Тупик I Взаперти

      Впервые за долгое время Минхо был счастлив. Даже краткосрочное лидерство не приносило столько удовлетворения, сколько один день рядом с Томасом. Зияющая пропасть в душе затянулась: то, что с ним проделал Дженсон, отошло на второй план, казалось незначительным, событием из другой жизни.       Возможно, именно этого ему и не хватало — пара дней без поднадоевших рож — тупого Фрайпана, чересчур наглого Стефа и его дружка-подпевалы Тео, натужных страданий Ньюта. И, конечно, никаких девчонок.       Теперь у него есть Томас.       В первую очередь Минхо нравилось, что их сексуальные желания во всем совпадают. Больше не надо было себя сдерживать, притворяться заботливым и нежным. Томас жаждал именно того, что едва переносил Ньют, — его возбуждала грубость. Минхо мог сколько угодно метить своего любовника, оставлять на его коже отпечатки зубов, россыпь багряных засосов; чертить, как по холсту, паутину ярко-розовых царапин. Томас настоял лишь на том, чтобы следы можно было скрыть под одеждой.       Помимо секса с Томасом было интересно поговорить. Он умел слушать, смеялся над нахальными комментариями и пошлыми шуточками. Минхо рассказал ему обо всех любовниках в Глейде, в том числе и про того парня, которого изнасиловал, «посвящая в Бегуны». Сначала он хотел соврать, но Томас будто почуял ложь и попросил не утаивать ни одной детали. Признание неожиданно далось с трудом, но в итоге закончилось одним из самых ярких трахов.       И откуда только в Томасе эта любовь к истязательствам? А вот насилия по отношению к другим он не терпел, сразу рвался защищать униженных и обездоленных. Прямо настоящий герой.       Однако и это правило давало сбой. Стоило Минхо вне сексуальных утех назвать Томаса шлюхой, как он тут же поплатился за глупость. Причем все произошло так быстро, что он и опомниться не успел: кулак прошелся по лицу болезным тычком, другой врезался в какую-то болевую точку. На щеке теперь алел здоровенный кровоподтек, чуть ниже пупка цвел синяк, но этот урок Минхо усвоил.       Но до чего же было досадно, что Томас оставался с ним недолго, не больше чем на три часа. Каждый раз появлялся какой-то смехотворный повод, чтобы уйти: то Харриет зовет на важный разговор, то Эрис что-то там откопает и срочно тащит смотреть. Но ведь Томас лидер, ему просто необходимо слушать каждого, пусть даже это глупости.       Поэтому освобождения Минхо ждал, словно все еще сидел в каменных стенах Лабиринта. Нетерпение пополам с необъяснимым страхом зудело под кожей тысячами иголок. Они жалили так же, как гриверы, — внезапно и остро, до приступа удушья, до бешеного кувырка сердца.       После двенадцатидневного заточения Минхо не собирался расставаться с Томасом ни на минуту. Плевать, что на это скажут остальные, он своего не упустит. А чтобы не запутаться и не просидеть лишнего часа, пришлось царапать на бетонном блоке черточки.       Сейчас их было уже шесть. Кривые длинные полосы чем-то напоминали решетчатую дверь — а если, вот как сейчас, смотреть на них с кровати, то и вовсе казались могильными крестами. Долгожданная свобода близко, еще бы не сойти с ума от скуки. Коридор на сто рядов пройден, обшарен каждый его пыльный закуток — оставалось лишь спать да время от времени упражняться — Томасу нравились его мышцы, поэтому давать себе спуску нельзя.       Только он встал, чтобы пойти на вечернюю пробежку, как внезапно дверь комнаты распахнулась и на пороге появилась та, кого Минхо совсем не ожидал увидеть.       Соня вошла без приглашения и вместо приветствия сказала:       — Так вот где твоя клетка. А тут вполне ничего.       Затем она села на кушетку, которую Минхо принес недавно, и потянулась к сложенному на столе печенью. За эти дни скопилось целых шесть пачек: большую часть съел Томас, но Ава Пейдж, похоже, и дальше собиралась заваливать их сладостями.       — Чего тебе? — спросил Минхо, разглядывая свою гостью: ее хитрый прищур зеленых глаз, тяжелую косу с торчащими рыжими прядями.       — Пришла тебя проведать. — Соня разорвала упаковку и захрустела светло-желтым ломтиком. — Ава Пейдж собрала всех в гостиной и занудствует. Вот я и свалила по-тихому.       — А ты не боишься, что я с тобой что-нибудь сделаю? — Минхо подсел к ней на кушетку, красноречиво сдвинул раскрытую упаковку к остальному печенью.       — Что, например? — Соня невинно округлила глаза. — Изнасилуешь, а потом заклеймишь?       Напоминание мощным разрядом тока прошило тело, опалило внутренности, раскололо сознание на части. Зародившаяся ярость внезапно дала осечку: Минхо сжал кулаки, но так и не сдвинулся с места, не в силах отвести взгляд от Сони. Теперь она имела над ним точно такую же неосязаемую власть, как и Дженсон.       — Для чего тебе столько печенья? — Соня подтянула к себе раскрытую пачку, достала желтый кругляш, но есть не спешила: — Неужели и здесь собираешься менять сладости на минеты?       Минхо чуть было не брякнул, что печенье держит для Томаса, но вовремя прикусил язык. А Соня, похоже, и не ждала ответа — она повертела в руках сдобренный сахаром ломтик и произнесла:       — Интересно, кого ты здесь можешь этим соблазнить? Ньюта? Но у него сейчас другой интерес появился.       Ее заявление обрушилось на голову подобно холодному душу. Подозревая самое худшее, Минхо спросил:       — И кто же этот новый интерес?       — Томас конечно же!       Соня вытряхнула печенье на стол, смяла пустую упаковку и кинула ее на кровать.       — И с чего ты это взяла? — насмешливо проговорил Минхо. — Что за глупые фантазии?       И так как она молчала, он решил сменить тактику. Напустил на себя равнодушный вид — отвернулся и задумчиво уставился на дверь. Соня с легкостью проглотила наживку и принялась доказывать свою правоту.       — Да я собственнолично все видела! — воскликнула она. — Они ведут себя как два голубка, прямо смотреть противно. Постоянно играют друг с другом в гляделки. Ньют так вообще краснеет, как девка, стоит Томасу к нему обратиться с какой-нибудь просьбой. Они даже за руки держатся, если думают, что никого нет рядом.       Недоверие гулко стучало в висках, оглушало, не давало сосредоточиться. Может, Соня издевается? Выдумала эту чепуху, чтобы его позлить. Но с другой стороны, он и сам видел на судилище, что между Томасом и Ньютом что-то происходит. Это бы многое объяснило — например, отказ Томаса ночевать здесь.       И пока он мучительно раздумывал над неверностью любовника, Соня заспешила к выходу. Еще чуть-чуть, и Минхо ее упустил бы, но вовремя опомнился, нагнал, тронул за плечо и выдохнул:       — Подожди.       Соня окинула его раздраженным взглядом, бесстрашно ударила по руке, стряхнув удерживающую ладонь, и напустила на себя такой надменный вид, что Минхо стало не по себе.       Низко опустив голову, он прошептал:       — Ты же никому… никому не рассказала? Про…       — Дженсона? — закончила за него Соня. — Нет. А должна была?       Короткий вздох был полон притворства и одновременно сквозил скрытой угрозой. Наверняка она готовила какую-то пакость.       — Знаешь… тайны так тяжело хранить, — подтвердив его догадку, протянула Соня. — Мне нужна компенсация.       Тут и спрашивать не надо было, чего она хочет. Минхо безропотно пошел за печеньем, сгреб все пачки и вручил шантажистке.       — Спасибо, что поделился, — на прощание сказала Соня. — Я передам Томасу, что ты его ждешь.       Проводив ее хмурым взглядом, Минхо принялся поджидать своего вероломного любовника. Надо было придумать наказание, но все, что приходило в голову, Томасу наверняка бы понравилось. Нет, стоит для начала выяснить, не врет ли Соня.       Но время шло, а Томас не спешил. Минхо то и дело поглядывал на наручные часы, которые два дня назад нашел в заваленной хламом комнате. Широкий браслет удачно прикрывал клеймо, но сейчас хотелось лишь одного — сломать стекло, выдернуть и погнуть стрелки. Рассказ Сони крутился в голове, словно заезженная пластинка, и с каждым часом подробностей становилось все больше. А вдруг прямо сейчас Томас лежит в объятиях Ньюта? Оба смеются глумливым, беспощадным смехом, обсуждают, какой же этот Минхо все-таки дурак.       