Миротворец

Очередной кризис начался с сущего пустяка. В Виллер-Котре прибыл герцог де Вивонн, брат госпожи де Тианж. Он стал первым гостем из внешнего мира, которому Месье не дал от ворот поворот, а, напротив, милостиво принял, допустил к руке, словом, явил во всей полноте свою любезность и царственную обходительность, хотя этой чести де Вивонн едва ли жаждал. Подобно тому, как Орлеанский двор разделился на два лагеря, сторонние посетители также делились на тех, кто приезжал ради Месье, и тех, кто приезжал ради Мадам, и де Вивонн принадлежал к последним. К самому же Месье он относился бы с брезгливостью и презрением, не будь тот братом короля. Месье всегда это чувстовал и не упускал случая поглумиться над тем, кто с гордостью именовал себя «нормальным мужчиной». Хотя де Вивонн явно стремился поскорее обменяться любезностями с герцогом Орлеанским, отделаться от него и предстать перед его супругой, Месье заставил его присутствовать при своем утреннем туалете. Это было для гостя не просто докучно – он, судя по всему, чувствовал себя в настоящей опасности, находясь в опочивальне, полной содомитов, и поминутно с тревогой оглядывался по сторонам, как будто намечал пути к бегству на случай, если на него набросятся. Видя это, кавалеры начали вести себя еще неприличнее, чем обычно, ведя вольные разговоры, перебрасываясь двусмысленными шутками и всячески ломаясь и жеманничая. Маркиз де Лавальер, передавая де Вивонну крават Месье, коснулся его руки, и тот отпрянул как ошпаренный, уронив крават на пол. Эффиа любезно поправил вивонновский воротник, вызвав приступ неподдельной паники. Тримале тоже не удержался и послал де Вивонну пару страстных взглядов, непринужденно возлежа прямо на кровати Месье. Де Вивонн краснел и потел, не замечая, что за его спиной все давятся от хохота. Как будто всего этого было мало, Месье придумал еще одну шутку. Сначала он попросил де Вивонна помочь ему подобрать перчатки к костюму. Эта просьба польстила де Вивонну, который полагал себя видным кавалером и большим модником. В действительности щегольство сводилось к пристрастию к попугайским расцветкам и изобилию всевозможной отделки, что смотрелось бы преглупо даже на человеке более скромных пропорций, а уж на столь рослом и тучном – прямо-таки убийственно. Месье не обманулся в своих ожиданиях, ибо де Вивонн тут же явил во всей полноте свой умопомрачительный вкус. Он решительно отверг три пары перчаток различных оттенков серого, который гардеробмейстер герцог де Креки предложил к утреннему костюму Месье, надолго зарылся в сундуки и наконец с торжеством извлек бирюзовые перчатки, выбранные, судя по всему, за слепящую глаза яркость, а может, за огромные сверкающие пуговицы из горного хрусталя. Месье с сомнением оглядел свой наряд бледного цвета мимозы и заметил, что парадные перчатки требуют соответствующей парадности во всем. Де Вивонн авторитетно подтвердил, что так и есть: они хоть и в деревне, а все-таки особа такого ранга, как герцог Орлеанский, должна выглядеть более внушительно. Месье, не позволив себе даже тени улыбки, немедленно вручил ему бразды правления, и через каких-то полчаса его можно было смело ставить посреди свежезасеянного поля и идти домой без опасений, что птицы прилетят клевать зерно или зверье потопчет посадки. Не будь де Вивонн сам разодет подобным образом, можно было подумать, будто это он издевался над Месье, а не Месье над ним, настолько нелепы и ни с чем не сообразны были все его решения и находки. Однако кавалеры, беря пример со своего господина, проявили изумительную выдержку и с самыми серьезными и торжественными лицами помогали де Вивонну. Только изредка, от большого потрясения, кто-то из них позволял себе заметить, что никогда не додумался бы сочетать коралловый цвет с горохово-зеленым, но теперь у него