Тупик I Взаперти

      Когда за Томасом захлопнулась дверь, первой мыслью было догнать его и согласиться на все условия. Растоптать свою гордость одним коротким ответом, перетерпеть боль, забыть об унижении. Останавливало лишь одно: получив желаемое, Томас потеряет интерес. И чем больше Минхо об этом думал, тем поганее становилось на душе.       Не нужен он Томасу. Временное развлечение — вот кто он для него. Пока не подвернется кто-нибудь получше.       Разъедающая изнутри несправедливость жгла, как кислота, корежила разум сотней безумный идей. Верное решение пришло неожиданно, вместе с колючим спазмом под сердцем: надо дождаться монстров, без страха впустить их, и будь что будет. Потому что все самое худшее с ним уже произошло.       Минхо подошел к двери, уперся лбом и ладонями в шершавое дерево и замер.       — Быстрее, — шептал он себе под нос. — Ну, где вы там.       Долго ждать ему не пришлось. Свет погас, но вместо призывов мертвецов за дверью кто-то запел. Женский мелодичный голос звучал не громче шелеста листьев, постоянно прерывался тяжелым дыханием, но раз за разом повторял один и тот же простенький мотив.       Поначалу слова показались незнакомыми — бессмысленным набором слогов, будто кто-то нарочно перемешал английский с каким-то чужим гортанным наречием. Узнавание пришло внезапно — прошило тело раскаленной иглой и застряло где-то у горла. Позабытый родной язык вспоминался с трудом — ПОРОК наверняка постарался упрятать все самое важное поглубже.       Словно почуяв перемену, женщина замолчала, но не уходила. Дыхание стало громче, навязчивее — подобно фырчанию неисправной выхлопной трубы.       — Юнсу… — раздалось за дверью.       — Мама?       Как же он раньше не узнал ее!       Дрожащими руками Минхо нащупал ручку, вцепился в нее железной хваткой и распахнул дверь. Тьма облепила со всех сторон вязким непроглядным маревом. Ни молочного дыма, как в прошлый раз, ни прозрачных силуэтов.       Под ногами вспыхнуло белое пятно — будто кто-то снизу светил неярким фонариком. Минхо проследил за отблеском, двинулся ему навстречу, но вовремя остановился.       Пол исчез. Коридор превратился в бездонную яму. Словно глубокий порез, она щерилась зубастыми неровностями, подобно извилистому шраму бесконечно тянулась вдаль.       Минхо ринулся обратно к двери. Но добраться до нее не удалось. Ноги скользили по сырой рыхлой земле, разъезжались в стороны. Комья жирной грязи падали в пропасть, утягивали за собой. Какой же он дурак, надо было надеть кроссовки!       — Юнсу…       Голос матери прозвучал где-то совсем близко. Она зовет его, но как это возможно? А вдруг ПОРОК все это время держал ее здесь, и вот она вырвалась, пришла за ним.       Раздумывать было некогда. Сжав руки в кулаки, Минхо шагнул вперед. Мир вокруг него завертелся, замельтешил разноцветными пятнами — обрывками слов, звуков и запахов. Темнота поглотила его…       Бесконечно длинная яма больше напоминала канаву. Только очень глубокую. От стены до стены взрослый едва ли мог сделать два широких шага. Но Юнсу был ребенком, поэтому все казалось ему чересчур пугающим и большим.       Днем нещадно палило солнце — обжигало кожу, сушило горло; ночью от холода не спасала даже пара теплых одеял. Вместо крыши натянутый над головами кусок брезента — под ним единственный пригодный для жизни уголок. Однако от вони спрятаться было невозможно. На одном конце разлагались мертвяки, на противоположном устроили отхожее место.       Их в яме было шестеро. Кроме него и матери — двоюродная сестра и тетя, остальных двух женщин Юнсу не знал.       Раз в день в яму сбрасывали веревочную лестницу — похитители смеялись, выкрикивали те самые слова, что для Юнсу были под запретом, а потом требовали подниматься. Сестру забирали чаще всех, поэтому совсем скоро она умерла. Тетя долго рыдала, угрожала расправиться со всеми, но когда ей позволили забраться наверх, обратно уже не вернулась.       