Когда часы показали полночь, стало понятно, что Томас не придет. Ревность вгрызалась под кожу не хуже клеща, заставляла наворачивать круги по комнате. Теперь и вовсе пропала уверенность, что Томас явится хотя бы завтра. Что, если оставшиеся дни придется сидеть одному — без еды и секса?       Стоило об этом подумать, как тусклые лампы мигнули и перед глазами встала темнота. Да такая густая, словно смолянистое варево — казалось, весь мир растворился в нем. Минхо замер, прислушиваясь к каждому шороху, но, кроме навязчивой тревоги, не разобрал ничего. Вряд ли в ПОРОКе возможны перебои с электроэнергией. Это могло означать только одно: кто-то намеренно вырубил свет.       Ничем хорошим такой расклад не улыбался, поэтому срочно пора действовать. Минхо слепо вытянул руки и кое-как добрался до кровати. Нашарил тумбочку и выудил из глубин нижнего ящика отвертку — единственное пригодное оружие, которое удалось раздобыть. Металлический наконечник был изъеден ржавчиной и особой остротой не отличался, но, если ткнуть им в нужное место, эффект будет такой же, как от ножа.       Сжав отвертку в кулаке, Минхо направился к выходу. Шуметь было нельзя. Чтобы не задеть стол с кушеткой, сначала он нащупал их края ногой, осторожно обогнул и одним рывком достиг двери.       Еще бы немного, и он бы выскочил наружу, как вдруг услышал нечто такое, отчего каждый волосок на коже вздыбился. Эти звуки были знакомы: скользкое чавканье огромного склизкого тела, приглушенное рокотание и скрежет острых когтей. Да это же тот самый монстр! Тупая тварь, что преследовала их во время неудачного побега.       Шум усиливался. Тяжелое дыхание раскатистым эхом бушевало совсем рядом. Все, что Минхо успел сделать, — это крепче сжать отвертку и навалиться всем телом на дверь. Вот бы чудище не растеряло своей тупизны или искало легкую добычу!       Надежды разрушились, когда невидимый монстр с силой ткнулся чем-то острым с другой стороны двери. Хлипкая деревянная преграда вздрогнула, но не поддалась. Минхо испуганно вскрикнул и тут же обругал себя за несдержанность. Злость вернула уверенность — он сильнее навалился на дверь и закричал:       — Вали отсюда, кусок говна!       И о чудо! Монстр послушно умолк и через мгновение с тошнотворным причмокиванием двинулся дальше. Ослепительно-ярко вспыхнул свет — вышиб слезу, заставил зажмуриться. Но расслабляться некогда — коридорное чудище в любой момент могло вернуться обратно.       Не теряя ни секунды, Минхо бросился к шкафу, подтащил его к двери, загородив им весь дверной проем. Потом сел на пол и только сейчас заметил, как сильно трясутся руки. Да он весь дрожал! Он словно опять оказался в Лабиринте — заперт на всю ночь вместе с Томасом и Алби.       Отогнать воспоминания удалось не сразу. Они назойливо крутились в мыслях, раз за разом накладывались на странные шорохи, отдаленно бухали за толстой перегородкой стены. Стоило расслабиться и подумать, что все позади, как страшный монстр возвращался — бился в дверь, а затем уползал. К утру Минхо так измучился, что решил спать прямо там — привалившись спиной к шкафу и сжимая в кулаке свое ненадежное оружие.

***

      Давно настали сумерки, но темный гудрон еще хранил пылающий жар солнца. Подошвы липли к смолянистому настилу, вечерний воздух обжигал легкие: собирался в глотке пылью, сушил кожу. Чертово пекло! Не могла канцлер выбрать другое место, например «солярий». Там и бассейн с шезлонгами, и мягкие световые панели — настоящая имитация тропического пляжа.       Одним только подопечным все было нипочем. С варварским улюлюканьем они ринулись исследовать крышу — проверили на прочность решетку парапета и уставились вниз. Однако смотреть тут не на что — окрестности ПОРОКа подобны песчаному дну океана. Лучи мощных прожекторов то и дело скрещивались, выхватывали участки пустоши и вновь гасли.       