Миротворец

При детальном осмотре выяснилось, что кровь, заливавшая глаз Тримале до того, что он почти ослеп, текла из глубокого пореза над левой бровью, оставленного, по всей видимости, острым камнем из перстня (пощечины Месье не отличались большой точностью попадания). Кровь никак не удавалось остановить. Камердинер Тримале, без устали вытиравший его лицо и изведший целую гору салфеток и полотенец, даже предложил позвать лекаря. - Вот еще! – хмыкнул Тримале. – Ладно, ступай. Справлюсь сам. Как только он остался один, в комнату проскользнул Эффиа. - Брр, сколько крови! – поежился он, увидев разбросанные повсюду запятнанные полотенца. – Я испугался, что он выбил вам глаз. - Я тоже сначала так подумал, – Тримале сидел, запрокинув голову, и, морщась, промокал рану. Крови становилось все меньше, кажется, она наконец-то начала останавливаться. – Как думаете, мне пошла бы черная повязка? - Не кокетничайте, Гиш, вы знаете, вам пойдет все, даже следы проказы. Вы – существо божественной природы. Вами невозможно не любоваться, как ни относись к тому, что вы творите. И сегодня мы все любовались вами. Кроме, разумеется, монсеньора. Боюсь, он очень зол на вас. - Ах, так это он зол на меня!.. Эффиа присел на туалетный столик, рядом с серебряным тазом, наполненным розовой от крови, мутной водой. - Дорогой мой, если вы еще не заметили, этот дом – арена непрестанных военных действий. Да, ведется именно война, беспощадная и изматывающая, война на уничтожение. И когда вы вдруг посреди сражения вступаетесь за противную сторону, пусть даже не по искреннему убеждению и без намерения связать свою дальнейшую судьбу с этой стороной, а, так сказать, повинуясь минутному порыву, – как еще может расценить это монсеньор, если не как измену? - Если вам угодно уподоблять семейные свары войне, – ответил Тримале, – то, к вашему сведению, даже на войне враги руководствуются в отношении друг друга правилами чести. И если, скажем, полководец попытается нарушить эти правила в отношении униженного и попавшего в плен противника, его непременно остановят свои же, и никто не сочтет их изменниками. - Прекрасно сказано, но… Вы это серьезно? Вы точно не с луны свалились на наши головы? Не могу представить, чтобы человек прожил столько лет на нашей грешной земле и сохранил такое фантастическое прекраснодушие и верность принципам. - Увы, – покаянно вздохнул Тримале, – не могу похвастать, что я всегда и во всем сохраняю верность принципам. Но могу уверить вас, что я ни разу в жизни не поднял руку на женщину, и, более того, никто не смел делать этого в моем присутствии… По крайней мере, с тех пор как я вошел в сознательный возраст. Однажды был случай… Мне было лет десять, и как-то я увидел, что наш конюх Тибо метелит свою жену. Наверное, пронаблюдай я этот номер в исполнении человека из приличного общества, я бы и в том возрасте не смог остаться пассивным созерцателем, но это был, как я уже сказал, всего-навсего конюх, да вдобавок они оба были готовыми персонажами фарса. Его, по-моему, никто и никогда не видел трезвым, а она никогда и никому не отказывала. Должно быть, эта ужасная истина открылась ее супругу, потому что он таскал ее за волосы, бил, валял по земле и обзывал последними словами. Мне все это показалось весьма забавным, и я остановился поодаль, смотрел, веселился и даже, боюсь, подбадривал старину Тибо. Вдруг появился отец. От одного взгляда на происходящее он пришел в такое неподдельное негодование, что не просто остановил побоище, но и сломал Тибо руку своей тростью. Мне же он вполне серьезно сказал, что ему стыдно за меня и он даже помыслить не мог, что его сын способен смотреть на то, как мужчина бьет женщину, неважно, какого звания, и смеяться при этом. Этих кратких слов, сказанных без горячности, но с горечью, оказалось достаточно, чтобы меня проняло раз и навсегда. С тех