нарисуй меня.

«Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь. Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь».

Июньские деньки плавно переходили в жаркие и сухие июльские, листы календарей во всех странах мира переворачивались, но мои мысли всё ещё теряются где-то у меня в голове, заставляя меня целыми днями лежать в кровати, даже не желая делать хоть что-нибудь. Потолок всё такой же белый, зеркала всё такие же отвратительные, весь мир продолжает казаться серым и пустым, а все здания были для меня картонными коробками. Всё, что могло приносить мне радость раньше, в моей жизни сейчас даже не появляется. Рядом с моей кроватью постоянно лежит скетчбук и простой карандаш, но сейчас мои попытки «рисования» ограничиваются только медленным перелистыванием страниц, спокойным рассматриванием всех деталей, а потом я нахожу пустую страницу, делаю один штрих и… И всё. Я не могу рисовать, а штрих после этого превращается в небольшие каракули первоклассника, лист немедленно вырывается из блокнота, а потом становится небольшим комом, который летит по всей комнате. А я продолжаю надеяться, что попаду в мусорную урну, но в итоге бумага летит через всю комнату, приземляясь либо на столе, либо где-то на полу, а потом медленно перекатываясь по этой поверхности и останавливаясь через несколько секунд. Взгляд слишком тупой. А я зол на себя, пытаюсь находить в себе недостатки, которые способен изменить, но потом понимаю, что на самом деле я слаб. Чертовски слаб, чтобы исправить свою жизнь. Вдох слишком неглубокий, его нельзя даже услышать. Возможность прислушаться к себе куда-то испаряется, так как я не слышу буквально ничего, будто на самом деле я уже давно умер, но… У меня всё ещё остаются какие-то признаки жизни? Как человек в коме. Только не знаю, у кого ситуация всё-таки хуже. Кажется, это сравнивать вообще нельзя. Нет, не кажется, это точно сравнивать нельзя. Злобная ухмылка делает из меня безумца. Из того Тайлера, которым я был всего-то месяц назад, не осталось почти ничего. Где мой заинтересованный взгляд, не пропадающий даже после суток без сна? Где тот Тайлер, которым я был? А готов ли я себя найти? Если я слаб для того, чтобы исправить себя, то, может, мне стоит именно найти себя? Хотя бы для начала. Непонимание опять путает меня, вместе с этой чёртовой и очень едкой усталостью, разъедающей меня изнутри, как самая сильная кислота. Синяки под глазами, некоторые шрамы, бледная кожа, растрёпанные волосы. Краска медленно смывается, а вот синяки под глазами я смыть не могу, к своему сожалению. Мне нужно хотя бы иметь вид нормального человека, чтобы никто ничего не подозревал. Очередная бумажка пропадает из моего вида, закатившись куда-то под шкаф, а я закатываю глаза и поправляю очки, садясь на кровать и неуверенно ставя ноги на пол. Заставляя себя не есть из-за своего вида, я перестал чувствовать себя нормально. Головокружения и помутнения в глазах стали уже нормальными, поэтому я всё ещё пытался скрываться где-то у себя в комнате. Не хочу, чтобы меня видела мать. Не хочу, чтобы меня видел мой отчим. А если из комнаты приходится выходить, то я надеваю мешковатую одежду, которая так или иначе придавала мне другой вид. Когда я услышал тихие шаги по ступенькам, я собрал все остатки своего самообладания, а потом просто встал на ноги, принимая слабость как должное, даже того не замечая. Быстро натянул на себя свитер, попавшийся мне под руку, открыл дверь в комнату, а потом снова сел на кровать, ожидая того, что кто-то зайдёт ко мне. Не зря. Через несколько секунд в дверном проёме уже стояла Джеки. — Тайлер, я на работу иду, — спокойно сказала она. — Не натвори ничего, пока меня не будет. — Ты ещё никогда не предупреждала о том, что идёшь на работу. Что это вообще такое? — я прижмурил глаза, а мама засмеялась. — Нет ничего странного или особенного в том, что я говорю своему двадцатитрёхлетнему сыну о том, чтобы он не творил ничего в моё отсутствие. Не переживу, если ты дом взорвёшь или сожжёшь. — Вот чёрт, именно это я и хотел сделать, — саркастически выплюнул я и слегка ухмыльнулся. — Ты просто редко просыпаешься до того, как я ухожу. — В этом ты права, — согласился я. Я действительно не просыпался в восемь утра этим летом, предпочитал лежать в кровати и видеть сны, чтобы не возвращаться в серые будни. — Ладно, всё, я