Как же хотелось курить! Сигареты-то ему оставили, но вот зажигалку отобрали вместе с шокером. Мерзкие лапы личной охраны Авы Пейдж ощупали, залезли в каждый карман — и все это на глазах у подопечных. Смачная пощечина в копилку более весомых унижений.       Оставалось разминать пальцами сигарету, нюхать табак и караулить тот момент, когда до оравы слабоумных юнцов наконец-то дойдет, что подарили им отнюдь не прогулку. Кое-какие подвижки уже произошли. Сладкая парочка поначалу пряталась под щитами солнечных панелей, потом Томас с Ньютом перелезли через бордюр соседней крыши и спрыгнули прямо на стеклянный купол ангара.       Вот ведь гадство! Томас был единственной надеждой. Теперь ничто не остановит дурные головы. Интересно, до какого момента охране велено не вмешиваться?       Ну все, началось.       К нему со всех ног бежали подопечные — в кровавом отблеске фонарей лица казались ритуальными масками диких племен. Хотелось развернуться и дать деру, но это все равно ничего не решило бы. Как и не спасли бы мольбы о пощаде. Мольбы вообще никогда не помогали.       — Эй, Крысун, не хочешь узнать, есть ли у грызунов крылья?       Раз Минхо нет, его место занял Стеф. Какие же они все предсказуемые.       Его обступили плотным кольцом — самые смелые в первых рядах, в спины им дышали те, кто послабее. Их много. Их слишком много. И почему Минхо не взяли? Да его можно было запросто использовать: стравить с остальными.       — Снимай рубашку, — потребовал Стеф. — Да поживее.       — Зачем это? — вырвалось у Дженсона.       Нельзя, нельзя было с ними разговаривать. Но требование до того показалось нелепым, что промолчать не удалось.       — Делай, что говорят, козлина! — Соня хлопнула его по ладони. Сигарета выскользнула и упала кому-то на кроссовки.       Второй досадный просчет. Надо было до самого конца смотреть в глаза этим волчатам, теперь преимущество на их стороне. Придется подчиняться.       Избавиться от рубашки оказалось не так-то просто. Пуговицы с трудом поддавались, скользили между пальцев, острыми ребрами впивались под ногти. Выпутаться из рукавов тоже стоило немалых усилий, плечи как будто задеревенели.       — Умная послушная крыска, — глумливо проговорил Стеф.       Дженсон собирался ответить, но тут его лицо облепило чем-то плотным, на шее затянулся узел, в спину грубо ткнулся чей-то кулак. Так вот для чего нужна была рубашка!       Эту мысль тут же выбили сильным ударом в живот. Устоять на ногах не удалось — Дженсон ничком полетел куда-то вниз — стукнулся локтями и коленями, попытался отползти. Но разве ему позволят?       Лавина пинков атаковала внезапно, как по команде. Его не щадили — били и по голове, и в пах. Кажется, он кричал — визгливо, совсем по-девчачьи, но точной уверенности не было. Боль выжигала кожу, разрасталась, ширилась — глушила все звуки.       — Хватит! — голос Томаса прорвался сквозь плотную завесу боли. — Вы с ума посходили?       Истязание прекратилось, наконец-то его оставили в покое. Одним рывком кто-то сорвал рубашку, но кинул ее обратно. Дженсон подцепил негнущимися пальцами изорванную ткань, утер слезы вместе с кровавыми соплями, втянул ртом воздух и почти почувствовал себя человеком. Ничего. Бывало ведь и похуже.       Множество рук потянули за плечи — сначала поставили на колени, а затем и на ноги. Удержать шаткое равновесие было трудно, но со второй попытки удалось.       — Скажи охране, чтоб вывели нас отсюда, — перед глазами возникло лицо Томаса — оно качалось и расплывалось, но это точно был он. — Ньюту плохо… он отключился, а эти твари не реагируют.       Нетвердой походкой Дженсон двинулся к дверям. Охранники, словно издеваясь, перегородили путь — смотрели холодно и отчужденно, точно роботы. Нужные слова нашлись не сразу, но все же всплыли в затуманенном болью мозгу.       — Код двести тридцать пять, — с трудом произнес Дженсон. — Требуется срочная медицинская помощь важному объекту.

