Миротворец

Проклиная про себя не в меру разговорчивого Эффиа, не давшего ему встретиться с Маниканом, Тримале потащился знакомиться с дочерью Месье. Однако покои, которые занимали Мадемуазель и ее мать, оказались пусты. Не только самих принцесс, но и их дам и даже служанок как будто сдуло ветром, что вполне могло объясняться невыносимой вонью, царившей в этих комнатах. - Вероятно, они тоже куда-то переселились до лучших времен, – прогнусавил Месье, зажав нос платочком. - Скорее всего, они на кухне, монсеньор, – доложил Эффиа, который, похоже, не думал о том, что надо бы предоставить любовников друг другу, и собрался таскаться за ними, пока не прогонят. - На кухне?! - Мадам в последнее время пристрастилась печь хлеб для бедных, – объяснил Эффиа. – Должно быть, ее подучил Боссюэ или еще кто-то из попов, с кем она переписывается. Месье прыснул. - Нет, в самом деле?! Я должен это видеть! Эффиа, вы имеете представление, где тут кухня и как до нее добраться кратчайшим путем? И вот они спускаются на кухню. Тримале не удивлялся, зная обыкновение благородных дам в несчастливых обстоятельствах первым делом ударяться в какой-нибудь богоугодный труд – вышивать престольные покровы, шить рубашки для бедных или, как видим, печь хлеб для них же. Для этой цели они обыкновенно собираются в кружок, и в то время как одна из них читает вслух сборник проповедей, погибая в неравной борьбе с зевотой, остальные делают вид, будто работают. Но Мадам обладала несравненным талантом превратить в развлечение все, за что ни бралась. Не успели кавалеры спуститься по лесенке в полуподвал, как услышали игривый женский смех на несколько голосов. Благочестивые труженицы были заняты тем, что пытались выудить из огромной бадьи с квашней кольцо, которое соскользнуло с пальчика госпожи де Ланзак. Все перемазались с головы до ног и радовались этому, как сущие дети. С пасмурными физиономиями сидели только госпожа де Тианж, мадемуазель д’Артиньи и мадемуазель де Гранси – их Мадам не любила и направила на черные работы: соскребать с противня пригоревшие хлебные корки. Все остальные, похоже, считали, что нет на свете занятия веселее, нежели печь хлеб, и были так увлечены, что не сразу заметили явление Месье. - Сударыни, – сказал он, откашлявшись, – не кажется ли вам, что бедняки и так уже достаточно страдают, и вовсе не обязательно заставлять их еще и есть это? Первая партия готовых хлебов, выстроенная в ряд на столе, в самом деле выглядела не слишком аппетитно. Месье отщипнул пригоревшую корочку, понюхал и положил обратно. Дамы испуганно заахали и опустились в реверансах, осторожно придерживая юбки испачканными в муке и тесте пальчиками. Мадам тоже церемонно сделала реверанс. - Моя дорогая, – сладким голосом сказал Месье. - Монсеньор мой супруг. - Рад видеть вас в добром здравии и неизменной энергии. - Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно. - О, лучше не бывает! Вы знаете, ваш брат герцог Йоркский очень мил. И так вас любит! Был просто вне себя, когда узнал, что не увидит вас. Ах, чуть не забыл: он передал вам письмо… Где же оно?.. Ах да, Гиш, я, кажется, отдал его вам на хранение. Тримале достал из кармана пакет и с поклоном передал Мадам. Месье, кажется, был разочарован. Тримале следовало бы сокрушенно заявить, что он потерял письмо, или, по крайней мере, долго шарить по карманам: ах, вот же оно, нет, увы, не оно, как же быть, простите великодушно, монсеньор… Шевалье де Лоррен точно поступил бы именно так. Но Тримале не собирался воевать с женщинами. Мадам приняла у него письмо со своим обычным капризно-высокомерным видом. Только движение ее руки, чуточку слишком быстрое и жадное, выдало нетерпение и боязнь, что этого письма ее лишат тоже, как лишили личной встречи с братом. - Кстати, моя дорогая, – спохватился Месье, – позвольте представить вам графа де Гиша. Мадам удивленно приподняла брови. - Как же вы забыли, что граф де Гиш был представлен мне в день нашей свадьбы, и с тех пор я не