Дни тянулись бесконечно долго и были похожи один на другой. Со временем они привыкли к ужасающей вони, смирились со скудными порциями недоваренного риса, почти безболезненно переносили жару с холодом. Мать учила его английскому, счету и письму — заставляла зубрить много новых слов, складывать друг с другом пуговицы, чертить на земле буквы чужого алфавита.       Если бы не злые похитители, он бы учился в Америке — стране, что каждому обещала убежище. Именно туда они с семьей и ехали. Рядом с северокорейской границей их поймали зараженные, силком отвезли в свой лагерь. Отца и дядю сразу же убили, но они до сих пор лежали здесь — в самом дальнем углу ямы. Других хоронили там же.       Им скидывали не только мертвых, но и тех, кто чем-то не угодил своей же банде. С отрубленными ногами или руками, с гниющими обрубками вместо носов, с торчащими, как иглы дикобраза, охремками кожи. Неважно, как выглядели эти люди, больше всего пугало, что они бормотали в бреду.       Женщины кричали громче, но мужчины были хуже всего. Один из них, чьи руки выглядели как густо сдобренное кровавой пастой кимчи — продержался целые сутки. Он то скулил от боли, то принимался в красках расписывать, что бы сделал с матерью и ее маленькой «дочкой».       Слова были такими мерзкими, что Юнсу рыдал на коленях у матери, а когда ее забрали наверх, затаился в тени брезента. Зажал уши ладонями, да так и просидел неподвижно, пока мужчина не умер.       Скоро они с матерью остались вдвоем. Но еды теперь почему-то давали еще меньше. Юнсу знал, что мать часто отказывалась от своих порций, но ничего не мог с собой поделать. При виде железной кружки с рисом живот сводило судорогой, рот наполнялся слюной. Голод каждый раз побеждал стыд.       Потом он плакал, прижимался к ее худым рукам, старался не замечать уставшие глаза, впалые щеки и дрожащие губы. Но она все прощала, просила потерпеть совсем чуть-чуть. Ведь их обязательно спасут, надо просто немного подождать.       На следующее утро мать забрали на целый день, а когда она вернулась, Юнсу поначалу не узнал ее. Распухшее, посиневшее лицо выглядело чужим; волосы, в которых давно завелись колтуны, срезали; платье превратилось в лохмотья. И везде была кровь. В глубоких мокрых порезах на груди, в рваной ране на животе, даже из-под юбки виднелись алые потеки.       Едва ступив на земляное дно, мать повалилась на спину и, кажется, уснула. Юнсу плакал, просил ее поскорее встать, а когда она открыла глаза, ловил каждое слово.       — Скоро они придут за тобой… будь сильным… — едва слышно шептала она. — Будь сильным… обещай.       Он кивал и был готов пообещать все что угодно, лишь бы она снова стала прежней, лишь бы не дышала так тяжело, будто в горле что-то застряло. Опять ему улыбалась…       Юнсу пытался зажать рану на животе своей рубашкой, но почему-то это не помогло. Крови становилось все больше, даже цвет ее поменялся — из алого превратился в черный. Скользкие сгустки липли к ладоням, долго не засыхали и воняли гнилью.       Когда стемнело, воздух наполнился грозным стрекотанием вертолетов, выстрелами и грубыми мужскими голосами. Шум пугал. Спасение это или что-то пострашнее? Но страх пришлось отогнать прочь — матери нужна была помощь.       Он истошно кричал, бросал вверх нехитрые пожитки — железную кружку, флягу с водой. Но достать до края ямы так и не удалось — слишком высоко.       Но вот в лицо ударил луч света, к ногам упала знакомая веревочная лестница. Юнсу и опомниться не успел, как в яму спустились двое мужчин в военной форме. Оба говорили по-английски и были вооружены.       Заученная фраза вырвалась сама собой:       — Меня зовут Пак Юнсу, мне семь лет, у меня иммунитет. Моя семья ехала из Сеула в Тонхэ. Нас взяли в плен зараженные. Пожалуйста, помогите!       Один из мужчин ответил, но понять его было невозможно — вроде согласился, а может, наоборот, отказал? Другой же склонился к матери, прижал руку к ее шее и что-то сказал.       