***

      Ньюта наскоро осмотрели, но не дали никаких лекарств: ни инъекций, ни таблеток. Угрозы не помогли — два врача лишь развели руками, а Бренда попыталась его урезонить.       — Просто небольшой обморок, Томас. Если бы с Ньютом было что-то серьезное, мы бы его забрали под наблюдение.       Наглое вранье. Но тут и удивляться нечему: вряд ли объектам полагалось толковое лечение. Пришлось отнести Ньюта в комнату, уложить на кровать и ждать.       Открытые, ничего не видящие глаза пугали, заставляли думать о самом худшем. А вдруг Ньют больше никогда не очнется?       Чтобы отвлечься, Томас отвернулся и принялся размышлять о Минхо с Ньютом и о том, как стремительно запутался в этих странных отношениях.       В Минхо ему нравилось все. Его сильное, бугрящееся мышцами тело, изгиб насмешливых губ, развратные глаза змея-искусителя. Рядом с ним он ничего не решал, всецело отдавался на милость властным рукам. Эта страсть опьяняла и одновременно пугала.       Самодовольный взгляд и похабная улыбка постоянно наводили на мысли о том, что он само порождение порока. В последнюю их встречу Томас так и сказал:       — Если порок — это хорошо, то порок — это ты.       — А я-то думал, что это ты у нас сердце ПОРОКа, — со смехом отмахнулся Минхо.       С Ньютом он такого не чувствовал.       Ньют всегда выслушает то, над чем Минхо лишь посмеется. Ньют называл его Томми — и в этом обращении сосредоточились все возможные признания в любви. И если Минхо был пламенем, первобытным диким зверем, в чьих руках он горел и умирал, то Ньют олицетворял собой что-то теплое и вечное. Рядом с ним мир будто замирал, и в этом нескончаемо спокойном мгновении хотелось остаться навсегда.       Думать об этом можно было бесконечно долго. Дремота наползла совершенно внезапно — утяжелила веки, сомкнула их. Какое-то время Томас барахтался, пытался сопротивляться сну, но в итоге смирился.       Проснулся он от какого-то шума — навязчивое бормотание мешало, прорывалось даже через сновидение. Томас встрепенулся, приподнялся на локте и посмотрел на Ньюта. А тот лежал, отвернувшись к стене, что-то неразборчиво бубнил себе под нос, карябал бетон ногтями.       — Малыш? — Томас осторожно тронул его за плечо.       — Это ты, Томми? — хриплым голосом отозвался Ньют. — Ты ведь этого не видишь?       — Ты о чем?       Томас совсем близко придвинулся к нему и обнял. Ньют дрожал, трясся в его руках не то от холода, не то от страха.       — Там большое мутное стекло. — Искривленный палец Ньюта потянулся к серому бетонному блоку. — Через него я вижу тени, силуэты странных существ. Они мохнатые, и зубы у них в четыре ряда. А глаза… глаза жуть какие холодные — неживые, как металл. Лапы тянутся ко мне!       Ньют скрючил здоровую руку, вцепился ею себе в щеку. Томас разжал его пальцы, перевернул Ньюта лицом к себе, поднес его дрожащую ладонь к губам и поцеловал.       — Это наваждение, мираж, — успокаивающе заговорил Томас. — В стене никого нет.       Затем он поцеловал его в пылающий жаром лоб. На губах остались крохотные капельки пота — солоноватые, но с привкусом болезненной горечи.       — Мне страшно, Томми, — выдохнул Ньют. Сейчас в его синих глазах было столько отчаяния, что они казались почти черными.       — Не думай о плохом, малыш. — Томас погладил Ньюта по щеке. — Скоро мы отсюда выберемся. Будем гулять где угодно, купаться в настоящей речке или в огромном озере. Уверен, ты плаваешь как маленькая проворная рыбка.       Томас представил гибкое тело Ньюта, рассекающее зеркальную гладь озера — капельки брызг на обнаженной коже, соблазнительный изгиб спины — и улыбнулся. Но реальность была другой. Ньют смотрел на него воспаленными, покрасневшими глазами и совсем не походил на юношу из грез.       — Что будет, когда я умру? — внезапно спросил Ньют. Он произнес это прерывающимся шепотом и посмотрел на Томаса такими растерянными глазами, что ему стало неловко.       Молчание неприятно било по ушам. Надо было придумать что-то успокаивающее, но, как назло, перед глазами встало мертвое лицо Чака. Слова утешения стыли на губах. Но вот образ погибшего друга затмил другой — глумливая ухмылка и насмешливый взгляд Дженсона. Почему-то именно воспоминание о враге натолкнуло на верную мысль.       Томас мягко коснулся плеча Ньюта и спросил:       — Помнишь ту историю, которую нам рассказывал Дженсон в ангаре с планолетами? Когда человек умирает — на небе зажигается звезда.       — Мне кажется, он все напутал. — В голосе Ньюта слышалось сомнение. — После смерти звезда должна гаснуть.       — Вот и неправда, — уверенно сказал Томас. — Поэтому я буду смотреть в небо на самую яркую звездочку и знать, что ты смотришь на меня в ответ. А когда наступит мой час, я к тебе присоединюсь. Ты меня там дождись, хорошо? И у нас с тобой будет целая вечность, чтобы побыть вместе.       — Хорошо, — устало согласился Ньют.       Обреченный взгляд сменился сонным, дрожь ушла. Это была маленькая победа.       — Давай спать, малыш, — предложил Томас, радуясь, что сумел дать Ньюту надежду.       — Только не выключай свет… — тихо попросил Ньют. — Там в стене эти монстры…       — Не бойся, любимый. — Томас стиснул Ньюта в объятиях. — Я не позволю ни одному монстру тебя забрать.