Сломленный

Дэрила душили слёзы. Он шел, отмахиваясь от лезущих в лицо ветвей деревьев, пока, наконец, не вышел на небольшую полянку. Сел у раскидистого старого дерева, облокотившись на его прогретый солнцем ствол. Голова гудела, словно встревоженный улей. Мысли жалили. Отравляли. Сменяли друг друга в этом калейдоскопе отчаяния и расползшихся по швам надежд. Душно. Пропитавшаяся потом рубашка льнула к телу, облегая его плотной и влажной тканью. Хотелось сорвать её к чертям. И слёзы, стоящие в горле, сейчас Дэрилу совсем не нужны – он силится подавить этот ком, глядя, нахмурившись, в пропасть бескрайнего неба, изрезанную кромкой лесной кроны. Тихо. Не голосят домохозяйки, не смеются дети. Нет ничего, кроме дыхания теплого ветра и душащей тоски. Дэрил, подтянув к груди колено одной ноги, вытягивает другую и достает из кармана пачку сигарет. Смятая – половина переломалась. Дэрил дует на фильтр, громко втягивает воздух носом, заталкивая поглубже в нутро непрожеванный ком оставшейся горечи, и подкуривается. Табачный дым ласкает легкие своей ядовитой рукой. И если ему сейчас бежать – он бы растерялся и не сказал, куда. У него сбиты ориентиры – Рик Граймс, бывший для него столпом всего покатившегося к херам мира, вдруг быть им перестал. Два года совместными силами перемалываемого пиздеца испарились – канули в лету, выстирались из пропитанной кровью одежды, вытолкнуты были из самих пор кожи, выбриты были, уничтожены, сожжены… Прошлое забыто. Затяжка толкается в легкие табачным дымом, и Дэрил (впервые за долгое время) понимает, что ему некуда идти. Вот так раз – и перед тобой пустота. Он думал о своей семье, оставшейся в Александрии, но вместо их лиц видел оскалы мертвецов – ухмылки, натягивающие гниющую кожу на мягком черепе. (мы и есть ходячие мертвецы, шериф?) Сигарета дотлела до фильтра, и Дэрил, выбросив окурок, потянулся за другой. Табак горчил на языке, жаркое солнце, кажется, касалось самой макушки, заставляя мысли плавиться. Он представлял, как семья сейчас сидит за столом и обедает. Звонкий смех, приятный разговор, вкусная еда, улыбки… Он казался сам себе голодным мальчишкой, подглядывающим за картинкой счастливой и такой не его жизнью через окно. Слёзы жгли веки, и Дэрил тер глаза, не желая самому себе признаваться в собственном одиночестве. Он глубоко вздохнул и уткнулся взглядом покрасневших глаз в голубое брюхо плывущего над головой неба. Её глаза. Лукавые, кокетливые, влекущие, манящие, яркие, чистые, близкие, нежные – сталь и нежность, горечь и смех, признание и побег, расстояние и близость, невыносимая легкость и тяжелый груз. Каждую трещинку, каждый миллиметр обожженной его изнанки она знала. Она знала – она лечила словами, лечила легкими прикосновениями, дарила ощущение покоя. Для него мерилом спокойствия было её присутствие. Дэрил нахмурился, вскрыв этот яркий, ослепляющий пласт своего существования. Понял. Он словно познакомился со скрытой своей сущностью. По телу прошла дрожь. Его чувство (саднящее, но исцеляющее) оформилось, расправило крылья, протянулось, заполнив собой всё нутро. Он вдруг увидел себя со стороны – анализу подверглось всё. Он увидел себя, сидящим у корней трухлявого дерева, размазывающим по лицу невольные слёзы и глядящим в никуда. Увидел свою инфантильную резкость, увидел свое непринятие, черным пятном темнеющее на фоне отчаянных попыток остальных зацепиться за какое-то подобие комфорта. Увидел, что его слова, его мысли ранили других. (не скорби, но помни) Он выпрямился, оторвавшись от дерева, провел по лицу ладонями и глухо застонал. (дурак, Диксон, господи, какой же ты дурак) Семья – единственное, ради чего, собственно, он жил, живет. Пытается. Пытаться должен и он. Он резко поднялся и, смахнув с рубашки пепел, быстрым шагом двинулся в сторону дома. (ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?*) Шел, и Кэрол (его Кэрол), теснимая под ребрами жарким сердцем, тихо шептала: - Нужен.