открылись глаза: что-то в этом есть, господа, определенно, есть, главное, не бояться и дерзать. И парча превосходно сочетается с замшей, кто бы мог подумать! Де Вивонн важно кивал, гордясь тем, что его изысканный вкус оценили. Он настолько увлекся своим черным делом, что как будто позабыл об опасностях, грозящих ему в логове содомитов. Но Месье, которому становилось все труднее сдерживаться, сам поспешил выпроводить его, заметив, что Мадам, вероятно, ожидает герцога с нетерпением и тоже чрезвычайно нуждается в советах законодателя мод. Едва де Вивонн откланялся, и лакеи закрыли за ним двери, как кавалеры дали волю своему безумному веселью. - Снимите с меня все это! – воскликнул Месье, перекрикивая громовой хохот. – Скорее, пока кто-нибудь не вошел и не застал меня в таком виде! Что обо мне тогда люди скажут? - Что герцог де Вивонн покусал вас, монсеньор, – ответил Шатильон, торопливо освобождая принца от великолепных одежд. Остальные подхватили: - О нет, старина де Вивонн на такое не способен! - Он, напротив, определенно боялся, что это мы покусаем его. - Завидую я его самомнению, – вздохнул Месье и слегка развел в стороны руки, чтобы кавалерам удобнее было снять кушак, который де Вивонн намотал на него как нитки на катушку. – Он ведь в самом деле верит, что каждый из нас мечтает о его жирных веснушчатых ляжках. - Монсеньор, – вмешался Тримале, который по-прежнему валялся на кровати, – уповаю, что короткость, установившаяся между нами, дает мне право на один вопрос. Положим, нетрудно догадаться, что его ляжки жирные, но откуда вы знаете, что они веснушчатые? А вы знаете, судя по тому, как уверенно говорите. - Конечно, знаю, – невозмутимо подтвердил Месье, вдевая руки в проймы бледно-желтого камзола, который поднес Эффиа. – Видел своими глазами. Веснушчатые, как есть. - О-о-о-о, – сказали все. - Да ведь и вы тоже их видели, Гиш, – невинно прибавил Месье. - Я?! - Ну конечно! – и Месье, сжалившись над заинтригованным собранием, объяснил: – Помните, как мальчишками мы купались в Фонтенбло – мой брат, вы, герцог Неверский, Вивонн, Вильруа-младший, ну и я. Ах, эти времена невинности, когда господа еще не боялись раздеваться в моем присутствии!.. - И вы могли без помех пялиться на чужие ляжки, – понимающе кивнул Тримале. - Ваши уже тогда нравились мне больше всех, – и Месье скромно потупился. Проведя утро среди подобных забав, Тримале, как обычно, поехал на охоту. Вернулся уже к вечеру и сразу направился к Месье, которого застал у открытого окна. Месье внимательно наблюдал за чем-то, происходящим во дворе, сильно высунувшись наружу и пребывая, таким образом, в весьма заманчивой, даже, можно сказать, приглашающей позе. Мыслимо ли было не воспользоваться? - Я, кажется, уже говорил вам, – пустился в капризы принц, когда Тримале прижался к нему сзади и взял за талию, – чтобы вы не приближались ко мне после этой вашей гнусной охоты, пока не примете ванну. Что за манеры? Фу! От вас разит… - …Псарней, – скучливо договорил Тримале, слушавший эти выговоры каждый раз. От самого Месье, разумеется, пахло мускусом, пряностями и вест-индскими благовониями. - Конским потом. - Ужасно. Не только конским, давайте уж начистоту. – Тримале бесцеремонно задрал сзади полы его жюстокора, отчего плотная парча, зажатая между их телами, зашуршала и загремела. Тут он бросил взгляд вниз, во двор и сразу понял, что Месье высматривает с таким интересом. Дело в том, что у герцога де Вивонна тоже имелась любимая собака – пожилой мастиф, большеголовый, криволапый и одышливый. Это страшилище де Вивонн, как водится, всюду таскал за собой и привез в Виллер-Котре, где мастифа настигла страсть к болонке Эффиа. Крошка Минетт этой весной впервые расцвела, и Тримале уже приходилось несколько раз отгонять от нее своих псов с помощью плетки, ибо