раз видела его? - Да, но теперь я представляю его вам в новом качестве, – Месье взял руку Тримале и нежно поцеловал. – Можете начинать свои козни. Ничего не ответив, Мадам распечатала письмо и углубилась в чтение. Но и Месье потерял к ней интерес, потому что откуда-то из кладовой вышла, держась за руку своей гувернантки госпожи де Шамон, Мадемуазель Мария-Луиза – единственный выживший плод этого несчастного брачного союза. Все остальные дети, произведенные на свет Мадам, отправлялись в Сен-Дени* либо непосредственно из покоев роженицы, либо некоторое время погодя, если не погибали, конечно, в материнской утробе, а в последнее время она, по слухам, вовсе не могла зачать, и супруг перестал делить с ней ложе, сочтя это напрасным трудом. Месье мечтал о сыне, но и дочь любил столь свойственной ему, не знающей никаких границ любовью. Обыкновенно люди, испытывая любовное чувство, сознательно ограничивают его из некой осторожности, которая зиждется на страхе быть отвергнутым или показаться уязвимым и смешным, но Месье был не таков. Те, кому удалось заслужить его любовь, просто купались в ней. Он не рассматривал сердечную привязанность как плен или как угрозу. Глядя на то, как безоглядно он доверяется этой стихии, Тримале вспоминал совет одного морского волка, что если ваш корабль попал в шторм, потонул и вы вынуждены спасаться вплавь, то ни в коем случае нельзя бороться с волнами, но надо, напротив, позволить им нести вас туда, куда им вздумается; те, кто пытается выплыть самостоятельно, быстро растрачивают силы и погибают, тогда как те, кто уступает воле волн, получают возможность спастись. Так же, видимо, и с любовью: она губит только тех, кто пытается так или иначе ей противиться, и милосердна к признающим ее полное владычество. Итак, Месье встретился с очередным объектом своей любви, и встреча эта была радостна для обеих сторон. Мадемуазель бросилась к нему с радостным визгом, он подхватил ее на руки, и долго они, позабыв обо всех свидетелях этой сцены, ворковали друг с другом, по-кошачьи терлись носиком об носик, щекотали друг друга ресницами и расточали прочие принятые между ними нежности. Только немного погодя Месье внимательно оглядел принцессу и строго спросил госпожу де Шамон: - Почему моя дочь одета как кухонная девчонка? Разумеется, это было вовсе не так: Мадемуазель нарядили в очаровательное кружевное платьице, такой же чудесный чепчик и мягкие атласные башмачки. Но гувернантка сразу поняла вопрос. - Я подумала, что ее высочеству пока трудно носить шлейф, монсеньор. Она ведь и ходить-то без помощи начала совсем недавно. - Ничего, пусть привыкает, иначе никогда не научится. Что скажете, Гиш, не правда ли, мое дитя – чудо из чудес? - И удивительно похоже на вас, монсеньор, – добавил Тримале. Много ходило сплетен о том, кто заделал Мадам этот плод, но все это полная чепуха. Одного взгляда на Мадемуазель было достаточно, чтобы определить, кто ее отец. У нее были такие же вороные кудряшки и большие черные глаза, а еще она имела привычку жмуриться совсем как Месье, когда улыбалась, и унаследовала от него еще множество узнаваемых ужимок. - Вот только ее нос меня смущает, – кокетливо вздохнул счастливый родитель. – В кого он такой? Носик у Мадемуазель был маленький и аккуратный как пуговка, мягко говоря, не совсем типичный что для Бурбонов, что для Стюартов. - У всех маленьких детей такие носы, – заметил Тримале. – Потом они вырастают и меняются. - В самом деле? Ну что ж, будем надеяться. Так что вы скажете, она красива? Вообразите, сколько принцев будут просить ее руки! На свете не останется такой страны, которая не пришлет к нам посольство. Но мы всем откажем, ведь мы выйдем замуж за нашего кузена дофина и станем королевой Франции. К тому времени, когда дофин войдет в брачный возраст, батюшка успешно избавит его даже от зачатков собственной воли, отучит не только выражать, но даже иметь собственные взгляды, словом, превратит своим воспитанием в чрезвычайно