Миротворец

Тримале бы следовало отнестись к этой ссоре как к репетиции грядущих столкновений или, скорее, как к предупреждению на будущее. Так перед разрушительными землетрясениями или извержениями вулканов всегда случаются слабые толчки, так перед обрушением здания вдруг трескается камень в стене, но мало кто в состоянии распознать эти сигналы и заблаговременно унести ноги, и Тримале не стал исключением. Его жизнь в Виллер-Котре была слишком приятна, чтобы подолгу переживать из-за недоразумений. Он окунулся в пастораль почти в вергилиевском духе, только место пастушеских трудов заняла охота. Тримале привез в Виллер-Котре своих собак и исправно вставал спозаранку, чтобы собственноручно сварить для них кашу, не доверяя этого исключительно важного дела псарям, а после завтрака (собственного) отправлялся в олений парк, где изобилие дичи поражало воображение. Месье не был охотником и этого увлечения не одобрял. Он жаловался, что от Тримале разит псарней, а особенно его возмущала привычка друга разделывать добычу прямо на старинном обеденном столе в каминном зале, но Тримале подозревал, что в глубине души принцу все это даже нравится. Он сажал Месье к себе на колени и кормил с рук, вернее, со своего охотничьего ножа самыми лучшими, самыми нежными и сочными частями добычи. - Оно же сырое! – возмутился Месье, когда Тримале первый раз отрезал для него полоску рубиново-красного мяса. - Обижаете, монсеньор, оно двенадцать часов провело над огнем. Процесс приготовления, чтоб вы знали, очень тонок. Огонь необходим исключительно медленный… - Настолько медленный, что его, можно сказать, нет. Ваша оленина совершенно сырая. Я вижу кровь. Уберите от меня этот кровоточащий обрубок, все равно не стану есть. Я люблю перепелок. И хрустанов. И рябчиков. Если бы вы хоть раз принесли какую-нибудь симпатичную птичку, я бы, может, и попробовал. - Никто не охотится на пернатую дичь в это время года, монсеньор, по весне они такие тощие и сухие, что от них ничего не остается, когда вы их ощиплете. Ешьте, что дают! Я предлагаю вам лучшую часть проклятого оленя, у меня самого слюнки текут. - Я все равно не разжую этого вашего оленя. - Откройте рот, черт побери, и просто попробуйте! Наконец-то, давно бы так… Правда, вкусно? Этому способу меня научил мой дед де Шивре. Всего-то и нужно, что выбранный по науке кусок вырезки, крупная соль и медленный огонь, но скажите по совести, сможет ли ваш повар приготовить что-то подобное? В дверном проеме возникла Мадам. Окинула взглядом картину: арсенал мушкетов и мушкетонов, прислоненных к стенам, Эхо, любимая гончая Тримале, греющаяся у огромного камина, положив морду на честно заслуженную кость, куски оленьей туши, громоздящиеся на столе, лужи крови на полу и, наконец, дражайший супруг на коленях у любовника, вкушающий мясо с охотничьего ножа. Не сказав ни слова, Мадам удалилась. - Опять шпионит, – фыркнул Месье. Но она, конечно, не шпионила. Ее интересовали не шалости мужа, а охота. Тримале было известно, что она любит это почтенное занятие и часто составляла компанию королю, пока Месье не положил конец их близости. Однажды Тримале застал ее, когда она внимательно рассматривала его мушкет, водя пальчиком по замку. Женщин, интересующихся оружием, он встречал и раньше, но впервые видел такую, которую интересовало бы устройство кремневого замка, а не, скажем, серебряные финтифлюшки на прикладе. То, что Мадам из всех его мушкетов выбрала не самый новый и богато украшенный (подаренный Месье), а наиболее неказистый, закопченный, побитый, но самый любимый, тоже говорило в ее пользу. Он пригласил бы ее в одну из своих вылазок, но ведь откажется наверняка, и вместо Мадам Тримале брал с собой госпожу де Тианж и мадемуазель де Артиньи. Мадемуазель де Гранси поначалу тоже ездила с ним, но прекратила, когда Месье однажды заметил сладчайшим голосом, что приобретенный в полях загар ей к лицу, хотя смотрится немного экстравагантно. Никакого загара мадемуазель де Гранси не приобрела и приобрести не могла, потому что солнце в эти дни почти не показывалось. Кажется, Месье просто придумал, как сделать так, чтобы она оставалась при нем. Все три прелестные особы в действительности были придворными дамами скорее герцога Орлеанского, чем герцогини, и были необходимы ему, потому что днем, пока его друг охотился, Месье занимался своим туалетом (и Тримале ломал голову, но все равно не мог придумать, что можно делать в туалетной комнате целыми часами, и притом день за днем). Мадемуазель де Гранси не стала ощутимой потерей для охотников: от женщин на охоте все равно не было никакого толку, как, впрочем, и от мужчин, вроде этого сахарного болванчика