пор я не могу выносить этого зрелища, уж простите великодушно. Сразу хочется сломать кому-нибудь руку. - Ваш конюх был пьяницей? – спросил Эффиа. – Но ведь это же отвратительно. Да, к тому же, опасно. За малейший недогляд этой скотины вы можете заплатить жизнью. - За лошадьми он ходил прекрасно – не иначе как по вдохновению свыше. Конюхи вообще все пьют, ваш наверняка тоже, просто вы никогда не интересовались, чем он живет, вот и пребываете в счастливом неведении. Правда, наш Тибо после того, как отец его покалечил, уже не мог выполнять свои обязанности. Не помню, что с ним сталось. Но послушайте, – спохватился Тримале, – неужели это все, что вы вынесли из моей истории? Я уверен, что мы с вами получили приблизительно одинаковое воспитание. Постигали этикет и законы вежества по одним и тем же книгам – Кастильоне, делла Каза* и так далее. Как бы вы ни относились к женскому полу сейчас, я не верю, что вы забыли все, что вбивали вам в голову. Так почему, разрази вас гром, вы столь удивлены моим поступком? - Да потому, что я повидал на своем веку достаточно женщин, которые прекрасно научились пользоваться тем, что все вокруг – рыцари, начитавшиеся трактатов о куртуазном обхождении. Они знают: что бы они ни творили, никто им даже слова не скажет. Противостоять им можно только одним способом – нарушая кодекс, к которому они так привыкли. Мадам – яркий образец женщин этого типа. Кстати, она поблагодарила вас? Или, по крайней мере, справилась, как вы себя чувствуете? Ведь пролилось столько крови… Я искренне встревожился за вас, а она? Ручаюсь, что ни капли. Она всегда принимает как должное любые услуги, оказанные ей, и любые жертвы, которые ей приносятся. - И она права, – резко ответил Тримале. – За что тут можно благодарить? Я уже понял, что угодил в перевернутый мир, где все нормальное и естественное вызывает оторопь и детское изумление, но я ведь не сделал ничего особенного, ничего такого, что не должен был сделать всякий порядочный человек, окажись он на моем месте. Принять мой поступок можно только как должное, а удивления, чтоб вы знали, достойно лишь ваше бездействие. Скажите мне, Эффиа… Ведь, судя по всему, эта сцена – далеко не первая, подобное происходило и раньше, правда же? Так вот, скажите мне, неужели вы во всех случаях демонстрировали такое же… м-м-м… хладнокровие, и ни разу у вас… ну, скажем, не екнуло сердце? Эффиа помолчал, испустил протяжный вздох и признался: - Екнуло. Один раз. - Один раз! – повторил Тримале в ироническом восхищении. – Должно быть, монсеньор тогда превзошел сам себя. - Ох, и не говорите. До сих пор неприятно вспоминать. Это было в ту пору, когда шевалье уже надоело благодушествовать с Мадам, и он заключил, что если она не хочет жить в мире, то так тому и быть. Как говорится, чего хочет женщина, того хочет Бог. Вам должен понравиться этот подход, Гиш, но я отчего-то вижу на вашем лице неодобрение. Нет уж, выслушайте меня. За вашу исповедь о конюхе я тоже расскажу вам кое-что. Однажды ночью, когда Месье уже раздели перед сном и он собирался лечь, шевалье вдруг строго заметил, что он давно не посещал свою супругу. Это никуда не годится. И Орлеанскому дому, и всей Франции нужен принц. Месье трагически вздохнул. К тому времени отношения между ним и Мадам уже достигли той степени враждебности, когда ее невозможно скрыть даже во имя приличий, и супруги совершенно перестали ее стесняться, так что Мадам, не прибегая ни к каким уверткам вроде больной головы или женских недомоганий, попросту не пускала Месье в свою спальню. Однако шевалье заявил, что существует всеми, начиная со Священного Писания, признанный долг жены перед мужем, а если Мадам почему-то о об этом не знает, так надо ей объяснить как можно доходчивее. Может быть, Месье самому не больно-то и хотелось, но иногда надлежит перебарывать себя, иначе он перестанет быть