удобного подкаблучника, а нам это и нужно, правда же, моя радость? Мадемуазель кивнула так уверенно и важно, словно действительно поняла, о чем речь, и отец в восторге снова принялся покрывать ее поцелуями. Это взаимное обожание почему-то выглядело двусмысленно, почти порочно, хотя, казалось бы, что может быть трогательнее родительской любви, особенно если речь идет об отцах, которым не свойственно проявлять чувства в такой полноте, тем более, на публике? Некоторые приберегали ласку для общения наедине, как это делал отец Тримале, но большинство были убеждены, что открыто проявляемая любовь только портит детей. Однако Месье явно не боялся испортить Мадемуазель. Скорее, он к этому стремился и уже начал предпринимать в этом направлении целенаправленные шаги, судя по тому, какие мысли он вливал ей в уши в связи с будущим замужеством. Бедный дофин, храни его Господь. Мадемуазель недавно научилась целоваться и, как видно, гордилась своим умением и пользовалась каждой возможностью опробовать его и отточить еще больше. Схватив обеими ручками голову отца, она методично обцеловывала его лоб, нос, глаза, уши, щеки, подбородок. Он был наверху блаженства и вовсе не возражал против того, что она размазала всю краску на его лице и сама испачкалась в белилах и кармине. Когда же не осталось решительно ни одного непоцелованного местечка, Мадемуазель оглянулась в поисках нового поля для приложения сил – и потянула ручки к Тримале. - Что же, вы желаете поцеловать графа де Гиша? – со смехом спросил Месье. – Должен признать, дочь моя, у вас есть вкус. Охотно позволяю вам это. Он хотел передать Мадемуазель на руки Тримале, но вмешалась Мадам, которая до этого момента, казалось, была совершенно поглощена письмом. - Довольно, – резко сказала она. – Граф, уберите руки от Мадемуазель. - Но что в этом дурного? – невинно спросил Месье и все-таки всучил ребенка Тримале. - Сами можете целовать кого угодно, но я не позволю вам втягивать в эти отвратительные игры мою дочь. - Отвратительные игры?.. Месье медленно приблизился к супруге. Вдруг сделалось очень тихо. Тримале еще не мог распознать причину этой напряженной тишины, и она немало озадачила его. Мадемуазель между тем все-таки успела чмокнуть его несколько раз, но он поспешил под шумок вручить ее госпоже де Шамон. - Она моя дочь, как и ваша, – ласково сказал Месье. – Я бы даже сказал, в большей степени моя, чем ваша. Скажите мне, дорогая, а вас она хоть раз целовала? Сомневаюсь… Не отсюда ли проистекает ваша нелюбовь к поцелуям? Подумать только, назвать «отвратительной игрой» лучший способ выразить ближнему свою нежность и приязнь!.. Способ этот, вдобавок, совершенно невинен, когда речь идет о ребенке столь малых лет, как Мадемуазель. Кому могло прийти в голову, что в этом есть нечто неприличное? Только вам, моя драгоценная, моя обожаемая супруга! Вам, должно быть, просто невыносима мысль о том, что целуют не вас, а желающих все не находится… – Месье вдруг протянул руку и легко погладил тонкую грациозную шею жены. Мадам вся застыла от глубокого, непередаваемого отвращения. Она бы, без сомнения, оттолкнула его руку, не будь у этой сцены стольких свидетелей. – Почему же дождь из поцелуев никак не прольется на эту восхитительную кожу?.. Будь мы с вами сейчас наедине, вы не преминули бы обвинить в этом прискорбном обстоятельстве меня: это я, дескать, стерегу вашу добродетель как собака на сене, а когда б не мой неусыпный надзор, вы бы… о! Но я уверяю вас, сударыня, что стремление целоваться, когда оно искренне, не смотрит на препятствия. Мы с вами оба знаем человека, который сидит в крепости как раз за то, что любил и был любим… И если никто не сподобился пожертвовать собой ради того, чтобы поцеловать вас, это значит только одно: не очень-то и хотелось. И вам остается лишь злобствовать. Не потому ли вы воспылали ко мне такой враждебностью, что я, в отличие от вас, был счастлив в любви? И буду счастлив, что бы вы с королем ни делали. - Без