Шатильона, который стал постоянным спутником Тримале и настойчиво пытался подружиться с ним. Тримале обошелся бы без этой дружбы, но брал его с собой, как и всех желающих, понимая, как безрадостна была в последнее время жизнь Орлеанского двора и что отказывать этим бедолагам в развлечениях будет попросту негуманно. Из тех же соображений Тримале подбил Месье затеять однажды вечером танцы. Все придворные музыканты остались в Париже, но Тримале разослал гонцов в замки, располагавшиеся по соседству, и ему удалось завербовать на один вечер нескольких скрипачей, одного лютниста и церковного органиста, который мог изобразить нечто на клавесине. Никто из этой разношерстной компании не знал модных танцев, и они весь вечер играли тяжеловесные старомодные бранли и паспье, но от этого импровизированный бал получился еще веселее. Отец Тримале прислал в Виллер-Котре инженеров, которые навели порядок в выгребных ямах и усмирили вырвавшуюся из них стихию. Для того, чтобы впредь такого не случалось, они предложили Месье устроить стоки для отвода паводков и дождевой воды. Начав с этого прозаического проекта, Месье постепенно вошел во вкус переделок и перестроек, которых вокруг требовалось столько, что не знаешь, за что взяться. В конце концов он вызвал в Виллер-Котре своего архитектора Лепотра, и забрезжила надежда, что, хотя Месье наотрез отказался перенести свою резиденцию в Шамбор (когда Тримале, после нескольких назойливых напоминаний Эффиа, все-таки выступил с этим предложением), скоро и здесь можно будет жить, может быть, даже жить хорошо. «Представьте себе, – сказал Тримале в утешение Эффиа, – пройдет время, и однажды монсеньор объявит, что мы все возвращаемся в Сен-Клу, а вы приметесь стонать: «О нет, только не в Сен-Клу! Фи! Какое мрачное, гнусное место! То ли дело наш прекрасный Виллер-Котре». Но больше всего радости доставляли Тримале любовные утехи. Кажется, они с Месье и впрямь были созданы друг для друга. Ни с кем больше Тримале не испытывал таких невероятных, таких жгучих наслаждений, даже с Маниканом. С Маниканом, на самом деле, гармония вовсе не была полной: тот все-таки был холодноват и иногда жаловался, что Тримале слишком многого хочет. Месье, в отличие от него, никогда не уставал. Или, вернее, уставал, но не сдавался. Они не могли насытиться друг другом. Если они не предавались любви, то предвкушали тот миг, когда сольются в зверя с двумя спинами (ну, или с одной), и раздавали друг другу щедрые обещания – прикосновениями, жестами, словами, взглядами. Тримале ясно видел, что его страсть чрезмерна, что она не здорова, как не здорова зависимость от вина или опиума, но ни на какую свободу не променял бы эти восхитительные оковы. Имя шевалье де Лоррена никогда не всплывало в их разговорах, но Тримале понимал, что Месье всего лишь руководствуется правилами галантности, безусловно запрещающими вспоминать прежнего любовника в обществе нынешнего. А забыть он, конечно же, ничего не забыл и, возможно, никогда не забудет: чувство такой силы не может не оставить следов, даже когда пройдет. Однажды Тримале проснулся среди ночи и обнаружил, что Месье сидит в постели и смотрит в темноту, явно находясь во власти тягостных мыслей. Одним быстрым движением Тримале схватил его в объятия и бросил спиной на подушки, подминая под себя. Месье испуганно вскрикнул, как всякий ушедший в себя человек, которого неожиданно вырвали из сосредоточенности, но в следующую же секунду его пальцы страстно вцепились в волосы Тримале. О чем бы он ни думал, все мысли его оставили, по меньшей мере, на ближайшие полчаса. Тримале не мог заставить его забыть, да и не хотел: зачем? Но он собирался оставить Месье как можно меньше времени на то, чтобы вспоминать. Его самого немного тревожило лишь то, что неделя, отведенная королем на вразумление Месье, истекает, а результат, желанный его величеству, не достигнут даже близко. На самом деле, Тримале находил без ложной скромности, что во многом преуспел. Месье стал гораздо спокойнее и веселее. Но ведь короля интересовало совсем не это, и он, пожалуй, имел основания думать, что его приказ не выполнен, причем не выполнен цинично и вызывающе. Ближе к концу роковой недели Тримале напомнил об этом Месье, но тот не проявил ни малейшей тревоги, заметив, что все самое страшное в его жизни уже случилось, следовательно, бояться больше нечего. Тримале, за неимением какой-либо стратегии, решил разделить его беспечность, хотя про себя не мог не подумать, что с пеленок избалованный до безумия принц просто не имеет представления о том, сколько еще страшного может произойти с ним и особенно с шевалье. Но неделя миновала - и ничего не произошло.