, а все мысли медленно пропадают из головы. Окна закрыты с помощью жалюзи, а свет здесь был точно таким же тусклым, как и в коридорах. Я взял стул, стоящий рядом с дверью, принёс его поближе к больничной кровати и сел, буквально не дыша. Легко взял тебя за правую руку, а потом в полном отчаянии, буквально чувствуя, как глаза слезятся, начал говорить: — Тайлер, я понимаю, что ты не слышишь, не видишь и вообще не будешь помнить, но… Я был здесь. Я рядом. И всё будет хорошо. Плач был тихим, скорее от боли, накопившейся где-то глубоко в душе и от серости всего, что связано с происходящим в целости. — Я должен верить в свои же слова, поэтому я буду в них верить, — сказал я и вздохнул. — И я хочу, чтобы ты поскорее очнулся. Хочу, чтобы когда-нибудь мы снова бегали по каким-то набережным, красили тебе волосы в абсурдных футболках. Живи для себя, не теряйся. Не можешь для себя? Сделай это одолжение для меня и… Ты не увидишь свою мать в отчаянии, она будет продолжать оставаться для тебя королевой Джеки, соберёт всё своё самообладание, и когда ты очнёшься, она будет не с фальшивой радостью в глазах смотреть на тебя. Она и не напомнит о том, что было несколько дней назад, скажет, что это ничего. Но твоя мама очень уставшая, встревоженная и испуганная. Она винит во всём себя. Никто не должен винить в этом себя. И ты не должен. Ты не виноват в том, что тебе плохо. Просто… Не теряйся, пожалуйста. И не теряй часть себя, пытаясь подходить по каким-то стандартам. Я прошу. И я действительно соскучился по тебе. Я посмотрел на не двигающееся лицо, отчего стало ещё труднее. — Помнишь эти прекрасные портреты? Я бы хотел, чтобы ты нарисовал меня ещё раз. Потому что сейчас я потерян. Чертовски потерян, не знаю, что мне делать по сути. Но в любом случае, это то, в чём я не сомневался. Я приехал к тебе, потому что понимал, что хочу находиться рядом. Даже в моменты, когда твоя жизнь на волоске. Особенно в такие моменты. Я хочу знать о том, как ты себя чувствуешь. И чертовски больно понимать, что сейчас всё настолько плохо, что ты просто в длительном сне, а через капельницы получаешь лекарства и всё, что нужно, чтобы придерживать хотя бы такое состояние. Мне пришлось поразмыслить, чтобы сказать хоть что-нибудь ещё: — Я задумался, что было бы, если бы ты не следил за мной в кустах в мае. Не было бы безумной недели. Цитирования одного из произведений Джона Грина. Не было бы фотографий и скетчбука, который я, возможно, когда-нибудь увижу. И этих красивых метафор, которые я всё ещё запоминаю. Я бы не увидел звездопад, а, наверное, спал бы у себя в комнате. Мы бы не ездили по ночному городу со стаканчиками кофе на панели. О, мой май был бы не таким интересным. Пожалуйста, оставайся со мной, Тилли. И на мне сейчас тот свитер, который ты оставил мне. Я говорил ещё примерно час. В основном о мелочах, которые действительно изменили мою жизнь, но это был длинный разговор. В палату заглянула Джеки, тихо говоря: — Трой, уже пять утра, давай сейчас ты поедешь и выспишься, а уже перед твоим отъездом попрощаешься? — Ладно. — Я даю тебе минуту. Она закрыла дверь, а я слегка сжал совсем ослабленную руку. — Ночь сегодня звёздная, а на улице почти не ветрено. Очень красиво, тебе бы понравилось. Но я должен уйти сейчас. И я вернусь ещё. Я отпустил твою руку, а потом просто молча покинул комнату. В коридоре не слышно писк. А меня не покидают мысли об этих проводках, пронизывающих твоё обездвиженное тело. И да, я действительно хочу оставаться с тобой даже в таких моментах.