пошла, — протараторила Джеки и быстро ушла, оставив меня в полном одиночестве. — И убери тут. От этой фразы я закатил глаза, понимая, что мама права, что нельзя находится в таком бардаке, но также осознавая, что просто не смогу сейчас привести в порядок даже маленькую часть этой и так небольшой комнаты. Я не поднялся, чтобы закрыть дверь, потому что даже на это сейчас сил почти не было, поэтому продолжил сидеть на кровати, думая о том, что делать сегодня. Несколько дней назад я узнал о том, что Мэнди Моррис ушла с поста преподавателя в художественном кружке, поэтому меня не раз посещали мысли позвонить директору школы. Мэнди помогала мне, может, и я смогу чем-то помочь молодым мечтателям и художникам. Может, я смогу стать тем человеком, способным скрасить чьи-то школьные будни. Но для начала стоило бы поговорить с тобой. Который вообще у тебя час? Где-то девять или десять вечера. Я взял ноутбук, который до этого находился на полу. Сейчас всё было рядом со мной, а что не было, я перетаскивал поближе. Ты был онлайн, поэтому я, даже не раздумывая, просто набрал тебя, пока у меня была эта возможность. Мне нужно было услышать твой голос, увидеть твои голубые глаза и почувствовать то, что я действительно нужен. Одна секунда. Две. Три. И ты наконец принял звонок. — Рад тебя видеть, — сказал я, как только пиксельное изображение стало нормальным. — При-и-ивет, — протянул ты, что-то проверяя. — Рад, что ты сказал «привет», — задумчиво сказал я, опираясь на изголовье кровати, а потом пытаясь поправить волосы, но запутывая их ещё больше. — Краска почти смылась. Будешь покупать новую? — ты задал вопрос, искренне и тепло улыбаясь, заставляя даже мой внутренний ноябрь усмирить ветер. — Буду, — я покачал головой. — Мне нравится этот цвет. Может, когда-то буду экспериментировать с другими. Посмотрим. — Было бы забавно, — засмеялся ты. — Я через два часа буду идти спать. Если, конечно, до часу ночи не зависну в интернете. — Зависать в интернете не стоит. Что вообще делаешь? — Я… Эм, ровным счётом ничего. Что насчёт тебя? — Всё ещё не понимаю, на самом деле. Есть идеи, но, кажется, мне нужен твой совет. — Давай. — Моя преподавательница по рисованию ушла из школы, в которой я учился, поэтому я могу спросить у своего директора о том, чтобы я мог пойти работать туда? Искусство — что-то близкое для меня, я люблю это дело. И всё же, я хочу, чтобы какой-то подросток, не верящий в себя, в один момент смог это сделать, в один момент смог мечтать. Именно с этим помогла мне мисс Мэнди Моррис, а я хочу помочь другим. Что думаешь, Трой? — Для этого вообще-то образование педагогическое нужно? — Нет. Это не основной предмет, как математика или литература, это кружок. У Мэнди не было, она просто выучилась на художника, поэтому, я думаю, что получится. Но стоит ли это делать? — Определённо стоит. Если ты хочешь это сделать, то ты можешь попытаться. Не бойся рискнуть. Уголки моих губ заметно поднялись. Нет, не так, как уже месяц до этого. Это было искренне. Как же этого не хватало. Это не было злобной ухмылкой, не было грустной улыбкой или саркастической усмешкой. Это была почти незаметная радость. — Но… Тай, как ты вообще себя чувствуешь? Серьёзно. Ты похож на убитого во всех смыслах человека. Мне трудно видеть тебя таким, понимаешь? Трудно видеть своего друга, потерянного непонятно где, оставшегося почти без сил. Трудно, даже немного больно, но это не меняет того, что видеть я тебя хочу. Да и я понимаю, что ты хочешь того же. Ты не хочешь теряться. — Всё так же, как и вчера, как и позавчера, как и неделю назад. Ничего не меняется. Только медленно в мою голову приходят хоть какие-то мысли, которые могут быть полезными. Но потом они пропадают в гуще моих тёмных мыслей. — Ты можешь сказать мне о всём, что тебя волнует. На будущее. — Меня всегда много чего волнует. Даже сейчас. — Так расскажи, а я буду внимательно слушать. — Хорошо. Я попытаюсь, — сказал я, стараясь сделать глубокий вдох. — Я уже похож на человека, не заблуждающегося в лесу, даже не тонущего в бездонном океане мыслей, я похож на умирающего человека, который находится в коме. Я не чувствую ничего, прекратил видеть красоту, но у меня остаются признаки живого существа. У меня всё ещё есть сердцебиение, почти незаметное дыхание, но. Я не человек. Я существо. Даже не животное