Тупик I Взаперти

      Соня не соврала — Минхо и впрямь жил в неплохих условиях. Обычная комната: чистая и просторная, настоящие хоромы по меркам Глейда. Такого ли наказания заслуживал насильник? Или ничего не было? Но если все, что случилось в душевой, лишь галлюцинация, искореженный Вспышкой сон, то откуда внутри это неспокойное чувство? Скрученная в тугой клубок несправедливость. Распутать бы его, разобраться в зудящих на поверхности воспоминаниях.       — Эй, ты чего застыл на пороге, как дебил? — раздался грубый окрик Минхо.       Ньют провел ладонью по лицу, отгоняя вязкую муть, и подошел к столу. Сбросил контейнеры с едой, оглянулся на дверь, но уходить было рано. Может, все же спросить? Узнать правду про тот злополучный день.       — И как это Томас не побоялся отпустить свою принцессу?       Словно нехотя, Минхо поднялся с кровати, ткнул указательным пальцем контейнер с котлетами, но набрасываться на ужин не спешил. Он хмурился, по старой привычке растирал ладонью правый бицепс — явный признак, что еще немного и кинется в драку.       Наверное, не надо было приходить. Недаром отнести еду поручили Соне. Вот если бы Томас вел себя по-другому — не раздражался, не отмахивался от любого дела. И глаза у него стали совсем чужими — равнодушными грязными стекляшками.       И во всем, конечно, виноват утренний поход к Минхо. Именно поэтому выяснить причину было жизненно необходимо. А вдруг Минхо что-то разболтал или соврал?       Печенье решило дело. Соня с радостью сграбастала лакомство, даже пообещала отвлечь Томаса, если что. Зачем это было нужно, понять не удалось, но наверняка подразумевалось что-то пошлое — будто он трахаться к Минхо идет…       — Прекрати зависать, маленький ублюдок.       Злобное шипение над ухом вернуло в реальность. Лопатки уперлись в стену, ее шероховатая неровность колола через футболку.       Минхо навис над ним, ухватил обеими руками за плечи и не давал сдвинуться с места.       — Зачем пришел? — выдохнул он. — Твоя дырка мне больше не нужна. Но если ты хорошенько попросишь, так и быть, сжалюсь над тобой и трахну.       Грубость ножом резанула по нервам. Ньют сглотнул вязкую слюну и без обиняков спросил:       — Ты же ничего не расскажешь Томасу?       — Что именно мне ему не рассказывать? — Минхо недобро ухмыльнулся — его шрам над бровью изогнулся подобно шипастой ветке. — Про то, как ты умолял себя трахнуть? Или о твоих клятвах в вечной любви? Куда, кстати, она подевалась?       — Минхо… послушай…       Горло пересохло, в глазах двоилось, но отступать было некуда. Да и нельзя.       — В голове такая каша… — с трудом проговорил он. — Совсем не помню, что было в душевой… или помню, но не понимаю. Но вот про любовь… я тогда сказал, что ты мне небезразличен так же, как и Томас…       Оправдания Минхо не убедили. Он зарычал, вцепился пальцами в шею. Казалось, он сейчас задушит, но ладонь ослабела, а потом и вовсе переместилась ниже — к груди.       — И как вы с Томасом развлекаетесь? — сквозь стиснутые зубы процедил Минхо. — На что угодно готов поспорить, что Томас тебя не трахает. Такие, как ты, ему неинтересны.       Ньют дернулся, словно от пощечины. В горло хлынули разочарование и, почему-то, страх. Он вяз на зубах, мешал нормально мыслить.       — Как же я тебе ненавижу! — прорычал Минхо. — Но не потому, что ты никчемный слабак или заражен. А потому, что ты — тряпка. Ты ведешься, как шестилетка, на любую ложь и готов верить мне, Крысуну, да кому угодно, если тебе улыбаются и называют хорошим мальчиком. Это так бесит. И сдохнешь ты не от Вспышки, а оттого, что в очередной раз поверишь ублюдку вроде меня.       