Резкость в их голосах показалась Юнсу угрожающе неприятной. Он схватил крайнего мужчину за брючину, потянул на себя и потребовал:       — Помогите маме!       Но было уже поздно. Второй мужчина достал пистолет и уткнул его матери в лоб.       — Мама!!!       Его визгливый крик утонул в оглушительном выстреле. Будто гром по ушам ударил. Перед глазами потемнело, закружилось, но Юнсу рвался вперед, размахивал руками, рыдал и никак не мог понять, почему пальцы скребут что-то твердое.       Знакомый мужской голос звал по имени, как стальной трос тянул вверх. Щеки и губы жгло, но отважиться открыть глаза удалось не сразу. Минхо с трудом разлепил веки и чуть не зарычал. Перед ним склонился Дженсон — кривил рот в мерзкой улыбочке, щурил свои крысиные глаза. Ни ямы, ни убийц-военных не было — лишь стены коридора, жесткий пол под затылком и ненавистный враг.       Что же это было? Иллюзия или дурной сон? Вот бы опять вернуться назад, к матери. Может, удастся все исправить, изменить ход событий…       — Пришел в себя? Тогда поднимайся.       Дженсон схватил его за плечо, помог подняться. Толкнул в спину и коротко приказал:       — Иди за мной.       Минхо подчинился. Теперь не важно, куда его ведут и что собираются делать. Он все ждал, когда бетон превратится в землю, в гулком эхе шагов слышал успокаивающий голос матери. Позволил затащить себя в стальную пасть лифта и стоял, тупо уставившись на разноцветные кнопки.       В душе, казалось, все умерло. Вместе с тоской и горечью потери внутренности разъедало что-то еще, царапало, словно наждаком по открытой ране. Вина. Она смердела как выгребная яма, вот-вот грозилась перехлестнуть через край. Мелкие и мелочные поступки плавали там пираньими стаями — да их так много, что даже экскаватором не вычерпать.       Переход по бесконечно длинному коридору упорядочил мысли, стало легче дышать. Но окончательно удалось очухаться, только когда Дженсон завел его внутрь какой-то комнаты. Минхо оглянулся, но было уже поздно — дверь мышеловки захлопнулась.       Дженсон подтолкнул его к дивану и куда-то ушел. Кожаная обивка неприятно скрипнула, но сесть было просто необходимо. Ноги подгибались, гудели и почему-то дрожали. Минхо потер глаза кулаками, проморгался и запоздало сообразил, что неплохо бы оглядеться, выискать пути отступления и какое-нибудь оружие.       Но комната не выглядела ни пыточной, не жуткой операционной. В ней было четыре двери — одна вела наружу, две других, скорее всего, душ с туалетом, а вот последняя… там ведь наверняка что-то вроде рабочего кабинета, где спрятано все самое важное. Здесь же — огромная кровать, на которой запросто можно улечься втроем, какие-то шкафы, этажерки, экран наподобие того, что висел в столовой. Ничего примечательного — просто куча ненужного барахла.       Минхо потянулся к низкому столу из темного стекла, задел локтем пачку сигарет и чуть не опрокинул бокал вместе с бутылкой виски. Руки так тряслись, что маневр пришлось отложить. Да и Дженсон вернулся.       Но что-то было не так. Нетвердая походка и глупая ухмылка могли означать лишь одно — он уже успел приложиться к виски. Дженсон поставил на стол еще один бокал, плюхнул на диван черную сумку и сказал:       — Пора снять твои швы.       И когда он навис над ним с пинцетом и ножницами, Минхо вжался в спинку дивана и процедил:       — Ты пьян.       — И что? — хмыкнул Дженсон. — Может, позвать охрану? Стоит сказать кодовое слово, они мигом прибегут. Поэтому будь послушным мальчиком.       Ненависть всколыхнулась в груди подобно гигантской волне. Клеймо со страшной силой зудело, кололо мириадами иголок, но сдвинуться с места Минхо почему-то не смог.       Со швами Дженсон расправился в два счета. Потом сел на диван, разлил по бокалам виски и протянул один из них Минхо. Пить в компании врага было глупо, но, если отказаться, разве не станет еще хуже? Вдруг и впрямь охрану позовет?       