хозяином в собственном доме. Не существует более совершенного способа для утверждения своего превосходства и главенства, указал шевалье, и, так как он явно знал, о чем говорил, Месье не стал с ним спорить. И вот они отправились к Мадам – Месье, уже облаченный в халат, и шевалье с Эффиа, которые несли свечи. Конечно, это шествие было замечено еще на дальних подступах. Мадам вовремя донесли, что ей грозят супружеские объятия, и Месье ждала запертая дверь спальни. Но шевалье в два счета устранил это препятствие, сломав замок с помощью каминных щипцов. - А еще говорят, – пожаловался он Эффиа, почтительно пропустив Месье в спальню, – что я препятствую супружескому счастью монсеньора. - Клевета! – горячо подтвердил Эффиа. - Никто не сделал столько, сколько я, для того, чтобы они жили как муж и жена. - Я вообще нахожу, шевалье, что мы с вами – лары и пенаты этого дома. Только никто почему-то не оставляет в жертву нам часть семейной трапезы и не совершает возлияний на наших алтарях. Из-за прикрытых дверей меж тем донесся испуганный возглас Месье. - Что там опять не слава богу?.. – раздраженно закатил глаза шевалье и заглянул в спальню. Оказалось, что Мадам схватила крошечный ножик из вазы с фруктами и с этим оружием отступила к стене, готовясь оборонять свою неприкосновенность. Месье же медлил посреди опочивальни, не желая принимать бой ради награды, которая ему вообще не сдалась. Шевалье притворился ужасно испуганным. Надо сказать, что его актерские способности были более чем скромными, и когда он принимался, вот как сейчас, изображать что-то (как правило, глумясь и насмешничая), это выглядело настолько грубо, что эффект глумления создавался сам собой. - Ваше высочество, – вскричал он, – умоляю, положите нож! Вы же пораните себя! Монсеньор, позвольте мне помочь ее высочеству. - Осторожнее, милый, – сказал Месье, – вы же знаете, как она вас ненавидит. Может и убить. Мадам тут же подтвердила эти слова делом, попытавшись ткнуть шевалье ножом в глаз, едва он приблизился. Но, конечно, у нее ничего не вышло. Шевалье обхватил ее поперек живота и стиснул руку, выкручивая нож из судорожно сжатого кулачка и почтительно повторяя: «Соблаговолите, ваше высочество, отдать мне эту вещь… Осторожнее, ваше высочество, не порежьте себя…», – и эта безумная сцена длилась бесконечно долго. При других обстоятельствах шевалье управился был за полминуты, но Мадам он старался не причинять лишней боли. Тем не менее, того, что он вообще посмел прикоснуться к принцессе, было достаточно, чтобы лишиться если не головы, то свободы, и Эффиа, даже отлично зная шевалье, не мог поверить, что у него хватило дерзости на такое. Ему самому было страшно даже смотреть. - Стража! – пронзительно закричала Мадам. – Стража!!! И стража немедленно явилась под предводительством юного розовощекого виконта де Ламейере. При виде свершающегося кощунства они сперва застыли на мгновение подобно соляным столпам, а потом непременно прикончили бы шевалье на месте, если бы на их пути не встал Месье. - Мы просим у вас прощения за беспокойство, господа. Мадам просто пошутила. Вы можете идти. Виконт де Ламейере, как и вся мужская часть Орлеанского двора, не принадлежавшая к лагерю Месье, был без памяти влюблен в Мадам. Все знали, что он держит под подушкой засушенный цветок, украшавший ее куафюру на одном из последних балов и оброненный во время танца. (По крайней мере, таково было официальное объяснение того факта, что цветок оказался в собственности виконта де Ламейере. Эффиа же считал, что Мадам вполне способна вручить его лично в руки.) И вот ему пришлось лицезреть свою богиню бьющейся в железной хватке негодяя. Ее прекрасные волосы рассыпались в беспорядке, закрыв пунцовое от гнева и унижения лицо. Крохотные как у ребенка босые ступни беспомощно сучили по полу. Ночная рубашка задралась, открыв ноги почти