сомнения, будете, – подтвердила Мадам. – Судя по быстроте, с которой вы притащили сюда нового друга, вы созданы самой природой для радостей, а не для того, чтобы убиваться. Но я не стала бы этим гордиться на вашем месте: у подобного поведения есть множество названий, и ни одно из них не лестно. Никогда бы не подумала, что такое возможно, но мне даже жаль шевалье де Лоррена. - Знаете, моя дорогая… – молвил Месье, помолчав и как бы всесторонне обдумав услышанное. – Я рад, что вы сцедили свой яд в нашей беседе. По крайней мере, ни один из бедняков, для которых вы печете хлеб, не отравится. Он огляделся. Дамы усердно мешали тесто и скребли противни, полностью уйдя в этот богоугодный труд. Эффиа внимательно наблюдал за работой госпожи де Тианж, будто учился у нее. Один лишь Тримале, для которого подобные сцены были в новинку, не знал, куда девать глаза. - Ах, сударыни, – досадливо вздохнул Месье, – в следующий раз просто отдавайте беднякам муку и все прочее, что вы тут переводите… То есть, я хотел сказать, используете. Уверен, что это будет угоднее если не Господу, то тем, кого вы хотите облагодетельствовать. - Ну, что скажете, Гиш? Ведьма, истинная ведьма! – воскликнул Месье, когда они покинули кухню и поднялись по лестнице в жилые комнаты. И тут же продолжал, не ожидая ответа: – Надеюсь, то, что они заняли кухню, не помешает поварам приготовить нам что-нибудь. Я умираю от голода! Конечно же, Мадам не дождалась меня и обедала в одиночестве? Тем лучше. Милый, мы пообедаем наедине. Но Тримале чувствовал, что откладывать объяснение с Маниканом более невозможно. Тот, без сомнения, уже осведомлен о его прибытии и знает, в каком качестве он прибыл. Вообразит еще, что Тримале трусливо избегает встречи с ним. Нет, не годится. - С наслаждением пообедаю с вами, монсеньор, – ответил он, – но чуть позже, с вашего позволения. Пока же позвольте мне оставить вас на время. Этот уклончивый ответ не понравился ему самому, а главное, он не помог делу, потому что Месье сразу заинтересовался: - Зачем же? Все-таки правдивость была присуща Тримале не только в силу исключительного благородства. Она была единственной возможной для него формой существования в этом мире, потому что, когда он пытался даже не хитрить, а просто не говорить всего и дипломатично уклоняться, выходило только хуже. Поэтому на сей раз он ответил как есть: - Потому что я хочу увидеть Маникана. - Что?! – вскричал Месье. – Увидеть… кого?! Тримале повторил. - Да вы смеетесь надо мной! – голос Месье неуклонно повышался. - Отнюдь, монсеньор, подумайте сами: должен же я объяснить ему, что между нами все кончено. - А то он не догадался! - Даже если и догадался, все равно, так дела не делаются. Он много значил для меня и заслуживает хотя бы того, чтобы проститься с ним, как подобает. - Ах, так он много значил для вас! Но почему же в прошедшем времени? Скажите лучше честно, что он много значит для вас до сих пор, если вы так заботитесь о его чувствах! Тримале пытался отнестись к происходящему философски. Ему ведь так нравился темперамент Месье, да и кому бы не понравился возлюбленный, который в ваших объятиях трепещет и умирает в ответ на любое простейшее действие? Однако темперамент проявляется не только в постели. Как любое природное явление, например, дожди или летний зной, он может быть и благотворным, и губительным. Первому надлежит радоваться, второе – терпеть, помня о том, что без данной стихии было бы вовсе плохо. Он пытался воздействовать на Месье разумными доводами, но тот ничего не слушал и только вопил: - Дурака из меня хотите сделать?! Признавайтесь, вы собирались устроиться между нами обоими! Я вас знаю, вам всегда превосходно удавались такие комбинации, вы умудрялись жить не только с двумя сразу, то и с тремя, и с четырьмя. Что? Нет? Тогда почему же вам не все равно, что он подумает о вас? Вам было бы плевать на это, не имей вы на него видов, жалкий лжец! - Если мне будет позволено вмешаться в ваше объяснение, – встрял