Он принюхался, поболтал янтарную жидкость и опасливо глотнул. Дымный привкус показался взрослым и совсем не напоминал ту отраву, которой в Глейде бодяжил Галли.       Дженсон ему подмигнул, залпом выпил свою порцию, взял со стола пачку сигарет с зажигалкой и спросил:       — Хочешь увидеть монстра?       Не дождавшись ответа, он прикоснулся к часам, что-то там переключил и уставился вглубь комнаты.       Минхо ожидал чего угодно — огромной склизкой твари или пришествия бесплотного нечто. Но внезапно на полу что-то зашевелилось, и к дивану юрко скользнула, перебирая членистыми лапами, механическая ящерица. Внутри прозрачного тела блестели составные части деталей — тонкие нити проводов и серый металл.       Ящерица легко взобралась на стол и устроилась напротив. Но разве это монстр? Да она же не больше ладони! Но когда на миниатюрной морде открылись похожие на зеркальные блюдца глаза, Минхо невольно поежился. Что-то пугало в них до дрожи в коленях.       — Это новейшая разработка ПОРОКа, — пояснил Дженсон. — Она устанавливает нейровизуальную связь, считывает воспоминания и потаенные страхи, а затем проецирует их на экран. Копаться в мозгу, конечно, небезопасно, но ты выглядишь вполне…       — А как же призраки? — перебил его Минхо. — Они со мной разговаривали.       — Эта штука довольно интеллектуальна.       Злость поднялась вверх, вышла наружу с приглушенным рыком — это ж надо было попасться на идиотскую уловку и поверить в оживших мертвецов! Но ведь если бы не ящерица, он бы не встретился с матерью.       — Не смотри туда. — Дженсон щелкнул зажигалкой и затянулся сигаретой. — Хватит на тебя сегодня. Да и я достаточно развлекся за эти дни. Правда, я не до конца понял, что ты там лопотал в этой яме. Перевод, к сожалению, не прилагается.       Он прикоснулся к часам, и глаза-блюдца потемнели. Минхо с тоской взглянул на безжизненного «монстра» и, подчинившись неясному порыву, спросил:       — А что видишь ты в этих зеркалах?       — Потерянные надежды и разбитые мечты. — Дженсон рассмеялся. — Но это банально и скучно. Лучше скажи мне, как тебе истинная сущность моего Томаса? Ты же на собственной шкуре почувствовал, как она пробивается сквозь личину пай-мальчика. Но грандиозные открытия у тебя впереди. Когда ему вернут воспоминания, он вас всех по кусочкам разделает!       Как же хотелось съездить ему по морде, выбить все до единого зубы — чтобы лихорадочный блеск крысиных глаз сменился на испуганный взгляд овцы. Но все, что Минхо смог сделать, — это сжать кулаки и через силу проговорить:       — С чего это Томас твой?       — Вы все мои. — Дженсон налил себе еще виски. — Если захочу, трахну каждого из вас. Или заставлю трахаться друг с другом. Все в моих руках, я для вас чертов бог!       — Ава Пейдж тебе этого не позволит, — возразил Минхо.       — Она сегодня уехала, — пожал плечами Дженсон. — Перед ее отъездом мы мило побеседовали, и я сумел ее убедить, что ваши эмоциональные потрясения — наилучший материал для анализа. Именно она разрешила протестировать на тебе нашу новую разработку. А еще я получил доступ ко всем камерам, поэтому вашу с Томасом акробатику видел.       Уши словно перцем натерли, щеки тоже обожгло жарким огнем. Не ожидал Минхо, что такие вещи могут его смутить. Да ему будто в душу плюнули! Похоже, настал подходящий момент, чтобы всерьез задуматься о том, как расправиться с врагом и при этом не попасться охране. Но хватит ли ему смелости? Раньше он давно бы что-нибудь вытворил, но теперь что-то мешало.       И пока он боролся с собой, Дженсон сунул ему в ладонь сигарету и предложил:       — Хочешь попробовать? Курение, конечно, убивает, но ПОРОК убьет нас раньше.       Минхо встряхнул головой, повертел в руках сигарету, затем сжал темный фильтр губами. Дженсон щелкнул зажигалкой и назидательно произнес:       — Вдыхай осторожно.       