с примитивными умственными способностями, я растение, не способное даже двигаться. — Ты ни в коем случае не растение, Тайлер. И не существо. Ты самый, что ни на есть, человек, у которого просто бесконечная ночь. — Но сейчас я хочу, чтобы это всё закончилось. Эта ночь должна закончиться. — Тилли, — сказал ты, барабаня пальцами по, как я понимаю, столу. — Может, ты этого и не замечаешь, но она очень медленно заканчивается. Печально только то, что настолько медленно, что заметить даже я почти не в силе. Но первый признак того, что она заканчивается — это то, что ты понимаешь, что она должна это сделать. Так или иначе, рано или поздно. Лучше, конечно, рано, но мы не можем выбирать. Ещё один признак — ты уже хоть что-нибудь знаешь. Ты хочешь помочь другим, понимаешь, что у тебя есть проблемы. И ты готов их решить? Готов, Тайлер? — Я не могу сказать этого. Не могу пообещать. Потому что… Я слишком слаб для этого. — Разумеется, ты слаб. Но ты хотел бы найти себя? — Определённо. Кому хочется оставаться в таком состоянии? Никому. Даже марионеткам этого бы не хотелось. Ты вздохнул, а потом посмотрел на меня как-то слишком пристально, заставляя меня немного вздрогнуть. — Что не так? — сказал ты. — Вообще всё не так, но о чём ты конкретно? — Почему ты в чёртовом свитере? Это у нас зима, у вас самое настоящее лето. У вас плюс тридцать или плюс сорок, Тайлер, какого чёрта ты в свитере? — О боже, — я закрыл лицо руками. — Тайлер, — сказал ты. — Объясни. — Я не могу. — Если не хочешь сказать об этом ради себя, то скажи ради меня. Ты не должен был этого увидеть. Определённо не должен был. И знать об этом тоже не должен. Я пытаюсь обдумать, как сказать об этом. Если не ради себя, то ради тебя. Я действительно не могу. Эта тема причиняет мне слишком сильную боль. Пытаясь не давать увидеть это другим, я как-то не заметил, что позволил это увидеть тебе. То, как я убегаю от себя. Я позволил увидеть то, как я потерял себя. — Тайлер, я тебя не ударю, что бы ты мне не сказал. Просто скажи. Можно ли назвать это нервным срывом? Так как через несколько секунд, продолжая закрывать лицо руками, я почувствовал горячие слёзы, скатывающиеся из глаз на щёки. Успокаиваться уже смысла нет. И бежать уже некуда. — Ты плачешь? — спросил ты. — Нет, — я ответил, кладя руки на постель и сжимая их в кулаки. Давай, Тайлер, прекрати рыдать, как чёртова истеричка. — На самом деле да. Тема просто слишком сложная для меня. — Ты думаешь, я не понимаю? — взволнованно спросил ты. — Пожалуйста. Я понимал, что значит это «пожалуйста». — Я рассказывал тебе о том, с чем сталкивался, когда мне было двенадцать или тринадцать? — Пищевое расстройство, — ты удивлённо распахнул глаза, которые были закрытыми, когда ты пытался вспомнить. — Нет. — Да, именно это. — Сколько ты не ел? — Где-то со среды последней недели обучения в колледже. — Тайлер, с этим не шутят. — Я это понимаю! — я воскликнул. — Но я ничего не могу поделать. Зеркала хочется разбивать, я кажусь себе таким уродливым. — Ты надеваешь свитер, чтобы Джеки не заметила? — Я говорю ей, что ем. — Почему? — Потому что… Она уже это перетерпела. Я не хочу заставлять её терпеть это ещё раз. Походы к психологам, вечные разговоры, она пыталась уговаривать меня буквально на то, чтобы я съел хотя бы маленькое яблоко. — Скажи об этом своей матери, Тайлер. Она должна знать, пойми. — Не сейчас. Ты вздохнул и прикусил губу, но потом сказал: — Если не сейчас, то когда? Когда уже совсем ничего не будет? — Не преувеличивай. — Ты понимаешь, если ты не будешь есть ещё некоторое время, то тебя просто может не стать? — Понимаю, даже чувствую это. У меня едва хватает сил, чтобы просто подняться с кровати. — Когда твоя мать придёт, ты должен обязательно ей сказать. Понял? — Ладно, — ответил я, вовсе не хотя этого. Но ты был прав, поэтому… Куда я денусь? — Я скажу ей. — Хоть одно радует. — Мы можем… Просто закрыть эту тему? — Если ты хочешь, — пожал плечами ты. — О чём мы можем пообщаться? — Просто не оставляй меня, вот и всё. Общаться можно о чём угодно. Но лучше что-то весёлое. — Весёлое, значит? — ты улыбнулся и посмотрел на меня, заставляя прекратиться шторм внутри меня. — Окей. Я был в магазине одежды недавно, а когда выходил из примерочной, заметил, что один из работников магазина танцевал с манекеном. Конечно, он потом