задорный хвостик Минетт застил в их глазах авторитет хозяина, и словесных команд они не слушали. Разумнее всего, конечно, было обеспечить за болонкой постоянный пригляд не только в этот непростой период, но и вообще: все-таки тут не сады Пале-Рояля или Сен-Клу, где она могла беспечно резвиться на изумрудных газонах с целой сворой себе подобных мелких тявкалок. В Виллер-Котре ее запросто могли не только лишить невинности, но даже сожрать, поскольку случалось, что прямо в парк пробирались лисы и другие лесные хищники. Понимая это, Эффиа старался не выпускать свое сокровище из верхних комнат, но болонка взаперти начинала беситься, носиться кругами по анфиладам, бросаться людям под ноги, ронять на пол предметы, а вдобавок из-за сладостей и деликатесов, которыми ее закармливал хозяин, ее постоянно несло, и в конце концов кто-нибудь не выдерживал и вышвыривал ее вон, после чего довольная Минетт отправлялась на поиски приключений. Сейчас был как раз такой случай. Минетт осталась без присмотра и благосклонно принимала ухаживания мастифа, не страшась его звероподобного (если это определение не излишне, когда речь идет о собаках) облика. Единению не только сердце, но и тел, препятствовала лишь вопиющая разница в размерах, но мастиф не отчаивался и пытался снова и снова при содействии своей нежной подруги. Когда этакое зрелище открылось его очам, Тримале даже позабыл о собственных намерениях в отношении герцога Орлеанского. Едва не вываливаясь из окна, они вдвоем созерцали собачью свадьбу, и зрелище это привлекло не только их, судя по тому, что во дворе собралась изрядная толпа, в которой придворные мешались с самой скромной челядью. Наконец Минетт проявила смекалку и догадалась забраться на каменную приступочку. Дело сразу пошло на лад. Тримале предрек, что Эффиа скоро станет дедом. - Но бедная Минетт! – вскричал Месье. – Не могу себе представить, каково это – отдаться мужчине, который в три или в четыре раза больше тебя. – Он прикрыл глаза, явно примеряя ситуацию на себя и испытывая смешанные чувства. – Я надеюсь, этот зверь не раздавит ее и не распотрошит своим жутким инструментом! - Это вряд ли, – успокоил его Тримале. – Единственное, что ей грозит, – это что щенки получатся слишком крупными, и она не сможет разродиться. Ну и преставится. - Страшно представить, на какие жертвы идет ради любви это хрупкое существо, – сладко вздохнул Месье. Появление на месте событий Эффиа сначала прошло незамеченным: слишком большая толпа собралась вокруг собак. Эффиа же, оценив обстановку издалека, решил не тратить драгоценное время на растаскивание влюбленных (к тому же, схватка с распаленным мастифом могла окончиться для него плачевно), выхватил у одного из стоявших на часах гвардейцев мушкет, прицелился – и через мгновение грянул выстрел, а мастиф завалился на бок, беспомощно задрыгав лапами. Минетт, испуганная до полусмерти громом выстрела, с визгом кинулась бежать, не разбирая дороги, пулей проскочила между ног изумленных зрителей – и оказалась в объятиях хозяина. - Бедная моя мышка, – Эффиа крепко прижал ее к груди, защищая от всех опасностей мира, – не плачь, ничего страшного не случилось, ты ни в чем не виновата. Я видел, это все он, этот негодяй и разбойник, но он поплатился, о, он страшно поплатился за то, что посмел покуситься на мою Минетт!.. Месье вознаградил его подвиг аплодисментами. - Браво, Эффиа, браво! Отличный выстрел! Эффиа, по-прежнему держа в одной руке мушкет, а в другой – болонку, изысканно поклонился. - Благодарю, монсеньор. Хотя не скрою, что моя неизменная глубокая благодарность к вам была бы вовсе безмерна, если бы вы не смотрели из окна, а соблаговолили своей властью вмешаться на той стадии, когда кровопролития еще можно было избежать. - Ах, вы же знаете, Эффиа, – Месье прилег грудью на подоконник, – я