Совет оказался так себе. Минхо затянулся и сразу же закашлялся. Едкий дым сушил горло, вышибал слезы и был таким отвратительным, что захотелось немедленно закинуть сигарету подальше. Чтобы перебить противный вкус, он судорожно глотнул виски.       — Не пей слишком много, — ухмыльнулся Дженсон. — Не хочу трахать бессознательное тело. Я собираюсь послушать твои стоны и мольбы о пощаде. Хотя для разнообразия я могу быть с тобой нежным.       Липкий страх окатил с ног до головы, пригвоздил к дивану. Дженсон завладел его ватной рукой и точь-в-точь повторил то, что недавно делал Томас: поцеловал клеймо.       — Выбирай. — Дженсон прикусил кожу на запястье и потянул вверх. — По согласию или по принуждению?       Злоба огнем жрала внутренности, едкой кислотой сушила горло. Но почему же он не может пошевелиться? Дать волю эмоциям, сделать их силой, обратить против врага.       Дженсон облизнул губы, схватил со стола бутылку виски, поднялся и потянул за собой Минхо.       Кровать пружинила под весом их тел, как натянутые нервы. Хотелось залезть под одеяло, спрятаться там, но Дженсон отобрал его, сбросил на пол и приложился к бутылке. Пил прямо из горла, расплескивая виски по рубашке.       Минхо подтянул колени к груди, зажмурился и ждал, что сейчас мерзкие лапы коснутся его голых ног, раздвинут их, вторгнутся внутрь. Ему удалось противостоять Томасу, но Дженсон ему не по зубам. Какой же он слабак. Слизняк, которого можно брать силой.       Внезапно в груди словно разжалась стальная пружина. Тело наполнилось прежней силой, страх отступил. Минхо подскочил с места и чуть не наткнулся на спящего Дженсона. Вот ведь кусок дерьма! Обнял подушку и дрыхнет как младенец. Теперь-то он получит свое.       Но как лучше расправиться с насильником? Задушить или разбить голову чем-нибудь тяжелым? Нет, Дженсон заслуживал медленной, мучительной смерти. Он будет сдирать с него кожу по кусочкам, а для этого надо раздобыть нож.       Ненависть толчками гнала кровь, кружила голову. Минхо ринулся к двери предполагаемого кабинета, распахнул ее и ворвался внутрь. Но комната оказалась совсем крохотной, а скудная обстановка так и вовсе разочаровала. Ручка единственного шкафа не поддавалась, кушетка была совершенно бесполезна, а на столе валялся ворох каких-то бумаг.       Чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, Минхо уселся в кресло. С убийством все же не стоило торопиться. Из Дженсона можно вытянуть ценную информацию — например, как отсюда сбежать. Да и как заложник он сгодится. Не будет же охрана стрелять по своему начальнику.       Сам не зная для чего, Минхо вытащил наугад одну из бумажек — сложенный вдвое тетрадный лист — и поднес к глазам.       «Я вас люблю, Уильям. Причем уже давно. Но сказать об этом решился только сейчас. Я знаю, вы считаете меня глупым мальчишкой, презираете, но я готов простить вам все. Только будьте со мной. Ваш Томас».       По затылку словно ударили камнем. Минхо судорожно вдохнул и схватил следующую бумажку. На него смотрел все тот же почерк: аккуратный и слегка округлый.       «Вчера дрочил возле вашей комнаты. Ваш любовник — урод. И тупой к тому же. Я всегда готов его заменить».       — Не может быть…       Разве Томас, его Томас мог любить Дженсона? Пусть это было в прошлом, но до чего же это неправильно, мерзко и ужасно больно. Горло сдавила колючая ревность — она заставляла с жадностью вчитываться в послания, комкать листы, а потом кидать на пол.       В основном содержание записок было порнографическим. Нашлось и то, что лишь подтвердило увлечение Томаса к самоистязательствам.       «Жаль, что когда я попытался вас поцеловать, вы меня отшлепали. Теперь вспоминаю, как ваша ладонь касалась моих ягодиц, возбуждаюсь и начинаю дрочить. Спасибо».       Эту записку Минхо разорвал на мелкие кусочки, усыпал ими пол, словно хлопьями снега. Следующую он перечитал несколько раз и не стал мять.       «Ваша холодность убивает, Уильям. Я ваша Джульетта, а вы будьте моим Ромео. И даже смерть не разлучит нас».       