засмущался, пытался отставить манекен, но случайно вручил его одной девушке, которая пыталась выбрать себе футболку. Я просто смотрел на тебя, иногда улыбался, слабо посмеивался с некоторых ситуаций. Но я определённо слушал тебя. Может, эти истории ты рассказывал мне примерно полчаса, но я хотел, чтобы ты продолжал это делать. — Тай, я спать уже хочу. — Извини, — спокойно сказал я. — Мне было интересно слушать твои истории. — Я рад. Не забывай о том, что я попросил сделать? — О таком можно забыть? Иди спать, Трой. Ты кивнул. — Позвони мне завтра. Точнее, у тебя ещё будет сегодня, но у меня будет к тому времени уже пять или шесть утра. Чёрт, как всё сложно. Терпеть не могу часовые пояса. — То же самое. — В общем, перезвони мне. — Хорошо, — тихо ответил я. — Хорошо. — Ты что, флиртуешь? — рассмеялся я. — А ты «Виноваты звёзды» цитируешь. Ладно, я действительно хочу спать. — Иди, — я закатил глаза. — Спокойной ночи, Трой. — Пока, Тайлер. Ты сбросил звонок, а я отставил ноутбук в сторону и взял в руки телефон. Всё-таки, мне нужно позвонить директору школы с вопросом. Читая все имена в списке своих контактов, некоторые я удалял сразу, понимая, что с этими людьми общаться не буду, а о некоторых раздумывал, но затем всё же и их удалял. Через пару минут такого поиска, я всё-таки нашёл номер мистера Дина, а потом просто искренне надеялся, что он не поменял свой номер. — Мистер Оуэн Дин у аппарата, добрый день. — Добрый день, мистер Дин. — Тайлер? Тайлер Окли? — Да, именно я. Я вернулся в Джексон, но к вам звоню с одним вопросом. — Да, я внимательно тебя слушаю, — радостно ответил он. — Пост преподавателя в художественном кружке свободен на данный момент? — Именно так. к концу лета нужно будет найти кого-то туда, если же такой человек не найдётся, кружок придётся закрыть. — Закрывать вам его не придётся, я бы хотел… Я бы хотел стать преподавателем там, мистер Дин. Окончил художественный колледж Вест-Винсент. — Об этом я знаю, у нас городок маленький, некоторые об этом говорили. Слушай, ты буквально спас меня от долгих поисков кого-то. Тебе я доверяю, поэтому до следующей пятницы приди с документами, чтобы я принял тебя на работу. — Я могу прийти сейчас, потому что полностью свободен. — Тогда быстро дуй ко мне, — смеясь, ответил он. — Я жду. У тебя есть два часа, потому что потом я иду на совещание. — Всё, спасибо Вам огромное. Я положил трубку, но теперь мне предстояло очень сложное задание. Сказал, не раздумывая, а сейчас мне придётся отвечать за свои слова. Нужно привести себя в порядок, справиться со слабостью и, в конце концов, прийти туда. Я поднялся с кровати, сразу же подошёл к шкафу и достал оттуда свободную рубашку и обычные джинсы. Сомневаюсь, что будет нормальным прийти на «собеседование» в зимнем свитере. Слабость медленно одолевала меня, но я всё же продолжал ходить по комнате, собирая все свои документы: диплом, паспорт и множество других. Всё это сразу же оказалось в моём рюкзаке, а я, опираясь о стенку, пытался отдышаться. Всё-таки, лучше делать это медленнее. Оставив рюкзак на полу, я пошёл в ванную, минуя небольшое зеркало в моей комнате. Разумеется, посмотреть на себя мне придётся, хоть и не хочется. Сразу скинул с себя всю одежду, залез в душ под прохладную воду, чтобы хотя бы попытаться смыть с себя усталость. Если не моральную, то хотя бы физическую. Помыть голову тоже нужно было, поэтому я медленно покрутил вентиль с тёплой водой, пытаясь отрегулировать температуру, и, всё-таки, мне это удалось, поэтому через несколько минут я нанёс на голову шампунь, а потом снял очки и положил их на одну из висящих полочек. Душ выключен, а я надеваю очки, затем всю свою одежду и в конце концов смотрю на себя в зеркало. Всё так же, как и раньше. Но всё равно. Быстро просушил волосы феном, я посмотрел на тусклые оттенки сиреневого, понимая, что даже сейчас они остаются красивыми и какими-то особенными. Возвращают меня в май. — Окей, отлично, — сказал я, приводя свою причёску в порядок. — Всё. Я вышел из ванной и поплёлся в свою комнату, чтобы забрать свой рюкзак с пола и всё-таки пойти на встречу к директору школы, который, вероятно, уже заждался. Рюкзак у меня на плечах, а телефон и ключи я держу в руках. И я медленно спускаюсь по ступенькам, точно так же медленно выхожу из дома и из своего небольшого дворика. Минуя