***

Проспал я целый день и целую ночь, а учитывая то, что до этого не спал сутки — это неудивительно. Джеки разбудила меня примерно в семь утра: — Едем к Тайлеру? — Едем, конечно, — ответил я, быстро подтягиваясь. — Спасибо за всё это. Я действительно ценю. — Ты друг моего сына. И я уже сказала, что хороший друг. Женщина вышла из комнаты, а я тем временем взял рюкзак с вещами, а потом пошёл в душ. Холодная вода, которую я даже не пытался переключить на тёплую. Сейчас она поможет мне не думать желании продолжить спать. Смыв с себя остатки усталости, я надел на себя всё то, что мне удалось выудить из рюкзака, а потом просто посмотрел в зеркало. Чёрная футболка была немного помятой, но в принципе, это не то, что должно волновать меня сейчас, поэтому, надев рюкзак на плечи, я просто вышел из комнаты и спустился по ступенькам. Фотографии на стенах были забавные, а здесь было уютно. Я сел за небольшой стол в гостиной, куда мне показала Джеки. — Трой, я разбудила тебя немного пораньше, чтобы ты позавтракал нормально. Тебе сутки лететь потом. — Это мило. Спасибо. — Поешь. Кофе или чай будешь? — Кофе, если можно, — я слегка покраснел, а потом улыбнулся. — Жди. И ешь. Сколько ложек сахара? — Две, — громко сказал я, когда заметил, что Джеки медленно покидает комнату и идёт на кухню. Я ещё несколько минут смеялся из-за американского завтрака в виде панкейков с кленовым сиропом, но потом попробовал их и не смог остановиться. Ел бы такое всегда, хоть бы и мучился от кариеса. Джеки принесла две чашки кофе, одну поставив на стол, а другую обернув руками. — Пей, у нас есть пять минут. Потом поедем, хорошо? — Да. А ещё очень вкусный завтрак, спасибо огромное. — Не за что, — она улыбнулась. — Ты выспался хоть? — Абсолютно, я готов горы свернуть, — я рассмеялся и начал быстро пить горячий кофе, смотря куда-то вдаль. Когда со всем этим было покончено, Джеки сказала: — Ну что ж, идём? — Да, пора бы, — спокойно ответил я, вставая изо стола и идя к выходу, а она пошла за мной.

***

Снова та же больница. Снова тот же белый свет и противный запах. Снова та же палата и едва живой ты. Я сел рядом, кладя свою руку на твою. Уже не сжимая, а просто кладя. — Я ненадолго приезжал, сейчас уже еду домой. Приехал, чтобы попрощаться. Пока, Тай. До скорого? — вопросительным тоном сказал я. — Нет, не до скорого, осень скоро уже. До встречи, так правильно будет. А хотя подожди, у меня есть кое-что. Я достал из рюкзака блокнот, вырвал оттуда лист и начал писать на нём чёрной ручкой: «Привет, Тилли. Я не знаю, когда ты это прочтёшь, но надеюсь, что действительно скоро. Надеюсь, что ты очнёшься. И да, я приезжал в Джексон на один день, чтобы увидеть тебя, чтобы быть рядом. Не буду врать, что спокойно это воспринял. Я был взволнован. И очень испугался, увидев твои закрытые глаза. Но я был здесь. То, что я говорил тогда, наверное, значения не имело, ты это прекрасно понимаешь и без каких-нибудь слов. Всё, что я хочу сказать, я скажу тебе лично. Либо в Скайпе, либо в каком-то чертовски длинном разговоре по телефону. Либо при встрече. Не вини себя ни в чём, пожалуйста. И не теряйся.

Скучаю по тебе, Трой».

Записку я положил на небольшую тумбочку со всеми надеждами, что никто её не тронет. И вот, в последний раз я посмотрел на твоё лицо и ушёл из палаты.

***

Прилетев обратно в Перт, я искренне благодарил Джеки за кофе и за возможность выспаться, потому что понимал, что не выдержал бы. Я был уставшим, поэтому придя домой, я молча поднялся по ступенькам и лёг спать, не видя никого рядом с собой. Всё же, я не жалею. И надеюсь, что ты очнёшься поскорее.

***

Прошло буквально два дня, а мне позвонила Джеки. Я надеялся, что ничего не стало хуже, поэтому просто отвлёкся от всех дел, принимая этот звонок. — Тайлер очнулся, — радостно сказала она. — Но тут он будет ещё две недели. — Это не самое худшее, что могло случиться. — Но он всё ещё очень слаб, Трой. Хотя сейчас я могу сказать, что всё будет хорошо. Выдохни. — Спасибо за то, что держишь меня в курсе. — Не за что. Я перезвоню тебе позже. — И за это спасибо, — сказал я, потом снова слушая гудки. И я выдыхаю, начиная чувствовать себя не так плохо, как эти четыре дня. Всё было чертовски сложным и запутанным, а сейчас становится хоть немного лучше, хоть проблем остаётся ещё много. И я сажусь за синтезатор, играя свою песню. Последние ноты, последние слова, в которых эмоций настолько много, что сносит крышу: — Правда вырывается на свободу, как слеза по щеке. Я думаю, что пора рассказать тебе. И родителям. Надеюсь, что они всё поймут.