Хотелось заорать, что это неправда, выбить из Минхо всю дурь — но стены комнаты сдвинулись, зажали между собой, как в тесном гробу. Скоро в этом мире не останется ничего, кроме жалящих слов, хриплого дыхания и ладони, что камнем давила на грудь.       Водоворот серых красок ударил по глазам вместе саднящей болью в коленях. Ньют заморгал, уставился вперед — перед ним расплывалась зеленая жижа линолеума. И как это его угораздило оказаться в коридоре?       Минхо стоял в проеме комнаты.       — Проваливай отсюда, жалкое отродье! — воскликнул он.       Дверь захлопнулась, и Ньют остался один.       Пора было отсюда убираться — найти Томаса и все выяснить. Пусть Минхо и хотел побольнее ударить, но он во многом оказался прав. Невинные поцелуи и объятия больше напоминали братскую привязанность, чем страсть. Да и кому нужен умирающий любовник с вечно красными глазами и дрожащими руками?       Он для Томаса обуза. Балласт, который ничего не дает взамен. Нельзя и дальше безвозмездно пользоваться добротой.       В отсеке для парней Ньют первым делом отправился приводить себя в порядок. Принял душ, сбрил невразумительный светлый пушок с верхней губы и подбородка и переоделся. Хотелось подрезать отросшие волосы, но на складе царил бардак. Это Минхо следил, чтобы все нужное лежало на виду, заставлял Фрайпана составлять списки.       Теперь куда ни глянь — повсюду открытые рты коробок, а чистая одежда горой возвышалась у входа и напоминала большое лоскутное одеяло. В такой помойке ножниц не найти. Зато с крайнего стеллажа свисали, перетянутые черной резинкой, три ленты блистеров с презервативами.       Ньют оторвал два шуршащих квадрата и спрятал в карман джинсов, резинкой повязал собранные в хвост волосы. Осталось раздобыть где-то смазку. Как назло, кроме геля для душа и мыла, ничего не попадалось. Ну нет, это точно не годится. Придется Томасу обойтись слюной.       В комнате Ньют бросил презервативы на подушку и принялся расхаживать взад-вперед. Часы показывали уже почти одиннадцать вечера, но Томас мог заявиться и ночью. Теперь он подолгу задерживался в отсеке для девушек, планировал вместе с ними и глейдерами побег. А когда удалось выпросить у Бренды карты, то на собраниях все чаще играли в покер на желания, чем обсуждали что-то важное.       Ньюта на эти собрания никто не звал. Томас говорил, что ему надо больше отдыхать и меньше волноваться, но причина была в другом. Видеть перед собой умирающего — то еще удовольствие, ведь каждый помнил безумных шиз Жаровни.       Поэтому совсем не удивительно, что Стеф, Мари и Тео задали ему хорошую трепку. Загнали в угол гостиной — хлестали по щекам, выкручивали соски, обзывали подстилкой Минхо и шлюхой. После этого случая Ньют стал избегать товарищей и встречался с ними только в столовой.       Пережитое унижение горьким комом застряло в глотке. Волна отчаяния накатила вместе с тупой болью в висках. А вдруг Томас не придет? Понял, что нет смысла возиться с больным другом? Нет, нельзя паниковать. Это все Вспышка — ядом проникает в кровь, путает мысли. Чтобы сохранить ясность, Ньют кусал до крови губы, бил себя по щекам. Он будет сильным ради Томаса.       Томас явился за полночь. По его игривой улыбке можно было догадаться, что на собрании опять развлекались. Стоило ему переступить порог комнаты, как выражение лица переменилось — стало озабоченным и серьезным.       Ньют нахмурился. Кажется, он и впрямь приносит другу одни проблемы. Поэтому все горестные мысли прочь. Он улыбнулся, кинулся Томасу в объятия, прижался к нему всем телом и прошептал:       — Хочу тебя, Томми…       Он потянулся к губам Томаса, проявив настойчивость, разомкнул их, осторожно втиснул язык. Здоровой рукой нащупал пах, сжал, затем расстегнул ширинку.       — Ньют, малыш, не надо.       Томас отстранился, перехватил его ладонь, мягко отвел в сторону. До чего же обидно! А ведь стоило догадаться, что произойдет нечто подобное.       — У тебя жар, и ты весь дрожишь. — Томас приложил к его лбу ладонь. — Давай подождем, когда тебе станет лучше.       — А вдруг мне больше никогда не станет лучше?       — Почему же? — Томас улыбнулся, из его сумрачного взгляда ушла печаль. — У каждой болезни есть ремиссия.       Ньют замотал головой, но Томас взял его за руку, повел к постели. Может, все-таки передумал?       Заметив презервативы, Томас хладнокровно переложил их на стол.       — Малыш, зачем ты так торопишься?       Наверное, надо было не отвечать. Натянуть одеяло до подбородка и отвернуться. Но глупая обида ничего не решит. Поэтому когда Томас сел рядом с ним на кровать, Ньют поделился своими подозрениями:       — Сегодня утром ты меня практически не замечал и вел себя так странно.       — Ты об этом. — Томас замялся. — Мы с Минхо немного поругались.       — А еще Минхо сказал, что я тебе не интересен, — на одном дыхании выпалил Ньют. — Ты меня не захочешь… и ведь правда не захотел.       И как так вышло ляпнуть про Минхо? Томасу это явно не понравилось — он сжал кулаки, весь подался вперед. Вот-вот залепит пощечину или даст зуботычину. Почему-то когда Томас злился, он напоминал не то Минхо, не то кого-то еще.       — Зачем ты ходил к нему? — Голос Томаса отдавал металлом.       Чтобы загладить вину, Ньют привстал с постели, обнял его за плечи. И неважно, что на глаза лезла паутина, липко опутывала лицо и шею. Холодные пальцы неведомого монстра вцепились в затылок и не отпускали.       — Я не хочу, чтобы ты с ним виделся, ни сейчас, ни потом, — тихо проговорил Томас. — Минхо — убийца и насильник. Он опасен и… Ньют!       На белой рубашке Томаса расцвел алый махристый цветок. Верхняя губа промокла, даже в рот попало что-то отдающее гадким привкусом железа. Ньют прижал ладонь к носу — да это же кровь! Все пальцы в крови.       Сверкающие нити паутины стали толще — расширились гигантскими ветками. Очертания комнаты пропали вместе с Томасом. Кто-то кричал прямо над ухом, но, может, так просто казалось.       — Чертовы ублюдки, у вас же здесь камеры! Помогите ему!       Конечно же, это Томас. Хотелось ему ответить — сказать, что все в порядке, но внутри вспыхнуло жгучее солнце. Разорвало, размножило, унесло в чернильную пустоту.

***

      Ньют все испортил. Перевернул с ног на голову, отравил собой и так поганый настрой. Мерзкая гадливость не уходила — горчила привкусом беды. А ведь он хотел извиниться.       Шизанутый ублюдок выглядел ужасно: руки дрожали, кожа под глазами налилась фиолетовыми мешками, он еще больше похудел и теперь напоминал ходячий скелет. Да он же по-настоящему болен! Не стоило его насильно заставлять сосать, и в душевой получилось неправильно… но Томас! Вдруг Томас предпочел этого слизняка?       Вину вышибло как гильзу из патронника. Ни за что и никогда шизанутый выродок не получит извинений. Надо было не просто его выгнать, а хорошенько отпинать. Переломать ему ноги — чтобы он, как и подобает ползучей твари, стал червем.       В мысли о расправе ворвался шуршащий треск — будто проводку закоротило. Лампы знакомо мигнули и потухли. Но в этот раз страшный монстр не спешил выползать в коридор. Сколько Минхо ни прислушивался, снаружи было тихо. Он даже подкрался к двери, чтобы не упустить тот момент, когда вновь станет пора загораживать ее шкафом.       