небольшие дома, я вижу огромное футбольное поле, где спортом занимались «крутые» ребята из моей школы. До сих пор помню то, как мои одноклассники ходили в куртках со своими фамилиями на них, иногда намеренно толкая меня со саркастическими словами: «Радужный, прости». А я просто проходил мимо, вежливо и учтиво здоровался со всеми учителями, а когда доходил до своего шкафчика, доставал из него грубые листы для акварели, сами краски и шёл на занятия кружка. Сейчас же это поле было пустым — неудивительно, летом сюда не приходит никто, хотя сюда можно приходить всем. Все находили другие занятия, у них появлялись летние романы на пляже, а я просто проходил через это поле, шёл к мисс Моррис и рисовал портреты. Не один, конечно, там было ещё четыре человека, но я всегда оставался до самого конца, ещё немного разговаривая с мисс Моррис, а та молча и терпеливо меня слушала, давала мне какие-то советы и никогда не говорила мне: «Извини, я должна идти домой, давай поговорим когда-нибудь потом?». Для неё всегда было важно то, как я себя чувствовал, чаще всего, она спрашивала у меня об этом первой. Она понимала, что у меня жизнь точно не самая сладкая, учитывая то, насколько гомофобный у нас штат в целом, поэтому я просто продолжал к ней приходить. А уже осенью я буду тем, кем до этого она была. И я всё ещё надеюсь, что смогу кому-то помочь, как она помогла мне. Смогу заставить кого-то поверить в себя. И когда я в конце концов открыл дверь в школу, когда увидел эти длинные коридоры со шкафчиками, я шёпотом сказал: «Да, Тайлер, ты сможешь» и начал идти по этому пустому месту. Дойдя к двери с надписью «Директор», я встал, задумываясь о всём и ещё несколько раз вспоминая, всё ли я взял с собой, но в конце концов постучал в дверь. Вскоре она быстро распахнулась, а передо мной стоял мистер Дин, на лице которого сверкала улыбка, а очки немного сползли на нос. Ему было лет пятьдесят, но чувствовал себя он от силы лет на тридцать. И правда, мы становимся старыми только тогда, когда начинаем считать себя такими. — Привет, Тайлер. Вот ты и вернулся в свою школу. — Именно так, добрый день. — Ты же понимаешь, что когда будешь здесь работать, сможешь обращаться ко мне по имени? — Искренне понимаю, но уверен, что так делать не могу, мистер Дин. Вы старше меня и будете моим коллегой, а не родственником или лучшим другом, поэтому я не могу иначе. — Мэнди тоже такой была. И она действительно обращалась ко мне на «Вы», смущаясь, когда я просил её этого не делать. Так вот… У меня не очень много времени, поэтому без лишних разговоров. Взял с собой диплом и паспорт? — Держите, — я открыл рюкзак и достал из него это всё. Он внимательно разглядывал всё это, записывая данные на какие-то бумаги. — Молодец, — сказал он, не отрываясь от бесконечных листов. — Поставь, пожалуйста, подпись. Здесь и здесь. Именно это я и делал на протяжении нескольких минут. Ставил подписи на бумагах. Отвечал на короткие вопросы, а потом замолкал, когда мистер Дин разглядывал мои документы, переписывая все данные. — Так… С документами покончено. И, можно сказать, ты принят на работу, но теперь несколько технических моментов. Во-первых, как новый работник в администрации школы, ты должен прийти сюда двадцать седьмого августа в одиннадцать часов утра, чтобы все моменты были обсуждены на собрании новичков, — мистер Дин рассмеялся. — Хорошо, что дальше? — Ещё немного о датах. Двадцать девятого августа ты приходишь на собрание всех учителей, где составляются расписания на весь год. Это в девять утра. — Ага… — сказал я, записывая это в заметки на своём телефоне. — Тридцать первого августа в три часа дня происходит запись на твой кружок, поэтому ты должен там присутствовать, советуя что-то ученикам и потом давая расписание занятий. И последнее, потом сможешь идти домой и отдыхать. Первого сентября, ясно для чего, ты приходишь в восемь утра в школу, а потом начинается твоя работа. Всё остальное обсудим двадцать седьмого августа. Записал? — Да, спасибо огромное. — Всё, можешь идти, — он кивнул, а я встал с кресла и направился к двери. — А я на совещание буду собираться. Я быстро покинул кабинет и школу, немного радуясь, но чувствуя, что у меня в глазах медленно темнеет и очень болит голова. Сердце стучало очень сильно, поэтому мне нужно было прийти домой как можно скорее.

