Тупик I Взаперти

      Сумерки сковали лес плотной серой завесой. А может, просто так казалось? Тяжело понять, когда левый глаз слипся от крови, а второй полон слез. Так или иначе, огонь скоро разгорится и света будет предостаточно.       Костром занималась женщина — скармливала щепки хилому пламени и что-то напевала себе под нос. Двое ее дружков околачивались рядом. Один — безносый, с мокнущими язвами на щеках и подбородке; другой — крупный детина с дырой вместо правого глаза. Все трое грязные и вонючие.       Чтобы хоть как-то отдалить неминуемое, Томас пробовал разговаривать с ними. Едва открыл рот, как Одноглазый предупредил, что мясо должно помалкивать. Похоже, если в ближайшее время никто не придет на помощь, — его зажарят и съедят.       Как ни старайся — не вырваться. Его не только раздели и связали, но и усадили спиной к дереву, туго обмотали поперек груди узловатой веревкой — той самой, что помогла выбраться из ямы.       Правда, поначалу он отказывался подниматься, и тогда Безносый начал кидать в него камни. От тяжелых булыжников Томас уворачивался как мог и даже посылал их обратно. Но когда троица объединила силы, пришлось взмолиться о пощаде.       Стоило вскарабкаться, как лоб обожгло резким холодом. Мир на мгновение превратился в большую черную дыру, но мерзким шизам времени хватило. Очнулся Томас уже у дерева.       Шершавая кора царапала спину, в каждую мышцу словно стекла насыпали, но больше всего донимал страх. Узлом скрутил внутренности и не отпускал. На траве, в паре шагов от его ног, валялись большой разделочный нож и лопата. Значит ли это, что, прежде чем засунут в огонь, — убьют? Заживо гореть не хотелось.       Ньют. Вот бы последний раз увидеться с любимым малышом. Но кто же потом о нем позаботится? Нет, умирать нельзя.       Желтые языки костра обрели силу, столбом потянулись вверх. Троица засуетилась и принялась спорить. Женщина предлагала срезать особенно лакомые кусочки с ягодиц и ляжек, остальную тушу разделать и оставить на потом. Безносый монотонно прогундосил, что заслужил ногу целиком. Одноглазый доказывал, что мясо полезнее есть сырым.       Голоса трещали не хуже горящих веток, болью отдавались в висках. Закончилось тем, что Безносый взялся за нож, а женщина с Одноглазым затянули жуткую песню про мясо.       Смерть неумолимо надвигалась — вот-вот заключит его в своих объятиях. Встретить бы ее достойно, как мужчина — не кричать и не бояться, но сил хватило лишь на то, чтобы зажмуриться.       Грохот выстрелов прозвучал словно музыка. Вместе с истошным женским визгом рядом упало что-то тяжелое — гнусаво заскулило не своим голосом. Должно быть, Безносый. Но проверить и убедиться самому было слишком страшно. А вдруг это под эхо агонизирующего сознания рвутся сухожилия и ломаются кости?       Когда все, кроме приглушенных стонов, затихло, плеча коснулась чья-то рука. Томас вздрогнул, прикусил нижнюю губу и чуть не разрыдался. Сквозь мутную пелену из слез удалось разглядеть обеспокоенное лицо Дженсона.       — Все хорошо, Томми, — мягко произнес он. — Эти ублюдки тебя не тронут.       И Томас сразу же поверил. Слабость окатила с ног до головы липким холодком. Нет, нельзя раскисать. Но опасность миновала — Одноглазый и Безносый валялись с размозженным черепами, женщина сидела на коленях возле Минхо — прижимала руку к животу и часто-часто дышала.       — Мы давно ничего не ели, а тут столько мяса… — с трудом проговорила она. — Целых два куска. Одно мясо сидело на другом…       Последние слова Минхо не понравились. Он пнул свою пленницу в бок, и та ничком упала на землю. Захрипела, да так и осталась лежать.       — Где Ньют? — выдохнул Томас.       