Сразу он этого делать не станет. Он же не трусливый кусок дерьма вроде Ньюта. А вот отвертку можно было прихватить с собой.       Деликатный, ненавязчивый стук вздыбил каждый волос на теле. Кто-то стоял за дверью.       — Впусти меня, Минхо, — раздался чей-то знакомый голос. — Это я — Сэмс.       В пересохшей глотке застрял крик ужаса, ноги стали ватными, ледяными пальцами мороза по спине заскребся страх. Да это же тот самый парень, который рвался в Бегуны! Тот, кому совсем не понравилось «посвящение».       Незваный гость снова заговорил:       — Открой, Минхо. Здесь так холодно и страшно. Я ведь специально тогда остался в Лабиринте, хотел, чтобы гриверы меня прикончили. Когда они терзали мое тело, я думал о том, что ты сделал со мной. Ты отнял у меня жизнь, поэтому я пришел за тобой.       Этого не может быть! Мертвые не оживают спустя два года. Но это точно Сэмс. Он разговаривал с каким-то странным смешным акцентом. Остальные Бегуны любили его передразнивать и даже после его смерти забавы ради перекидывались коверканными словами.       Стук повторился. Но теперь он звучал настойчиво — в полную силу.       — Выходи, Минхо, — нараспев проговорил Сэмс. — Я выколю тебе глаза, вспорю тебя от горла до паха, намотаю кишки тебе на шею, и мы станем братьями-близнецами.       — Нет, — прошептал Минхо. — Ты мертв…       Голос дрожал, ноги чуть ли не приросли к полу — не вдохнуть, не сдвинуться с места.       — Впусти нас, — раздался за дверью незнакомый мужской голос. — Ты нас не знал, но убил просто так, ради развлечения. Меня, Мэри и Джона ты застрелил, Смиттону перерезал горло. Ты — убийца!       Кажется, к несостоявшемуся Бегуну присоединились мертвецы из столовой. Но как такое возможно? Может, он сходит с ума или это вонючие эксперименты ПОРОКа? Внезапно захотелось открыть дверь и проверить, действительно ли за порогом стоят призраки. Мысль вкручивалась настойчивым буравчиком — мешала, не давала сосредоточиться.       — Впусти нас, мальчик, — задребезжал старческий мужской голос. — Поплавай с нами в океане боли, почувствуй на вкус безмолвие и забвение.       — Да пошли вы все в задницу, — прорычал Минхо. — Призраков не существует!       Он нашарил холодную ручку, крепче ухватился за нее потной ладонью и распахнул дверь.       В темноте ярко вспыхнули два зеркальных блюдца. Недоумение сменилось страхом — коридор заволокла белесая дымка. Чьи-то неясные силуэты двигались в молочных клубах, с каждым мгновением обретая плотность.       Минхо попятился, но вовремя остановился. Уходить далеко от двери было опасно. Из тумана к нему тянулись мужские руки, светлым пятном маячили волосы Сэмса.       В один отчаянный рывок Минхо навалился на дверь. Нашарил в темноте ребро шкафа, напрягая мускулы, придвинул эту махину вплотную к проему. Кажется, он управился за сущие секунды, и теперь руки дрожали, сердце колотилось где-то у горла.       — Я рад, что вы все сдохли! — прохрипел он. — А вот я еще жив!       Злость помогла справиться со страхом. Но когда по двери, словно град, забарабанили сотни кулаков, Минхо ринулся вглубь комнаты. В темноте он споткнулся обо что-то — полетел кувырком вперед, стукнулся лбом и коленями. Оставшийся путь до кровати пришлось ползти на четвереньках.       Одеяло хоть как-то заглушило страшные звуки. Минхо поплотнее скомкал его на голове и затаился. Кусал наволочку, обещал всем известным ему божествам стать лучше. Лишь бы призраки ушли, лишь бы навсегда оставили его в покое.       Только через целую вечность шум в коридоре стих. Наверняка и лампы зажглись, но Минхо не рискнул проверять. Кокон одеяла подарил безопасность — может, и трусливо, зато не так страшно.       