Злость вперемешку с ревностью дошли до крайней точки. Кажется, пора расправиться с Дженсоном. Но прежде он вытрясет из него всю правду насчет Томаса.       Минхо подскочил к двери, дернул ручку, но почему-то открыть не смог. Нахмурившись, он принялся толкать ее плечом, но дверь его напору не поддалась. Тогда он подтащил кушетку и попытался, словно тараном, проломить себе путь.       Но дверь выдержала и это. Ее стальная поверхность осталась идеально ровной, без единой царапины и вмятины.       С рычанием Минхо обрушил кушетку на пол и яростно замолотил кулаками по двери. Боль отрезвила. Похоже, отсюда не вырваться. Он подскочил к столу, перевернул его и прошипел:       — Какой же ты ублюдок, Томас.

***

      Разбудил его чувствительный толчок под ребра. Минхо встрепенулся и еле разлепил глаза. Кажется, он уснул прямо на полу, а ведь собирался караулить тот самый момент, когда дверь откроется.       — Вставай, — коротко приказал Дженсон. — Я вижу, тебе пришлась по вкусу моя система безопасности. Зайти может любой, а вот открыть дверь изнутри могу только я.       Минхо выругался, поднялся и с запозданием заметил, что Дженсон держит в руке револьвер. Короткая вспышка страха заставила отшатнуться, но быстро угасла. Не станет враг стрелять, но с мыслями о расправе придется распрощаться.       Дженсон кивнул на учиненный разгром и резко спросил:       — Читал? Не рассказывай об этом Томасу.       Голос был глух и совершенно не напоминал привычный насмешливый тон. Да и выглядел Дженсон хреново — крысиные глазки утонули в опухшей роже, волосы топорщились во все стороны, мятая одежда провоняла виски и сигаретами.       Дженсон открыл ему дверь и, пропустив вперед, произнес:       — Сегодня у вас с Томасом будет тот еще денек. Пойдем, я провожу тебя к нему.       В коридоре Минхо решил, что они опять поедут на лифте, но Дженсон указал совсем в другую сторону. По пути встретились лишь однотипные деревянные двери — а за первым же поворотом их поджидала Бренда.       Она с недовольным видом указала на распахнутую дверь и вместо приветствия сказала:       — Опаздываешь.       Дженсон ей не ответил, зато подтолкнул Минхо к проему.       — Заходи. Я скоро вернусь и все вам с Томасом расскажу.       Обещание звучало не очень обнадеживающе. Как только Минхо переступил порог, дверь с характерным металлическим щелчком захлопнулась.       Томас сидел на единственном диване — потирал заспанные глаза, зевал. Безразлично пялился в зеркальные дверцы шкафов и даже не потрудился встать, чтобы поприветствовать — просто вяло махнул рукой. Об извинениях за вчерашнее, наверное, можно было вообще забыть.       У дальней стены Минхо заметил раздвижные двери. Заглянул внутрь и присвистнул — там спряталось нечто напоминающее душевую, только намного просторнее. Натертый до блеска мозаичный пол, будто калейдоскоп, бликовал мелкими разноцветными квадратами. Пустое ложе бассейна навевало тоску, а вот разнокалиберные змеевидные шланги напугали до дрожи в коленях.       В шкафах Минхо встретил бастион шампуней, мазей, флаконов без этикеток, склянок с духами. Ничего полезного или ценного. Пора было покончить с исследованиями, запихнуть обиду подальше и выяснить у Томаса, что здесь происходит.       Он сел на край дивана, поморщился, когда тугая черная кожа противно скрипнула, и спросил:       — Что тебе сказала Бренда? Зачем мы здесь?       — Ничего особенно, — отмахнулся Томас.       Только Минхо хотел накинуться с обвинениями, но подавился собственным возмущением. Он и сообразить не успел, как Томас мощным толчком повалил его на диван, устроился сверху, схватил за руки и прошептал:       — Ты все еще отказываешься?       — Совсем последние мозги растерял? — зло проговорил Минхо. — Мы тут томимся в заточении, а ты…       — Ну, где ты сегодня ночью томился, мне известно, — перебил его Томас. — От тебя несет перегаром и табаком. Опять трахался с Дженсоном? Значит, ему ты подставляешь свой зад, а мне почему-то не даешь?       — Ничего у нас не было, — зло прошипел Минхо, но по безумным глазам Томаса догадался, что тот ему вряд ли верит.       Давление на скрещенные в запястьях руки усилилось.       — Если ты мне не отдашься, я не выдержу и все-таки тебя изнасилую, — Томас склонился к его уху. — А может, мне Дженсона позвать — и тогда ты будешь сговорчивее?       Минхо упер колено Томасу в грудь, но тот и не думал сопротивляться. Сам отступил — скатился в сторону, но игривого блядского выражения лица не поменял.       Стоило усесться на край дивана, как Томас обнял Минхо за плечи и жарко заговорил:       — Не видишь, в какого монстра ты меня превращаешь?       Минхо скинул его руки и подскочил с места. До чего же мерзко! Томас всего лишь играет с ним, и, судя по письмам, такова его сущность: для него люди все равно что куклы.       — Томас, ты чудовище, — вырвалось у Минхо. — Почему ты так бесился из-за слов Харриет? Значит, Ньюта насиловать нельзя, а вот на меня тебе плевать, ты просто посмеялся…       Томас поднялся, подошел ближе и совершенно серьезно заявил:       — Потому что ты — насильник и убийца. Я обращаюсь с тобой так, как ты этого заслуживаешь.       — Что ж ты трахаешься с насильником и убийцей? — разъярился Минхо.       — Потому что ты не отягощен моральными принципами, — спокойно ответил Томас. — Я беру от тебя то, на что ты пригоден. Мне нравится твоя грубость, твой крепкий член, твое желание надо мной доминировать.       — Вот видишь, мы идеально друг другу подходим! — воскликнул Минхо, хватая Томаса за отворот рубашки. — Давай же, Томас, будь моей покорной Джульеттой, а я буду твоим жестоким Ромео. И даже смерть не разлучит нас.       Томас нахмурился — лицо исказила судорога, дыхание участилось — будто он услышал самое худшее. Может, не стоило повторять текст записки? Но потом Минхо решил, что это его шанс.       Поцелуям и жадным ласкам Томас не противился. Но вот когда ногти впились ему в спину, внезапно очнулся от ступора, выкрутился из объятий и холодно произнес:       — Кажется, ты не понял. Я говорил о сексе, а твоя любовь мне не нужна. Оставайся таким же хладнокровным ублюдком, и все у нас будет как прежде. И завязывай уже с истериками и нытьем, на твои вчерашние кривляния было противно смотреть.       Острая боль стальными зубами атаковала горло, в груди начала разворачиваться стальная пружина.       — Ньюту ты говоришь то же самое? — с трудом выдохнул Минхо.       — Мои отношения с Ньютом тебя не касаются, — резко отозвался Томас.       Минхо будто ударили током. Ответ был на поверхности, он просто усиленно старался его не замечать.       — Да ты влюбился в него! — воскликнул он. — И пока предмет твоего воздыхания весь такой больной, ты снимаешь напряжение со мной. Причем воплощаешь все свои мерзкие фантазии, потому что твоей принцессе эти извращения не понравятся.       Скрестив руки на груди, Томас молчал. Минхо ждал от него хотя бы кивка, но удостоился лишь надменного взгляда и безразличного тона.       — Ты согласен или нет?       Похоже, перед ним глухая стена из непонимания. От ответа сейчас зависели их дальнейшие отношения. И если он откажется, то навсегда потеряет Томаса. Поэтому Минхо глубоко вздохнул и сказал:       — Да, я согласен. Пользуйся когда захочешь моим крепким членом.       — Вот видишь, как все оказалось просто, — улыбнулся Томас и даже позволил его обнять.       Короткий поцелуй горчил ядом уничтоженных надежд. Томас не просто чудовище, он и сам старается уподобить себе остальных, превратив их в монстров. И если сравнить того Томаса, которым он был в Лабиринте или в Жаровне, и того, что стоял сейчас перед ним, получалось, что существовало два совершенно разных человека. Один — надежный и заботливый друг, истинный лидер и защитник слабых. Другой показывал свою личину лишь избранным, но именно его Минхо хотелось заполучить.       