после деликатного откашливания Эффиа, воспользовавшись тем, что Месье на мгновение умолк, чтобы глотнуть воздуха, – то я должен сказать, что у вашего спора отсутствует предмет. Причем отсутствует в прямом смысле слова. Маникан покинул Виллер-Котре, Гиш, и вы не сможете с ним встретиться при всем желании. - Как покинул?.. – растерялся Тримале. – Но ведь недавно он мне писал. - Очень просто. Взял и уехал сегодня, еще до вашего прибытия. Не беспокойтесь, без малейшего сопротивления или волнения и ни в чем вас не виня. Должен заметить, он благоразумнее вас. - Так он узнал?.. Но откуда?.. Это вы ему сказали! Кто вас просил?! – заорал Тримале, едва удержавшись от того, чтобы схватить Эффиа за горло. - Никто, – с достоинством ответил тот. – Уверяю вас, меня не нужно просить. Я не младенец и прекрасно знаю, что следует делать. Тримале крутанулся на каблуках и бросился бежать, не оглядываясь ни на Эффиа, ни на Месье. - Коня! – крикнул он, ворвавшись на конюшню, и тут же принялся хватать выбежавших ему навстречу изумленных служек и трясти их по очереди: – Куда направился маркиз де Маникан? Наконец кто-то вспомнил, что вроде бы Маникан выехал в сторону Компьена. Это было безумное предприятие даже по меркам Тримале: пуститься в путь на ночь глядя и скакать фактически куда глаза глядят, не зная, как далеко успел уехать Маникан, не будучи уверенным в том, что он не свернул с большой дороги, скажем, на ночлег. Но дуракам везет, и ему повезло: после двухчасовой скачки на взмыленном коне он нагнал карету, которая могла быть только каретой Маникана. Слуги, сопровождавшие экипаж, поначалу приняли нагоняющего их бешеным аллюром всадника за разбойника. Карета остановилась, и они окружили ее с дубинками в руках, готовясь к обороне. Тримале, в своем безумном состоянии, был готов расшвырять их всех, но тут из кареты выскочил Маникан с обнаженной шпагой. - Боже мой! – воскликнул он, узнав Тримале. – Я уж было решил, что меня еще и ограбят, в довершение всех событий сегодняшнего дня. Тримале спешился. Он ничего не мог ответить и только тяжело дышал, пытаясь прийти в себя после скачки. - Но что ты здесь делаешь? – спросил Маникан. – Мне сказали, что ты теперь… Мне солгали? Выходит, это какая-то интрига? - Прости, но это правда, – наконец-то смог выговорить Тримале. – Я теперь вроде как с ним. Маникан недоверчиво улыбнулся. - Зачем ты здесь, если так? - Я должен был попрощаться с тобой. - О. Даже не знаю, что тут можно сказать. В этом весь ты. - А ты не хотел проститься? Поэтому ты уехал? После всего, что было, ты просто уехал, как пылинку с рукава стряхнул? - Не говори вздора. Конечно, меня попросили уехать. - И ты послушался. - А что мне оставалось? Ссориться с монсеньором? Что я выиграл бы от этого? А так он хотя бы заплатил мои долги. - Значит, променял меня на деньги? - Так уж и быть, не стану спрашивать, на что ты променял меня. Тримале покаянно помотал головой. - Прости меня. - Не нужно так говорить, – ответил Маникан со своей очаровательной безмятежностью. – На твоем месте я поступил бы так же. - Наверное, это было неизбежно. Ты сам знаешь, что он всегда мне нравился. - Ох, молчи лучше, пока не договорился до того, что все эти годы ты спал со мной, а мечтал о нем. - Но что же мне сказать? - Ты сказал все. Приехал прощаться, вот мы и простились. Они обнялись, и только тогда Тримале почувствовал то, чего не мог разглядеть в темноте, – соленую влагу на щеке Маникана. - Не надо, – глупо попросил он, перебирая пальцами локоны маниканова парика за неимением возможности добраться до его собственных волос. - Не стану делать вид, что наше расставание дается мне легко и я скоро забуду тебя, – прошептал Маникан ему на ухо. – Ладно. Езжай. - Ты тоже езжай, – ответил Тримале, но они продолжали стоять почти вплотную и смотреть друг другу в глаза. Не один не решался первым сделать шаг назад и повернуться спиной к другому. Первоначальное замешательство обернулось нервными смешками. Наконец Тримале