Дженсон вспорол разделочным ножом последнюю веревку и ответил:       — С ним все в порядке. Как только он выскочил из леса и все рассказал, мы с Минхо кинулись на поиски. Остальные наверняка уже в планолете.       — Если бы не костер, тебя бы сожрали, — встрял Минхо, а потом добавил: — Что делать с женщиной? Она еще жива. Убить?       — Туда. — Дженсон кивком указал на яму. — И про других не забудь.       Подниматься было тяжело. Ноги подкашивались, руки дрожали, головокружение так и вовсе сбивало с толку. Поэтому, когда Дженсон положил его руку себе на плечо и бережно обхватил за талию, Томас почувствовал благодарность.       Минхо беспрекословно выполнил приказ. Сначала сбросил в яму мужчин, затем столкнул туда подвывающую женщину. Потом он, как дурак, застыл на краю земляной могилы. Может, им завладела жалость?       — Не глупи, Минхо, — усмехнулся Дженсон. — Эта яма не похожа на ту вонючую траншею, в который ты побывал. Потуши огонь — и пошли отсюда.       О чем он говорил — непонятно, но Минхо послушался. Закидал костер комьями земли и двинулся вперед: светил под ноги карманным фонариком и показывал дорогу, ориентируясь по часам Дженсона.       Внутри планолета, у люка, караулил Ньют. Кинулся им навстречу, но Минхо перегородил ему дорогу, не дал даже обнять. Томасу достался лишь короткий, полный отчаянья взгляд, а затем их разлучили.       Дженсон завел его в комнату, заблокировал дверь и первым делом сунул в руки бутылек с какой-то настойкой. Вкус у нее оказался гадким, но туман перед глазами исчез. Зато усталость и боль навалились с удвоенной силой, стали намного ярче.       Сидеть на кровати было приятно. Покрывало — не колючая трава, но все же хотелось в душ — смыть кровь и грязь, может, и с Ньютом удастся повидаться. Дженсон же решил вместо воды использовать антисептик, вылечить заодно раны.       И пока он раскладывал на комоде бутыльки и полотенца, в сердце заползла страшная догадка. После лечения наверняка ждет расплата за самовольный уход в лес. Надо было срочно придумать что-то — ведь Ньют в опасности.       Как назло, головокружение не давало сосредоточиться, да и мрачный вид Дженсона намекал, что пощады не будет. Пришлось смирно терпеть вязкую мокроту залечивающей мази. И когда склянка была отставлена в сторону, Томас приготовился к худшему.       Но произошло что-то невероятное. Дженсон обхватил руками его колени, прижался к ним лицом и пробормотал:       — Томми, любовь моя, я думал, что навсегда потерял тебя…       Может, это какая-то уловка? Как себя вести — непонятно.       — Еще вчера ты называл меня маленькой шлюшкой, а теперь я твоя любовь? Ты же сам говорил, что любовь — ничто.       И откуда взялось это ехидство? Томас потряс головой, но только сильнее запутался. Кроме страстного желания врезать врагу под дых внутри притаилось что-то еще.       — Это были всего лишь слова, — глухо произнес Дженсон. — Я люблю тебя, мой мальчик. Если бы ты знал… Это, верно, злой рок.       Дженсон так посмотрел на него, что стало не по себе. Вид коленопреклоненного врага с блестящими от слез глазами пугал. Но разве минута слабости — не подходящий момент? Томас расправил плечи и потребовал:       — Если и правда меня любишь, напиши состав лекарства.       И впрямь сработало! Дженсон с сожалением оторвался от его ног, достал из ящика комода блокнот и карандаш. Формула с подробной схемой приготавливания была написана в одно мгновение.       — Даже Ава Пейдж не знает состав, — пояснил Дженсон, жадно всматриваясь в его лицо. — Она могла бы попытаться вытрясти его, но я знаю, как можно обойти все технологии ПОРОКа и выдать откровенную чушь.       