до колен, и хотя это были, безусловно, красивейшие ножки в королевстве (разве что, на отстраненный взгляд Эффиа, немного худые), виконт сейчас был едва ли расположен любоваться ими. Сопротивление Мадам к тому моменту стало совсем отчаянным и по-женски бестолковым. Она даже укусила противника за руку, и пресильно, потому что наутро шевалье продемонстрировал Эффиа отекшую и побелевшую кисть с глубокими черными отпечатками зубов: «Ну, разве она не ядовитая гадина?» Но сейчас он вытерпел боль, даже глазом не моргнув. Виконт де Ламейере смотрел и смотрел на это, и его терзания были неописуемы. Затем его взгляд скользнул на Месье, и возникла нешуточная угроза, что обезумевший виконт сейчас прольет драгоценную кровь, такую же, как та, что текла в жилах короля. Месье, обожавший подобные ситуации, не преминул подлить масла в огонь: - Сударь, вас, должно быть, контузило на последних учениях. Чем еще объяснить то, что вы меня, по-видимому, не слышите? Я сказал, что вы можете быть свободны. Наверное, не стоило мешать развлечениям Месье, но, по рассуждению Эффиа, что бы ни сделали потом с несчастным виконтом, это не поможет, в случае чего, воскресить их замечательного господина, единственного во всем мире, и он постановил необходимым вмешаться. - Виконт, – сказал он, прокравшись за спину юного начальника стражи, – не советую вам рисковать своей карьерой и благополучием ради Мадам. Вы все равно не получите от ее высочества ничегошеньки. Подыщите, право, другой объект для воздыханий. А лучше, приходите как-нибудь к нам. Мы вас утешим и обогреем… При последних словах виконт встрепенулся, с диким видом оглянулся на Эффиа, вспомнил, куда попал, и… Молча повернулся и удалился деревянной походкой, жестом позвав за собой своих солдат. Тут можно было бы сказать, что воспоминание о собственной трусости будет преследовать его до конца дней, но это не означает долгого срока, ибо нить жизни юного виконта была уже отмеряна: через два дня шевалье убьет его на дуэли, причиной которой станет, по-видимому, именно эта история. Мы, увы, не можем сказать, долго ли Мадам вспоминала юношу, который не смог ее спасти, но смог за нее умереть. Тем временем шевалье наконец-то вырвал у Мадам нож, который забросил за кровать. Но отпустить жертву почему-то не спешил. - Монсеньор, – вкрадчиво сказал он, – вы еще не передумали? Дерзайте. Сейчас вас встретят с распростертыми объятиями. Обещаю. На это Эффиа уже не мог смотреть и отвернулся, а потом и вовсе выбрался из спальни, прикрыв за собой двери и привалившись к ним спиной. Так он и стоял, стараясь успокоиться и уговорить себя, что ничего особенного не происходит, когда появились дамы ее высочества. Этот летучий отряд прибегал всегда, когда между Месье и Мадам намечалось столкновение, и их юбки, которыми они заслоняли госпожу, превращались в непреодолимую преграду для ее супруга. В этот раз они немного запоздали, но подготовились ответственно: одна тащила клетку с попугайчиком Мадам, другая – лютню, третья – книгу, четвертая – платье на примерку. С помощью всего этого добра можно было посеять такой хаос в опочивальне Мадам, что злодей-муж сбежал бы с проклятиями, но на случай, если Месье был сегодня настроен особенно серьезно, самое страшное оружие было припасено у госпожи де Лафайет – глубокая миска, в которой извивались пиявки. При виде пиявки, налепленной на Мадам, Месье гарантированно обращался в паническое бегство, но, так как Мадам сама терпеть не могла этих тварей, это была крайняя мера. С появлением противника Эффиа сразу оставили все моральные терзания. Он снова был солдатом на посту, которому некогда рассуждать. - Сударыни, – осклабился он, радуясь, что заблаговременно занял позицию у дверей, лишив злоумышленниц возможности ворваться и все испортить, – я боюсь, вы не ко времени. Ее высочество уже легла, и с ней ее супруг. Дамы