Уединение нарушил Дженсон. Он успел привести себя в порядок — избавился от следов похмелья, переоделся, побрился и теперь стоял перед ними в отглаженном сером костюме. От приторного бабского парфюма слезились глаза и хотелось кашлять.       — Что может быть хуже расфуфыренной крысы? — проговорил Минхо, разглядывая врага.       Томасу его уничижительная реплика понравилась. Он рассмеялся, но, перехватив мрачный взгляд Дженсона, посерьезнел.       В комнату юркнула парочка девчонок — обе невероятно бледные и худые, одетые в мешковатые платья. Поставили на диван две большие коробки и тихо скользнули за раздвижные двери. Что это было — непонятно, но тревога липким шматком грязи ухнула в желудок.       Дженсон достал из нагрудного кармана сигарету, нервно повертел в руках и наконец произнес:       — Пора ввести вас в курс дела. Сегодня день встречи со спонсорами. Мы презентуем им новые технологии, показываем программу очередной фазы. Спонсоры делают ставки на объекты, а потом идут на фуршет. Именно в нем вы и участвуете. Это распоряжение канцлера.       Он махнул рукой в сторону дивана. Томас первым подошел к коробкам, поэтому Минхо решил не отставать — очередную мерзость от ПОРОКа лучше встретить вместе.       За картонными крышками обнаружились ботинки из черной кожи и по паре крошечных плавок золотистого цвета.       — Это ваша одежда, — пояснил Дженсон.       И пока Минхо мял в руках эластичную ткань и ругался сквозь зубы, Томас проверял размеры ботинок.       На самом дне оказались цветные фотографии. Два уродливых жирных старика недобро скалились с бликующего глянца. У одного вся рожа была в висячих бородавках, у другого, кажется, отваливался нос.       — Во время фуршета ваша обязанность — разносить горячительные напитки и закуски. Но вы обещаны этим господам, поэтому должны уделять особое внимание именно им. В конце фуршета вы уйдете с ними в их апартаменты для…       — Да черта с два! — перебил его Минхо. Он порвал фотографию, а коробку отпихнул подальше.       — В случае отказа Ава Пейдж велела применить к вам весь пыточный инструментарий. —Дженсон подошел к ним поближе: — На фуршете, конечно же, будут и другие юноши и девушки. Многие гости четко сформулировали свои желания, но практически все спонсоры заражены Вспышкой, поэтому высока вероятность, что кто-нибудь из них захочет попробовать что-то необычное. Ваша задача — не грубить, улыбаться и делать все, что приказывают.       Ярость затмила собой все. Минхо подскочил к ближнему шкафу и забарабанил кулаками по стеклу. Но прочная поверхность выдержала его натиск и осталась невредимой, а вот кулаки немилосердно разболелись.       Дыхание сбилось, сердце стучало где-то у горла, но теперь под кожу вползла апатия. Дикий гнев вернулся, когда Минхо заметил, что Томас о чем-то шепчется с Дженсоном — и ведь не противно склониться к нему так близко.       Стоило подойти к заговорщикам, как Дженсон отступил на шаг, залез в свой нагрудный карман и вытащил оттуда две крохотные ампулы.       — Это снотворное, которое действует двенадцать часов, — пояснил он. — Подлейте его спонсорам или выпейте сами. Ава Пейдж получила за вас деньги, поэтому к спонсорам вам придется пойти.       Томас забрал свою ампулу без лишних вопросов. Минхо долго колебался, недоверчиво всматривался в лицо врага, но ампулу все же взял.       — Твоя доброта ничем хорошим не заканчивается. — Минхо побултыхал в стекле прозрачную жидкость. — А вдруг эта какая-то уловка?       — Все в порядке, Минхо, — встрял Томас. — Бренда намекнула на некие обстоятельства…       Лицо Дженсона покрылось красными пятнами. Он дерганым движением ослабил на шее галстук, сунул в рот сигарету, порылся в кармане брюк, а потом чертыхнулся. Переломал сигарету надвое, кинул ее на пол и злобно произнес:       — Отправляйтесь приводить себя в порядок. Я зайду за вами через два часа.