***

Я лежал, размышляя о том, что теперь я буду учителем в школе, чего от себя, возможно, я и не ожидал, но потом снова услышал тихие шаги по дому, вероятно, Джеки ходила по своей комнате. Чувствовал я себя хуже, но игнорировал это, поэтому встал с постели и, не чувствуя ног, вышел из комнаты и пошёл к маме. Постучавшись в дверь, я встал, опираясь о светло-жёлтую стену и разглядывая фото на другой стороне коридора. — Тайлер! — я и не заметил, как мама открыла дверь, поэтому её слова привели меня в сознание, а я вздрогнул. — Что-то не так? — Почему сразу, если я стучусь в комнату, то что-то не так? — раздражённо ответил я. — Хм… — Вот именно. Всё хорошо, — опять вру. Надоело уже, но прямо сейчас я рассказывать об этом не буду. Всегда начинать с хорошей новости, да? — Спускайся вниз, будем общаться. Джеки улыбнулась и сразу отреагировала на мою просьбу, быстро выходя из комнаты и спускаясь по ступенькам. Я же подождал, пока она скроется где-то в гостиной, а потом очень медлительно шёл, размыто видя всё. Даже в очках, даже прижмуриваясь. Когда в конце концов я оказался в гостиной, я сразу упал на диван, даже не раздумывая, и начал говорить: — Пока тебя не было, я успел получить себе работу. — Ты шутишь? — радостно ответила мама. — Ни в коем случае! — Тогда… Расскажи об этой работе. — Только обещай, что не будешь говорить, что это худший поступок в моей жизни. — Я разве когда-нибудь тебе такое говорила? — Джеки удивлённо спросила, закатывая глаза. — Нет, — я покачал головой. — Так вот… Я буду преподавать в художественном кружке моей школы. Помнишь, мам, как я туда ходил? — Это нельзя не помнить, — продолжая улыбаться ответила мама. — Я захотел просто приносить надежду таким подросткам, каким был сам до этого. — Это хорошо, дорогой. Слушай, сделаешь чай нам? — Ладно, — спокойно ответил я, думая о том, что сейчас для меня труден каждый шаг. Я встал с дивана, уже игнорируя почти полную темноту в глазах и идя на кухню, будто у меня всё хорошо. Один шаг, второй. Я чёртов молодец. Стараюсь дышать глубже, потому что понимаю, что в любой момент могу упасть. Ноги были ватными, поэтому этого я даже и не заметил бы. Включив свет на кухне, я взял одну чашку и поставил её на стол, чувствуя очередной приступ боли в голове. Это как сигналы, что нужно меняться. Я опёрся о столешницу, ожидая, что эта боль пропадёт через несколько секунд. Когда стало немного легче, я достал вторую чашку, но не почувствовал, как руки у меня слабеют, уронил их. Все чувства пропали в буквальном смысле, а в голове был звук разбитого стекла. Я не мог ничем его заглушить. И в конце концов в моих глазах совсем потемнело. Я не видел ничего. Только услышал грохот. Это упал я? Или просто галлюцинация?

***

Я медленно раскрываю глаза и вижу белые стены. Белые халаты многих людей. А стерильность этого места буквально чувствуется где-то в воздухе. Так же как и противный, едкий и неприятный запах спирта. Но потом я снова продолжаю ничего не чувствовать. Ночь должна закончиться, но, похоже, не сейчас.