До чего же он выглядел смешно. Смотрел глазами верного пса, наверняка старался выискать ответное чувство. Томас вдвое сложил лист и постарался спрятать усмешку. Получалось плохо. Опьяняющая вседозволенность прогнала усталость, взбудоражила темные желания.       — Ты доволен, любовь моя? — Дженсон неверно истолковал его веселье и теперь улыбался. Но не как обычно — паскудно и отвратительно, — а по-особенному мягко.       — Я больше не буду с тобой трахаться, пока не пересплю с Ньютом.       Смелое заявление превратило лицо врага в страшную маску. Таким он, наверное, будет перед смертью — с безумно вытаращенными глазами и яростным оскалом.       И когда Томас испугался, что перегнул палку, Дженсон проговорил:       — Хорошо, я разрешаю. Сам поймешь, что Ньют тебе не подходит. Да, его приятно спасать или опекать, но это всего лишь братская привязанность.       Все равно под каким соусом Дженсон давал согласие. Вот бы он так же легко, по одному приказу, покончил с собой. Но граница между безумием и здравым смыслом, безусловно, существовала.       — Когда? — нетерпеливо спросил Томас.       — Завтра, если ты, конечно, захочешь. — Дженсон сел на кровать, погладил его по руке. — Награди меня хотя бы поцелуем, любовь моя.       Стоило потянуться к его губам, как веки отяжелели. Слабость не просто завладела телом, а навалилась, словно нетерпеливый любовник. Томас упал на спину и беспомощно заморгал. Но прогнать темноту не получилось.       — Тебе надо выспаться, — прошептал Дженсон. — Поэтому я добавил в целебную мазь особый компонент.

***

      Проснулся он с трудом — словно вынырнул из тягучего болота. В глотке пересохло, перед глазами двоилось. На комоде Томас нашел кружку с водой, жадно выхлебал все и только потом огляделся.       Он в комнате один и не заперт. Лампочка индикатора над темным стеклом горела зеленым — значит, Дженсон не обманул. Можно выйти, найти Ньюта и… Пятка проехалась по чему-то шуршащему. В ногах, на самом краю постели, лежала стопка бумажек. Да была не просто перетянута резинкой, а, подобно рождественскому подарку, украшена шелковой красной лентой.       Сердце отчего-то выдало бешеный ритм. Затаив дыхание, Томас потянул на себя ленту, и стопка рассыпалась на ворох листков. Некоторые были мятые, другие, казалось, склеены из нескольких частей.       Первый попавшийся листок Томас развернул с непонятным трепетом. Почерк был знакомым — округлый, с наклоном на правую сторону. Но больше всего поразило, что в конце строк стояло его имя.       Должно быть, это какая-то шутка. Томас выхватил из общей кучи следующую бумажку и принялся жадно вчитываться. Но смысл этого послания не отличался от предыдущего текста. Глупые признания в любви, вернее, настоящий бред сумасшедшего. Похотливые фантазии перемежалась слезливым нытьем и не вызывали ничего, кроме мерзкой гадливости.       Как же так? Невозможно. Не мог он любить Дженсона!       Но вот пальцы наткнулись на лист из плотной бумаги. Текста было вдвое больше, а почерк, хоть и оставался тем же, выглядел взрослее.       «Уильям, любовь моя, пишу тебе в последний раз.       Когда мне сотрут память, я забуду и тебя, и мою к тебе любовь. Я знаю, все эти годы ты считал меня жалким, смеялся над моими чувствами. А ведь я мог стать для тебя другом, братом и любовником.       Как же я был наивен! Думал, что страдания заставят тебя кинуться мне в объятия. Потому как что тебе еще остается? Но ты упрямец, Уильям, без боя не сдашься. Люди вообще идиоты. Ведут себя так, будто в запасе целая вечность, но на самом деле жизнь подобна взмаху крыла бабочки.       