переглянулись, спрашивая друг друга, что делать. - Ее высочество не может уснуть без музыки и всегда просит меня играть для нее, – пискнула юная мадемуазель де Монтале – та, что была с лютней. - Дитя мое, – сказал Эффиа, – если вы сохраните эту прискорбную привычку врываться в супружескую спальню в неподходящее время, то дождетесь однажды, что вас угостят инструментом по голове. Надо же иметь хоть немного такта! - Ее высочество нездорова, – предприняла еще одну попытку госпожа де Лафайет и показала своих пиявок. – Сегодня она жаловалась на прилив крови к голове. Это состояние весьма опасно, и нужно немедля… - Бросьте, сударыня, есть лучшее средство от всех подобных напастей, – Эффиа на пальцах показал, какое именно. – Им сейчас и пользуют ее высочество. Рискну предположить, что все эти приливы у нее начались оттого, что она слишком долго избегала любви своего супруга. - Господь накажет вас за это, маркиз, – поджала губы старая госпожа де Ноай. - Если вам открыт промысел Божий, сударыня, не подскажете ли, как поступит Он с женой, отказывающей мужу в том, что является ее прямым долгом? В этот момент Эффиа пришлось посторониться, потому что из спальни вышел Месье, одергивая полы халата. За ним следовал шевалье. - Две минуты! – провозгласил он. – Стоило ли устраивать такую трагедию из-за двухминутного дела? Месье величественно прошествовал мимо присевших перед ним дам. - Сударыни, желаю вам доброй ночи. Шевалье и Эффиа галантнейшим образом поклонились и поспешили за своим господином. Эффиа, впрочем, скоро откололся от адского трио, потому что случившееся стало для Месье и его друга волнующим и вдохновляющим переживанием и они пожелали остаться наедине. Но им не было суждено в эту ночь испытать все наслаждения, которые они предвкушали. Эффиа перед сном зашел к графу де Беврону и поведал об оригинальном способе, которым монсеньор сегодня исполнил супружеский долг («Господь милосердный», – только и сказал Беврон). Вдруг на середине разговора они услышали, что во дворце поднялась суета. Источник шума был, несомненно, в покоях Мадам. Эффиа поспешил на место событий и застал картину, уже знакомую ему: окровавленный подол сорочки ее высочества, алые пятна на дорогих коврах и мебели и толпу докторов и повитух. Немедленно он бросился к Месье и, застав их с шевалье в положении самом невообразимом, чудовищном и восхитительном, доложил, что у Мадам случился выкидыш. Месье, все еще тяжело дыша, повернулся и уставился на своего любовника. - Разве это могло получиться так скоро?.. - Конечно, нет! – со злостью ответил шевалье. – Выходит, она уже была с приплодом, когда запирала двери перед вашим носом. - Но… Если бы она сказала, я бы не приходил к ней вовсе! - Если бы она сказала, это была бы не она, а совсем другая, разумная и добронравная женщина. - Все было напрасно, – заключил Месье – Боже, что за насмешка! Остаток ночи прошел для него без сна (и без любовных утех, разумеется, тоже), потому что выкидыш был очень тяжелый, кровотечение несколько раз возобновлялось, и доктора поминутно прибегали к монсеньору с докладами, полными всяких ужасов, а наутро приехал король и… Но это уже другая история. - Не понимаю, – сказал Тримале, – зачем вы мне все это рассказываете. Чтобы я знал, какие вы все трое подлецы и выродки? Спасибо, я принял сведению. - Затем, – назидательно ответил Эффиа, – чтобы вы не питали иллюзий. Я собирался рассказать вам эту историю еще в первый день, когда вы тут разливались о том, что собираетесь жить в мире с Мадам, но пожалел, а зря. Никакого мира не будет. Либо вы выбираете сторону, либо уходите, покуда целы… Почти целы, – уточнил он, мягко промокнув ранку над бровью. * Имеются в виду трактаты Бальдассаре Кастильоне "О придворном" и "Галатео" Джованни делла Каза - руководства по хорошим манерам, на которых воспитывалась знать XVI-XVII веков.