Из убежища он выполз, когда совсем одурел от сонного отупения. Наручные часы выдавали какую-то ерунду. Или и впрямь он провалялся до самого утра. Тогда пора двигать шкаф.       В голове шумело, но одно Минхо знал точно — Томас обязательно придет. Да он на коленях приползет за новой порцией истязательств. Ньюта с ремнем в руках представить было просто невозможно, да и с веревками он вряд ли умел обращаться.       Укротить Томаса легко. Сбить налет высокомерного ублюдка поможет жесткий трах и парочка хлестких ударов. Ладонь все еще помнила жар разгоряченной кожи — она завибрировала, покрылась мурашками. Томас обязательно придет, тогда и ночь кошмаров покажется сном. Может, и впрямь так оно и было?       Когда вместо Томаса заявилась Соня, Минхо был готов ее убить. Расчленить и положить куски тела в принесенные ею контейнеры с едой. Но это потом. После бессонной ночи не лишне восстановить силы.       Он набросился на мясной рулет, заглотил в два счета и принялся за рис. Со скучающим видом Соня побродила по комнате, затем уселась на кушетку и тут же поделилась:       — Ньюта вчера ночью забрали в реанимацию. Наверное, он скоро сдохнет.       — А Томас где? — вырвалось у Минхо.       Соня подозрительно прищурилась.       — Да ты втюрился в него! — воскликнула она.       Рис застрял в горле. Минхо зашелся в лающем кашле, сплюнул и прохрипел:       — Сдурела?       Он с ненавистью уставился на Соню, однако ее это не напугало.       — Да точно же! — обрадовалась она. — Я еще в прошлый раз приметила, да и Томас после походов к тебе такой довольный…       Соня закатила глаза. Но потом ее взгляд стал жестким. Она указала пальцем на запястье с клеймом и с напором произнесла:       — Не ври мне. Помнишь, чем все закончилось в прошлый раз?       Адскую боль трудно было забыть. Ток пугал посильнее ночных визитеров. Минхо сцепил в замок руки и бесцветным голосом пояснил:       — Мы с Томасом просто трахаемся. Если бы не он, я бы трахал Ньюта. Какая, к черту, любовь?       — Да плевать ты хотел на Ньюта, — отмахнулась Соня. — А вот Томас за него переживает. Весь издергался и совсем ничего не ест, так страдает по своей блондинистой принцессе.       Минхо схватил пластиковую вилку, скрутил ее. Какой же мудак этот Томас!       — Ревность — признак любви, — со знанием дела заявила Соня. — Но Томас вряд ли тебя любит. Сегодня он мне сказал, что до конца твоего заточения еду тебе буду носить я. Так что он тебя поматросил и бросил, как сучку.       Терпению настал предел. Минхо подхватил контейнер — вытряхнул в сторону Сони остатки риса.       Взвизгнув, Соня отпрянула. Отбежала к двери, замахала руками, сбрасывая с рыжих волос промасленный рис.       — За это ты останешься без ужина! — мстительно прошипела она. — А может, и завтра ничего не принесу!       Стоило пригрозить ей кулаком, как Соня поспешно юркнула за дверь. Вот ведь наглая тварь! Он больше не поведется на ее шантаж. Надо и впрямь ее на кусочки порезать. Только чем?       Ярость огнем разрослась под кожей. Минхо набросился на кушетку — зашвырнул ее на стол, затем стащил с кровати матрац и распотрошил прикроватную тумбочку. Когда он ломал последний ящик, в палец впилась острая щепка.       Боль отрезвила. Минхо оглядел учиненный разгром и зарычал, словно раненый зверь. Теперь комната превратилась в настоящие руины. Но делать уборку не было ни сил, ни желания. Надо поспать, иначе он пропал.       Лежать на полу было так же неудобно, как и на кровати. Матрац бугрился горбатой спиной, колол кожу — как же тут заснешь? Во всем, конечно же, виновата Соня. Ну не мог Томас выбрать заморыша и мямлю Ньюта.       