всегда на стороне влюбленных. Но я признаю ваше право опекуна вступиться за честь девы. Тут примчался герцог де Вивонн. Вытаращив глаза и отдуваясь, он уставился сначала на своего издыхающего любимца, потом – на Эффиа. - Это вы стреляли?! – вопросил он громовым голосом. - Я, – Эффиа не выразил ни малейшего раскаяния. – Представьте себе, ваше животное пыталось влезть на мою малышку. - Животное тут только одно – вы! Маньяк! Они же собаки! Собаки! Что вам за беда, если он даже и попытался?.. Или вам настолько невмоготу смотреть на естественные, освященные природой отношения между мужской и женской особями? Эффиа грациозно наклонился и спустил болонку на землю. - Скажите, герцог, почему люди вроде вас столь упорно объясняют мое поведение только так и никак иначе? Я не спорю, универсальные объяснения удобны, однако они затемняют истину. Я бы тоже мог сказать, что вы такой болван потому, что любите женщин, но не говорю же! Месье жестом приказал пажу принести фарфоровую вазу с марципанами и поставить на подоконник: представление обещало быть долгим, и требовалось подкрепиться. Один марципан он заботливо предложил Тримале, но тот не любил сладкого и покачал головой, не сводя завороженного взгляда с разыгрывающейся перед ними сцены. - Довольно! – отрубил де Вивонн, тряхнув головой. – Что толку спорить с вами? Сейчас я наведу здесь симметрию, и мы разойдемся. – И он выхватил мушкет у второго стражника и прицелился в Минетт. Месье ахнул и прикрыл рукой глаза. Эффиа кинулся на землю, схватил Минетт в охапку и, прижимая ее к груди, бестрепетно смотрел прямо в зловещее черное дуло. Де Вивонн какое-то время держал их обоих на прицеле, но взвести курок не решался. - Ах, как это, должно быть, приятно и возвышает душу – целиться в безоружного человека! – пропел Эффиа. – Как это достойно мужчины! - Так идите и возьмите оружие! – заорал де Вивонн, в ярости отшвырнув мушкет. – Я дождусь вас на этом самом месте. - Надеюсь, – промурлыкал Эффиа. – Верю в ваше честное слово. - Никто еще не подвергал сомнению мое слово. В отличие от вашего. Рядом с напиравшей на него огромной тушей Эффиа выглядел особенно рафинированным и изящным, что заставило Месье заметить: - Они похожи на Давида и Голиафа. - И исход их поединка будет тот же, – прибавил Тримале. - Вы полагаете? А я уж было встревожился за Эффиа. - Не стоит: он легче и проворнее. Вивонн одолеет его только в одном случае – если сможет залезть на него сверху. - Я бы не сказал, что залезть на Эффиа – невыполнимая задача, но, по-моему, Вивонн не в его вкусе. – Успокоившийся Месье снова предложил Тримале марципан, на этот раз зажав его в зубах, и от этого угощения его любовник отказываться не стал. - Мериться честностью так же глупо, как мериться размерами детородного органа, герцог, – сказал меж тем Эффиа. – Даже, пожалуй, еще глупее, ибо детородный орган, по крайней мере, можно измерить по-настоящему, что я охотно проделаю с вашим, когда отрежу его. - А я отрежу ваш язык, – ответил де Вивонн, – если не приберете его подальше. Где ваша шпага, сударь? Я жду с нетерпением. - Шпаги не понадобятся, господа. Разве вы забыли, как относится к подобной несдержанности его величество? Опомнитесь! Это была Мадам. Кутаясь в меха, она величественно сошла во двор. - Но, ваше высочество, – запротестовал де Вивонн, – если бы вы знали, какому возмутительному обращению я подвергся… - Я знаю, – подтвердила Мадам, хладнокровно созерцая останки мастифа в луже крови. – Мало того, что вам нанесли ущерб, так еще и осыпали оскорблениями. Но, герцог, всей душой разделяя ваше негодование, я не могу допустить здесь, в своих владениях, нарушения королевских законов. Удовлетворят ли вас извинения со стороны маркиза д’Эффиа? – и, когда де Вивонн поклонился с такой довольной рожей, будто уже был вполне