Вот и я думал, что ты просто играешь моими чувствами, но потом все же примешь мою любовь. Да, я влюбленный дурак, но это ты меня таким сделал. Питал надежду улыбками и недосказанностью, обращался со мной так, будто ничего не происходит.       Возможно, это расплата — если бы не я, ты бы никогда не попал в ПОРОК.       Прощай, любовь моя. Быть может, я погибну в Лабиринте. Но если этого не произойдет — покажи мне это письмо, и все будет как прежде. Потому что моя любовь сильнее ПОРОКа — она пронесется сквозь вечность и пройдет испытание забвением.       Навеки твой, Томас».       Последняя строчка вызвала такую дикую боль, что Томас с криком повалился на постель, прижал к вискам ладони. Тело будто объяло пламенем. Он вцепился зубами в простыню и завыл.       Перед глазами замельтешили разноцветные пятна, неистовая какофония сбивала с толку, болезненная горечь сменялась приторным восторгом и снова возвращалась, кожу то обжигало огнем, то сморщивало мурашками.       Наконец разрозненные куски запахов, звуков и видений сложились в целостную картину. Он вспомнил, он все вспомнил! Но как теперь это принять и не сойти с ума? Слишком много в прошлом было мерзкого, до стыдливого жара в груди, непростительного.       Чтобы привести мысли в порядок и успокоиться, Томас сложил записки в стопку, перевязал их лентой. Себе он оставил только одно письмо. Повертел его в руках, еще раз перечитал и постарался вернуться в тот самый день.       Практически пустая комната давила сильнее, чем каменная тяжесть страха. У дальней стены, прямо перед дверями лифта, стояла кушетка. Над ней, словно щупальца морского чудища, навис аппарат для стирания памяти. Провода и разноцветные трубки тянулись вниз с какой-то неумолимостью — вот-вот оживут и набросятся.       Еще немного, и он окажется в Лабиринте — станет все равно что слепым котенком. Без воспоминаний, без любви…       Дверь в комнату медленно отъехала в сторону. Дженсон переступил порог, прихрамывая. Да и выглядел он ужасно: над левой скулой налился бордовым цветом огромный синяк, халат был застегнут не на те пуговицы. Но больше всего пугал потерянный, лишенный жизни взгляд.       Томас бросил письмо на кушетку и кинулся Дженсону навстречу. Заключил в неуклюжие объятия и спросил:       — Что с тобой, Уильям?       Дженсон долго молчал, затем высвободился и пояснил:       — Эти три дня я развлекаю особенного гостя. Я вообще не должен был сюда приходить…       — Это все я, Уильям! — воскликнул Томас. — Не хочу, чтобы мне стер память кто-то другой.       — Как всегда, добиваешься своего, наглый мальчишка, — усмехнулся Дженсон.       Кажется, он наконец-то пришел в себя. Бодро заковылял в сторону кушетки, уселся, а заметив письмо, брезгливо поморщился.       — Никак не успокоишься? — Он сложил лист в карман халата и поманил к себе Томаса.       Подойти — значит быстрее расстаться с воспоминаниями. Но и медлить нельзя, а вдруг Дженсон откажется стирать ему память и позовет кого-то другого?       Томас сел рядом и, заглядывая ему в глаза, сказал:       — Возможно, мы видимся в последний раз. Ты не хочешь забрать мою…       — Нет, — перебил его Дженсон. — Тут везде камеры. А я эти три дня полностью принадлежу гостю канцлера. Он… учит меня послушанию и говорит, что в последний день я буду умолять о смерти.       — Уильям!       В этот раз Дженсон сам потянулся к нему, до боли стиснул в объятиях.       — Ничего, Томас. Я выдержу. В прошлый раз меня заставили сношаться с монстром.       — Ава хочет тебя прикончить, — прорычал Томас. — Она поняла, что это ты подослал меня заразить ее Вспышкой. Надо было ее убить.       — Нет, все правильно, — возразил Дженсон. — Я хочу, чтобы она сдохла от Вспышки.       Он отстранился и достал из кармана шприц.       — Уже пора? — разочарованно спросил Томас.       Дженсон кивнул.       — По протоколу ты должен рассказать о своих чувствах.       Но их было слишком много. Гнев перемешался с ревностью, жалость соседствовала с несправедливостью.       — Это сложно, Уильям, — признался Томас. — С одной стороны, мне нужно попасть в Лабиринт и все исправить. Но мне так страшно! Я стану кем-то другим, а это все равно что смерть.       — Ты излишне драматизируешь. — Дженсон снял со шприца защитный колпачок.       — Не хочу тебя забывать, — отчаянно зашептал Томас. — Я же тебя потом возненавижу!       — Может, это к лучшему, — холодно произнес Дженсон. — Не нужна мне твоя любовь.       Слова больно ранили в сердце. Поэтому когда игла впилась в шею, Томас не стал противиться сонной одури, а принял ее как блаженный дар.       Томас потер виски и судорожно вздохнул. Горечь безответной любви отдавала металлом, рвалась из глотки вместе с яростным криком. Но теперь все иначе. Дженсон его любит. Губы растянула улыбка и никак не желала сползать.       Но радоваться некогда. Пора было отбросить лишнее и заняться не самой приятной работой — исправить собственные ошибки. Первым делом он проверил формулу — Дженсон не обманул, ничего не упустил и не прибавил лишнего. Листок вместе с трансцитобластовой мазью скользнули в карман джинсов.       Минхо он нашел в гостиной. Тот сидел на диване и отрешенно разглядывал темный квадрат экрана. Наверняка терзался не самыми приятными мыслями — поджатые губы и нахмуренные брови выдавали муки ревности.       Стоило подойти, как черты его лица смягчились, даже шрам перестал напоминать сморщенную гусеницу. Во взгляде читалась надежда — жаль, что придется раз и навсегда ее задушить.       Томас сел рядом и без обиняков признался:       — Ко мне вернулась память.       Он ждал чего угодно — недоумения, криков, оскорблений, но Минхо лишь невесело усмехнулся.       — Дженсон сегодня объявил, что, возможно, так и будет. Сказал, даст тебе кое-что почитать. Это были письма, Томас? Я тоже их… читал.       Похоже, Дженсон заранее все продумал. Но ведь это значит, что Ньют, его бедный малыш, мучается неизвестностью. С Минхо надо было поскорее заканчивать.       Он постарался придать голосу твердости и произнес:       — Минхо, послушай, я не хочу, чтобы у тебя оставались ложные надежды. Я тебя не люблю и никогда не смог бы полюбить.       — Я давно это понял. — Минхо уставился на свои руки. — Да и к черту любовь, просто будь со мной.       — Твоим любовником я тоже больше не буду, — покачал головой Томас. — Мне никто не нужен, кроме Уильяма. Но я понимаю твое отчаяние, любовь — достаточно болезненная штука. Все говорят, что время лечит, но это не так. Оно сглаживает острые углы, а боль все равно остается. Позже ты найдешь отражение меня в ком-то другом.       Минхо отвернулся, потер кулаками глаза и прошипел:       — Не надо меня жалеть.       Томас кивнул.       — Когда перестанешь со мной видеться, тебе станет полегче. На Аляске наши пути разойдутся.       Теперь надо было срочно отсюда убираться — когда он уйдет, Минхо сможет дать волю чувствам. Пусть порыдает или что-нибудь разобьет — все лучше, чем держать злость внутри.       Ньюта Томас обнаружил в компании Эриса. Но лишних слов не понадобилось — Эрис ушел сам. Буквально выскочил за дверь.       Ньют сидел на кровати, прижимал ладони к перебинтованным ступням и смотрел недобрым взглядом. Наверное, Дженсон был очень убедителен. Значит, разговор станет тем еще испытанием.       Для начала Томас достал мазь, вручил ее Ньюту и мягко произнес:       — Нам надо серьезно поговорить.       — О том, что ты меня не любишь? — В голосе Ньюта прозвучала обида. — Что я жалкий и ничтожный заморыш? Пародия на мужчину?       — Что за ужасные слова? — поморщился Томас. — Кто тебе такое сказал? Минхо?       Ньют кивнул. Томас сел к нему, взял за руку, поцеловал раскрытую ладонь.       — Конечно же я люблю тебя, малыш. Но тут все довольно сложно, и чтобы это объяснить, хочу рассказать одну историю.       Ньют не ответил, но руки не отнял. Это был хороший знак.       — Когда мне было десять лет, в ПОРОК привезли новенького, — начал Томас. — К тому времени нас было около дюжины мальчишек, и чуть ли не каждый прошел через ад. Практически все потеряли родителей: кого-то забрала болезнь, кто-то был убит зараженными или бандитами. И вот к нам приводят новичка, который жил в чудесном месте, где Вспышка — всего лишь страшное слово. Этот мальчик был капризным, доказывал всем, что скоро за ним приедут мама с папой — расправятся со злодеями и обидчиками. А самое главное, у него с собой был большой плюшевый медведь.       Томас сделал передышку. Ньют крепко сжал его руку, поэтому пришлось продолжить:       — Стоит ли говорить, что жизнь этого новичка превратили в кошмар. Изо дня в день несчастного гоняли по коридорам и дразнили, а собравшись общей кучей — колотили. Стыдно признаться, но я не только в этом участвовал, но и подначивал остальных. Это продолжалось до тех пор, пока меня в наказание за драку не бросили в одиночку — тесную комнатушку с детской кроваткой и стенами, выкрашенными в красный цвет. Про эту комнату ходили легенды, что якобы, если остаться там больше суток, за тобой придет страшное чудовище. Я тоже очень боялся и наверняка бы рыдал от страха, но почему-то вместе со мной посадили новичка. За неделю мы по-настоящему подружились.       В синих глазах Ньюта появилась тоска — он высвободил руку и зачем-то отодвинулся.       — Со временем ты стал для меня не просто другом, а младшим братом, — пояснил Томас. — Теперь ты понимаешь, малыш? Я люблю Уильяма и…       — Он — враг! — На лице Ньюта расцвели багровые пятна. — Вспомни Алби и Чака. Если бы не Дженсон, мы бы давно сбежали из ПОРОКа или вовсе туда не попали.       — Мы все оказались там не по его вине, — возразил Томас. — И хорошо, что все вышло именно так, — без него мы бы не сбежали. Видишь, зло тоже имеет оттенки…       — Это несправедливо! — перебил его Ньют.       — Малыш, не злись, — попросил Томас. — Наши с тобой отношения не изменятся. Я все так же люблю тебя…       — Как брата! — закончил за него Ньют. — Катись к черту, Томас! Если ты его любишь, значит, ты такой же. Ты — чудовище.       — Перестань, я…       Договорить он не успел. По щеке проехался кулак. Слабоватый удар, но отчего-то не менее болезненный. И, похоже, заслуженный.       Под колючим взглядом Ньюта, Томас достал из кармана листок, положил на кровать и предупредил:       — Не читай — на всякий случай. Потом передашь тому, кто сможет приготовить лекарство.       Ньют демонстративно отвернулся и сквозь зубы процедил:       — Пошел вон.       За дверью гигантской волной захлестнула вина. Да, он предатель и последняя скотина. Такому мерзавцу самое место в объятиях подлеца.       Кабина пилота оказалась не заперта. Под перемигивание кнопок и датчиков Дженсон дремал в кресле. Чтобы его не разбудить, Томас на цыпочках прокрался к нему и сел на колени.       Но Дженсон, похоже, притворялся. Он открыл глаза и посмотрел так, будто ждал страшного приговора.       — Твой гадкий мальчишка снова с тобой. — Томас улыбнулся. — Любовь и правда сильнее ПОРОКа. Но мне так стыдно, Уильям. Я делал ужасные вещи. Я — чудовище.       — Ты — мое любимое чудовище, — Дженсон подозвал его к себе, обнял и прижался жадными губами к его губам.