выудил из кармана монету и без слов продемонстрировал. - Король, – сказал Маникан. Тримале подбросил монету, поймал на ладонь и поднес к фонарю, подвешенному на козлах кареты, и они с Маниканом оба увидели отчеканенный на серебре римский профиль брата Месье. - Не везет мне с этой семейкой, – вздохнул Маникан. - Садись в карету, – сказал Тримале, – и уезжай. Пожалуйста, сейчас же. А то я тоже разревусь. Он вернулся в Виллер-Котре в глухой предрассветный час, когда весь дворец спал. Неторопливо поднялся в комнаты Месье, где тоже было тихо и темно, не считая одной мигавшей свечки. В первой комнате навстречу Тримале из кресла выбралась растрепанная и заспанная фигура. - Господин граф де Гиш? Я сожалею, но монсеньор запретил пускать вас. Он просил передать вам, чтобы вы уби… уезжали туда, откуда явились. Тримале пристально вгляделся в помятую со сна смазливую физиономию юноши, но не узнал. - Кажется, я до сих пор не имел чести познакомиться с вами, сударь. Кто вы? - Мое имя Шатильон. Прошу вас, граф, не примите мое упорство за желание поссориться с вами, но я служу монсеньору и должен выполнить его приказ. Монсеньор ясно сказал, что выгонит меня, если вы пройдете к нему мимо меня. - Хорошо, – спокойно ответил Тримале, – я не пройду мимо вас. Невозмутимо отойдя к окну, он застучал скрипучими и изъеденными жучками рамами. - Что вы делаете? – растерянно спросил Шатильон, следя за тем, как он открывает окно. – Зачем? Здесь и так холодно… Вы сошли с ума, сударь! – ахнул он, когда ночной гость распахнул окно во всю ширь и вылез на карниз. Тримале не удостоил его ответом. - Монсеньор! – закричал Шатильон, бросившись в спальню. – Монсеньор, проснитесь! - В чем дело? – спросил Месье из темноты. Голос звучал слишком ясно для человека, который якобы только что спал. Окно спальни дрогнуло от мощного удара снаружи. Свинцовый переплет треснул, но устоял. - Здесь граф де Гиш, монсеньор, – Шатильон ощупью пробирался к постели в кромешной темноту. – Я сказал ему, что вы не желаете его видеть, но он, как видите… Простите, я ничего не мог сделать. Окно наконец-то разлетелось на осколки. - Если вы не желаете меня видеть, – заявил Тримале, перелезая через подоконник, – попробуйте сказать об этом сами, а не через третьих лиц. Рассвет застал их на полу в гостиной, где они устроили себе ложе из ковров, подушек и меховых одеял. В спальне стоял собачий холод, после того как Тримале разбил там окно, а здесь было настолько тепло, что Месье во сне скинул с себя одеяла и лежал теперь в утреннем свете, весь пятнистый, как африканский зверь, чьи шкуры так модно держать в будуарах, но чье название Тримале позабыл. Заря со всей беспощадностью высветила еще и пятна семени, смешавшегося с кровью, на его бедрах. Тримале бросил в ту сторону всего один взгляд и отвернулся, чувствуя неописуемый стыд. Никогда и ни с кем раньше он не был груб, даже с самыми непотребными девками в гарнизонных борделях, с которыми ложишься, только чтобы спустить напряжение. Он гордился своим умением доставлять наслаждение, сотни видов наслаждений, утонченных и грубых, но это всегда было чистейшее блаженство без инородных примесей. Когда однажды Маникан поведал ему, что на Месье после особенно бурных ночей с шевалье де Лорреном живого места нет, Тримале преисполнился презрения к шевалье, который, видимо, в постели полное ничтожество, если не умеет проявлять свою страсть как-то иначе, более изобретательно и куртуазно. И вот он сделал то же самое и не может понять, как это получилось. Они ужасно ссорились, и Месье все-таки удалось довести его до кровавой пелены перед глазами. Дальнейшего Тримале не помнил (или не хотел помнить), а очнулись они уже тут, на своем импровизированном ложе, в полной идиллии. Месье сразу уснул сном невинности, каковой в нем после этакой ночки осталось еще меньше, чем было, а Тримале долго маялся без сна. Но потом усталость все-таки сморила и его. * В соборе Сен-Дени находилась королевская усыпальница.