удовлетворен, она постановила: – В таком случае, он сейчас же принесет их. - Что это, черт побери?! – возмутился Месье, снова выглянув в окно. Они с Тримале увлеклись делением одного марципана на двоих без помощи рук, укрывшись за гардиной, и пришествие Мадам на первых порах пропустили. – Опять она! Вечно ей надо влезть и все испортить! Сейчас скажу ей, чтоб убиралась печь свой хлеб и писать письма герцогу Йоркскому. Тримале попытался удержать его, предчувствуя, что из столкновения Месье и Мадам выйдет очередная безобразная сцена, которых он уже навидался достаточно и которые производили на него тягостное впечатление. Хотя он постановил для себя ни во что не вмешиваться и полагал, что в подобных супружеских историях бессмысленно искать правых и виноватых и хороши обе стороны, стыдно ему всегда было именно за Месье. Как-никак, тот был мужчиной, и ему полагалось проявлять великодушие, снисходительность, мудрость и другие качества, которых от Мадам можно было не ждать. - Монсеньор, ни к чему это. Мадам по-своему права и… Не став слушать, Месье просто оттолкнул его руки и убежал. Спектакль во дворе меж тем продолжался. Эффиа, загнанный в угол, лихорадочно пытался изобрести какой-то выход, который позволил бы ему сохранить лицо, а пока выход не нашелся, потерянно молчал. - Я сказала, – отчеканила Мадам (право, ее властный тон звучал бы внушительнее, не будь в нем столько азарта и злорадства), – что маркиз д’Эффиа. Принесет. Извинения. Конечно, на самом деле ей было наплевать и на погибшего пса, и на чувства де Вивонна. Возможность вытереть ноги об Эффиа выпадала не так часто, но если уж выпадала, Мадам ее не упускала, а он, когда оказывался в ее коготках, ничего не мог поделать: даже сейчас, униженная и запертая в Виллер-Котре, она оставалась его госпожой и могла заставить его прислуживать ей и ее дамам за столом (и еще остаться недовольной, высмеивая его мнимую неловкость и неповоротливость), снова и снова бегать по бессмысленным и унизительным поручениям или стоять битый час возле ее окна, под дождем и, разумеется, с непокрытой головой, отвечая на разные глупые и пустые вопросы, которые Мадам, сидящей в теплой сухой комнате нужно было задавать именно сейчас, в эту самую минуту, когда его ноги промокли, с рожи текут румяна, белила и сурьма, а парик превращается в паклю. Месье, конечно, вступался за Эффиа, но он не всегда оказывался рядом в нужный момент. Те несколько дней, которые монсеньор провел в Париже, были для маркиза особенно тяжелы. Однако на сей раз Эффиа повезло: избавление явилось до того, как Мадам успела макнуть его в грязь перед де Вивонном. - Никаких извинений не будет, – объявил Месье, сойдя во двор. – Мы не в детской, и тот, кто чувствует себя оскорбленным, в состоянии справиться с этой бедой самостоятельно. Эффиа, разумеется, не позволил себе проявить никакого злорадства, даже, напротив, послал виноватую улыбку де Вивонну – дескать, и рад бы просить у вас прощения хоть на коленях, но, видите, мне запретили, – и смиренно опустил глаза, но перед тем успел заметить, что нежное лицо Мадам покраснело от унижения. И стоило ли удивляться, принимая во внимание, с какой бесцеремонностью было отменено ее распоряжение? - Простите меня, герцог, – обратилась она к де Вивонну, подчеркнуто игнорируя своего супруга. – Я не хотела, чтобы мой двор оставил у вас впечатление места, где в обычае грубые и дикие выходки, вроде стрельбы по собакам, а сеньор смотрит на это в окно и хохочет. Поверьте, что мне стыдно за эту безобразную сцену. Тут уже вспыхнул Месье. - Если наше общество недостаточно утонченно и изысканно для вас, сударыня, вы всегда можете проследовать к себе и упиваться без помех своим совершенством перед зеркалом, – бросил он с напускным пренебрежением, которое, впрочем, было не более убедительно, чем