Может, под покровом ночи выбраться из ненавистного коридора и самолично все выяснить? Идея поначалу захватила, совсем немного приободрила, но понимание жестокой истины расстроило сильнее, чем опасность застрять здесь еще на неделю-другую. Даже если Томас согласится поговорить, то потом сразу расскажет об этой встрече глейдерам, сдаст со всеми потрохами. Тем более, такой поступок лишь подтвердит фантазию наглой девчонки.       Но с другой стороны, что он знает о любви? Рядом с Томасом он счастлив. Ждет его, даже если знает, что он точно не придет. И разве после освобождения он не собирался провести с Томасом каждую секунду своей жизни?       Дремота накрыла ватным одеялом. Минхо барахтался в ней, как в липкой кашице, пока чей-то настойчивый голос не выдернул наружу.       На полу рядом с ним лежал Томас. Улыбался и выглядел вполне реальным.       — И как долго ты здесь? — спросил Минхо.       Часы показывали, что скоро наступит полночь. Время монстров и призраков. Но может, он хоть в этот раз будет не один?       — Я не хотел приходить, — поделился Томас. — Но без Ньюта в комнате так пусто…       Имя ненавистного товарища резануло будто тупым ножом по коже, но злости не было. На языке вертелся вопрос.       — Что такое любовь, Томас?       — Вот уж не думал, что ты о таком спросишь, — рассмеялся тот. — Вроде бы мне знакомо это чувство. Но когда пытаюсь вспомнить, то понимаю, что любовь похожа на омут. Один неосторожный шаг, и утонешь. Но если отбросить всю эту романтическую чепуху, то каждый вкладывает в это слово свое значение.       — И что оно значит для тебя?       Томас задумался. Карябнул ногтем ямку в бетонном полу и заговорил:       — Если любишь, хочешь видеть этого человека постоянно. Заботишься о любимом и оберегаешь. Почему ты вообще об этом спрашиваешь? Давай лучше займемся чем-нибудь поинтереснее.       Он перебрался на матрац, и Минхо тут же прижал свои нетерпеливые губы к губам Томаса. Но Томас недолго разрешил терзать свой рот.       На матрац лег обыкновенный крем — с пестрой этикеткой и названием на незнакомом языке.       — Смазка закончилась, — разочарованно выдохнул Томас. — Радуйся, что хоть это удалось откопать. Сегодня я собираюсь штурмовать твой соблазнительный зад.       Минхо словно ледяной водой окатили. Он выпутался из цепких рук и моментально подскочил на ноги. Зашвырнул в смеющееся лицо Томаса крем и коротко бросил:       — Нет.       — Да почему? — Томас тоже встал и нахмурился. — Вот увидишь, тебе понравится.       — Я… уже пробовал, — пробормотал Минхо. — Мне не понравилось.       — С кем это тебе угораздило? — удивился Томас. — Это было в Глейде или здесь?       Тело сковало льдом. Минхо как вкопанный застыл на месте и совсем упустил тот момент, когда Томас обнял его, по-хозяйски ощупал зад, до боли вдавил ногти через ткань брюк. Да он же собирается проделать с ним то же самое, что и Дженсон!       — Ну, раз для тебя это не впервые, обойдемся без нежностей, правда?       Скрученная футболка сдавила шею, но сопротивляться не было сил. Грубый толчок в спину повалил на кровать. Железная сетка впилась острыми зубами в руки, содрала кожу на животе. Брюки сдернули рывком, и наступило затишье — наверное, Томас возился со своей одеждой.       Как же мерзко, до колючего жжения в глазах несправедливо. Нет, просто так он не сдастся. Минхо подскочил и слепо взмахнул кулаком. Кажется, вовремя. Пусть Томасу удалось отклониться, зато он неловко подвернув ногу, повалился на пол.       Минхо обогнул кровать и подобно загнанному зверю уставился на Томаса. А тот кое-как поднялся, подтянул трусы и глупо вытаращился в ответ. Съездить бы ему по роже!       — Ты это всерьез, что ли? — прохрипел Томас.       Ненависть билась в груди, словно мышь в западне. Хотелось зарычать, вытолкнуть наружу всю гниль. Собравшись с духом, Минхо выпалил:       — Это сделал Дженсон! Он меня изнасиловал, а потом заклеймил!       Расстегнуть браслет часов стоило немалых усилий. Пальцы так дрожали и путались, будто их стало вдвое больше. С бинтом вышло проще. Минхо вытянул вперед левую руку, но сам на клеймо смотреть боялся.       Томас осторожно подошел, ласкающим движением погладил четкие линии татуировки и попросил:       — Расскажи, как это было.       — Зачем тебе подробности? — ужаснулся Минхо. — Думаешь, мне приятно об этом вспоминать? Это было так унизительно, что мне казалось, я этого не переживу.       Лицо Томаса приобрело озабоченное выражение. Он прижался губами к черному рисунку, смочил слюной, а потом резко произнес:       — Тебе надо перебить это воспоминание. Не бойся, я буду с тобой нежен.       — Я не хочу!       Минхо дернул руку на себя, но Томас сжал его запястье в стальные тиски. Чтобы высвободиться, пришлось приложить усилие.       — Твои жертвы тоже не хотели, — в голосе Томаса прозвучала угроза. — Черт, я, пока не трахну тебя, не успокоюсь.       Минхо перепрыгнул кушетку и проворно отскочил. Но Томас не спешил — надвигался медленно, словно танк. Спасительный барьер из кровати и перевернутой тумбочки его сдерживал. Надолго ли?       Какое-то время они так и кружили вокруг разбросанной мебели, как хищник и затравленный заяц. Оба тяжело дышали и сжимали руки в кулаки.       — А как же забота и желание оберегать? — спросил Минхо, когда они делали очередной круг.       — Ты про любовь? — Томас рассмеялся. — Ну ты и дурак, если воспринял эти слова на свой счет. Давай же, Минхо, мир не перевернется, если ты позволишь себя хорошенько отодрать.       Жестокие слова камнем ударили под дых. Минхо остановился и чуть не задохнулся от ненависти. Томас настиг его в два прыжка — повалил на пол и воскликнул:       — Попался!       Из-за мокрой пелены невозможно было что-то разобрать. Минхо пинался, молотил кулаками, но больше попадал в пустоту. Лишь один удар угодил в цель. Томас вскрикнул и, кажется, отстал.       Первым делом Минхо отполз подальше. Выискал среди разломанных ящиков кусок деревяшки и медленно поднялся на ноги.       Томас прижимал ладонь к левому глазу, ругался, но все равно двинулся вперед.       — Ты что, не понял? — прорычал Минхо, предупредительно взмахнув своим оружием. — Я не собираюсь подставлять тебе свой зад! Только шевельнись, и я превращу твою рожу в фарш! Я тут до скончания века останусь, но меня ты просто так не получишь.       Лицо Томаса вытянулось. Он застыл на месте, а потом сгреб в охапку свою одежду и пошел к выходу. В дверях он становился и заговорил:       — Не собирался я тебя насиловать. Если бы захотел, ты давно бы валялся на полу с широко разведенными ногами. Изнасилование — это наверняка ужасно неприятно, но когда ты со мной кувыркался, почему-то об этом не вспоминал. Жертвы себя так не ведут. Поэтому я не понял, что за комедию ты тут устроил. Сам, поди, попросил Дженсона тебя трахнуть, но вот из-за клейма обиделся, и теперь сочиняешь небылицы.       Из комнаты будто выкачали воздух. Каждое слово Томаса крушило мечты, словно ломкие кости, плетью вспарывало тонкую кожу надежд. Той пропасти, оставленной Дженсоном, больше не существовало, Минхо сам стал ею — огромной зияющей дырой.       Ему не удалось сдержать горьких слез разочарования, но Томас этого уже не видел. Он отвернулся, но перед тем, как уйти, тихо сказал:       — Я-то думал, ты все для меня сделаешь, потому что любишь.