властный тон Мадам, и за которым явственно слышалась такая же горячность. - Благодарю вас, мой супруг, за эту заботу, но я и так уже провожу слишком много времени взаперти вашими стараниями. - Слишком много? Недостаточно, судя по вашему гонору. Идите в свои покои, дорогая, прошу вас. Мадам вдруг оглядела его с нескрываемым пренебрежением, как если бы ей надоело притворяться и играть в куртуазность, и ответила просто: - Оставьте меня в покое. Он с наигранной любезностью протянул ей руку, которая от бешенства мелко дрожала, как натянутая струна. - Вот видите, как вы нервны. Вам нужен покой. Пойдемте. Мадам холодно отвернулась. Он схватил ее за руку. Герцог де Вивонн старательно делал вид, что его тут нет. Тримале понял, что должен прекратить это любой ценой. Он поспешил во двор, но опоздал: когда он вышел из покоев, Месье и Мадам уже поднимались по лестнице, вернее, он грубо тащил ее, вцепившись в ее запястье и выворачивая тонкую руку, а она вырывалась изо всех сил. Наверное, больше женского достоинства было бы в том, чтобы покориться насилию и держать себя спокойно, но Мадам была не в силах уступить тому, кого так глубоко презирала. - Пустите! Пустите меня сейчас же! - Вы пойдете со мной, я сказал! - Прочь! Вы мне противны! - Вы мне тоже. Но мой долг как мужа – привести вас к повиновению, и я это сделаю! Тримале не мог поверить, что вся эта буря разыгралась из-за какой-то болонки, но удивляться тут было, в общем-то, нечему: между Месье и Мадам скопилось такое напряжение, что взрыв был лишь вопросом времени, и для него достаточно было одной маленькой искры. - Монсеньор, – Тримале подошел и успокаивающе сжал плечи Месье, – прошу вас, успокойтесь. - Кажется, к повиновению сейчас приведут вас, – иронически заметила Мадам супругу. Месье яростно вырвался из рук Тримале. - Уйдите! - Монсеньор… - Убирайтесь! Месье снова схватил Мадам за руку. Она оттолкнула его, и он оступился на лестнице, сломал каблук – и загремел вниз. К счастью, было невысоко, и он отделался легкими ушибами, но Эффиа и прочие красавчики бросились к нему с такими душераздирающими криками, будто перепугались за его жизнь. - Монсеньор!.. - О, монсеньор, вы в порядке? - Хвала Небесам! Мадам злобно расхохоталась, и этот смех оказался действеннее всей пылкой заботы миньонов. Месье отстранил их руки, встал, поднялся к ней, прихрамывая на сломанном каблуке. Мадам спокойно ждала его, глядя прямо ему в лицо: она никогда не позволила бы себе убежать или хотя бы отвернуться. И снова наступила глубокая, зловещая тишина, уже знакомая Тримале по прошлым их столкновениям, но раньше он не понимал, что значит эта тишина, а теперь понял – потому что Месье занес руку. Он собирался ударить свою жену. И судя по тому, как все замолкали в такие моменты, это происходило не в первый раз. - Вы просто шут, – с отвращением сказала Мадам. Тримале снова бросился вперед и перехватил руку Месье. Тот опять хотел вырваться, но на этот раз Тримале держал его по-настоящему, держал крепко, и тогда Месье врезал ему левой рукой. Пощечина оказалась нешуточно тяжелой. - Меня – сколько угодно, – ободряюще кивнул Тримале, отпустил его руку и встал между ним и Мадам. «Но ее – только через мой труп», – этого он не договорил, но это слишком явно подразумевалось, и ярость, вообще-то накопленная для Мадам, обрушилась на него. Месье с равномерностью маятника лупил его по лицу – справа налево, слева направо, – но надолго его не хватило: должно быть, отбил ладошку. У Мадам все-таки хватило ума исчезнуть, но Тримале пропустил момент, когда это произошло. Ему стало не до нее: у него откуда-то хлестала кровь, заливая левый глаз, а он не мог даже понять, откуда. И, когда Месье наконец-то угомонился, Тримале решил, что настала пора позаботиться и о самом себе, и удалился в свою комнату.