Миротворец

На следующий день Тримале добросовестно выполнял все, что положено обиженному фавориту: он первый раз за все время в Виллер-Котре провел ночь в своей комнате (и как же там оказалось сыро, холодно и неуютно, несмотря на все грелки в постели!), утром тоже не соизволил предстать перед Месье и далее собирался лишать негодного принца своего общества. Ему было известно, что шевалье де Лоррен не ограничивался этими мерами. Разругавшись с Месье, он немедленно срывался с места и уезжал, никому не сказав, куда, а Месье принимался его разыскивать и рано или поздно чуть ли не руками стражи водворял обратно, за чем следовали повторная ссора, бурное примирение и, наконец, штиль и идиллия. Тримале не собирался копировать эту схему. Он считал, что если уж уходишь, то уходи навсегда, но не мог найти в себе сил для окончательного решения, хотя Месье, безусловно, заслуживал, чтобы с ним поступили именно так. Тримале терялся, не зная, как объяснить причудливую логику своего сердца. Разрыв с Маниканом, который был самой большой любовью его жизни, прошел почти бесследно, оставив лишь смутную тоску, которая накатывала временами, когда Тримале не был занят другими делами и поглощен другими впечатлениями. Но что касается Месье, то одна только мысль о разрыве с ним ужасала, как близкий смертный приговор. Маникана он любил душой, а потребности души у большинства человеческих существ всегда вторичны, и жить, не удовлетворяя их и не думая о них, можно очень долго (иные умудряются протянуть так весь отпущенный им срок). Связь с Месье была плотской, а потребности плоти – совсем иное дело. Попробуйте-ка добровольно, из соображений чести отказаться от еды или питья. Тримале воздерживался всего одну ночь и уже успел сполна ощутить все муки голода. Ему хотелось долго, со вкусом целовать пламенно-горячие губы Месье, глубоко проникать языком ему в рот, пить его слюну как нектар, обжигаться об его дыхание и слушать восхитительные полузадушенные стоны. Потом раздеть его, прижать к постели и вылизать с ног до головы, задерживаясь языком в своих любимых местечках, но ничего не пропуская. А потом наконец-то спустить самого себя с цепи и просто драть его так сильно и долго, чтобы он охрип от криков и потерял сознание в конце. До сих пор жизнь хранила Тримале от таких ужасных дилемм, когда то, что должно сделать, настолько расходится тем, что сделать хочется. Он, так гордившийся силой своего характера, оказался слабовольным, как ребенок, и от этого на душе было вдвойне паршиво. Но самым странным было то, что теперь, когда Тримале знал столько его гнусных тайн, Месье возбуждал еще сильнее. Низость его характера идеально соответствовала порокам, которым они предавались вместе. Он был капризным, непредсказуемым, жестоким, лишенным чести и совести – и поэтому-то он был так завораживающе привлекателен и желанен. Человек, наделенный мало-мальской добродетелью, никогда не смог бы так страстно и изобретательно предаваться любви. Тримале не поехал на охоту, потому что был не в духе, но сидеть в комнатах тоже было противно и скучно, и он бродил по заросшему парку, не обращая внимания на накрапывающий дождик. Случай привел его под окна Мадам, и сквозь приоткрытые окна он услышал обрывок разговора: - …Никогда не видела такого безупречного благородства! – восторженно воскликнула какая-то дама, голос которой Тримале не узнал. - Немного же нужно, чтобы впечатлить вас, моя дорогая, – ответил капризный и насмешливый голосок Мадам. – Впрочем, должна признать, что и я сначала не поверила своим глазам. Хоть один мужчина здесь повел себя как мужчина. От такого, оказывается, отвыкаешь. - Но ваше высочество, по крайней мере, согласится, что граф де Гиш гораздо порядочнее своего предшественника, – неизвестная дама поубавила восторгов, дабы не диссонировать слишком явно с настроением своей госпожи, но все-таки ей хотелось отдать Тримале должное. - Не то чтобы я многого жду от графа де Гиша, но вы предъявляете к нему слишком уж низкие требования. Быть порядочнее шевалье де Лоррена по силам любому. Для этого достаточно просто не быть шевалье де Лорреном. Не забывайте, к тому же, что звезда графа де Гиша только взошла на нашем небосводе. Посмотрим, как он будет себя вести, когда утвердится в своем положении. Шевалье на первых порах тоже был почти безобиден. Продолжения разговора Тримале не услышал, потому что Мадам и ее конфидентка отошли от окна в комнату, но и этого оказалось достаточно, чтобы он побледнел от гнева. Пылких благодарностей от Мадам он и не ждал, но ведь эта пигалица даже после того, что случилось, не в состоянии уяснить разницу между ним и шевалье де Лорреном! Он не знал, что привело его в больший гнев – сами речи Мадам или гадкий тон, которым она произнесла их, капризный и небрежный тон бессердечной куклы, одной из тех, что способны ради забавы отправить на смерть преданнейшего поклонника. Может быть, она сама все и подстроила. Она ведь отлично видела, что Месье вне себя, и продолжала доводить и доводить его – для чего? В любом случае, Эффиа был прав: она все принимает как должное, не считая нужным не только поблагодарить, но даже поступиться своими предубеждениями и признать достоинства того, кто спас ее нежную шкурку. Он тут мучается, он сам не свой целый день из-за нее, а она… она… Теперь, когда нам известна вся правда, мы можем сказать с уверенностью, что несправедливые речи Мадам были не более чем попыткой защитить свое сердце от зарождающегося чувства, ибо, как известно, ни с кем женщины не бывают так жестоки, как с теми, кого любят, и никому не являют столько нежности и очарования, как тем, кого ненавидят. В конце концов, что может быть понятнее и естественнее желания приковать врага к своей триумфальной колеснице и принять оборонительные меры против того, кто, в свою очередь, способен войти завоевателем в ворота нашей крепости? Яркие зеленые глаза Тримале и его победная улыбка производили на Мадам более сильное впечатление, нежели ей бы хотелось, причем началось это задолго до того, как он совершил свой подвиг ради нее. Даже в лучшие времена у обласканной вниманием короля Мадам сердце начинало стучать чуточку быстрее, когда в танце ей случалось коснуться горячей, сухой и жесткой ладони Тримале, и ее голову посещали смешные мечты о том, что хорошо бы ей хоть один день прожить не сестрой двух королей, а просто молодой дамой, одной из многих при дворе, или даже не при дворе, а просто какой-нибудь дамой, доброй знакомой графа де Гиша. Она злилась и напоминала себе, что несравненный граф де Гиш – содомит, один из дружков этого никчемного извращенца, ее мужа. Разве не крутил он в то время прямо на глазах всего света роман с маркизом де Маниканом? При дворе, когда кругом было столько привлекательных кавалеров, эти резоны еще как-то действовали, но в Виллер-Котре Мадам становилось все сложнее справляться с собой. Он ездил на охоту, а она смотрела из окна, как он скачет галопом через запущенную аллею, окруженный бешено лающей сворой своих гончих и борзых. Вернувшись, он проходил под ее окнами, широким жестом срывал шляпу и кланялся с неописуемым фатовством, а дамы за ее спиной обмирали: «Граф де Гиш!.. О, граф де Гиш!.. Все-таки он великолепен, этого у него не отнять». А между тем проклятое «все-таки» отменяло все его великолепие. Влюбиться в него было так же глупо, как в шевалье де Лоррена. Тримале был достаточно опытен в сердечных делах, чтобы правильно истолковать эту отчаянную самозащиту, но почему-то принял слова Мадам всерьез. Может быть, он просто искал основание, которое привело бы его к выводу, что супруги стоят друг друга, и разрешило бы тем самым его дилемму? Как бы то ни было, он плюнул, сказал: «Ну вас обоих к такой-то матери», – и отправился к Месье. Маркиз де Шатильон, устроившись на низком табурете (но даже на таком неудобном седалище умудрившись принять элегантную позу), читал вслух «Карту страны легкомыслия»*: - «Дальше по течению реки Похоти находится город Шеврез, большой, очень старинный, ныне пришедший в полный упадок. Все дома там стоят незапертыми. Снаружи город довольно хорошо укреплен, но внутри охраняется плохо…» Когда Тримале появился в дверях, Шатильон сделал маленькую паузу, но, поскольку Месье не дал знака остановить чтение, сразу продолжил: - «…Когда-то он был весьма знаменит и вел торговлю с несколькими королевствами; теперь же крепость, много раз подвергавшаяся осаде и, как говорят, часто сдававшаяся на милость победителя, совсем разрушена…» Тримале ждал, удобно облокотившись о каминную полку и всем своим видом показывая, что времени у него достаточно и терпения – тоже. Месье с показным вниманием слушал чтение, разлегшись на кровати и играя тугими локонами парика. Время от времени он злобно улыбался очередной колкости в адрес кого-то из светских знакомцев. Интересно, что написал бы Бюсси о нем самом и его похождениях, если бы посмел? Только когда Шатильон добрался до конца страницы, Месье остановил его: - Благодарю вас, достаточно. Кажется, граф де Гиш собирается сказать мне нечто важное, судя по его значительному виду. - Я не хочу ссориться с вами, – сказал Тримале, когда Шатильон оставил их наедине. Месье выудил из вазы со сладостями засахаренный розовый лепесток и отправил в рот, облизав палец. - Про меня говорят, что я бываю слишком снисходителен к тем, кто меня окружает, и слишком мало взыскиваю. Наверное, это правда. Но есть одна вещь, которой я требую неукоснительно. Это верность. Вы всегда должны быть верны мне, и только мне, если хотите быть со мной. - Иногда верность состоит в том, чтобы удержать вас, когда вы готовитесь совершить дурной поступок, о котором сами потом пожалеете. - Кто вы такой, чтобы судить мои поступки? - Шевалье вы тоже спрашивали: «Кто вы такой?» Месье так и взвился с подушек, бешено засверкал глазами. - Не смейте равнять себя с ним! Вы не то что его мизинца – волоса с его головы не стоите! Тримале ухмыльнулся. - В таком случае, поздравляю вас, монсеньор. Спутавшись со мной, вы уронили себя в грязь. Наверное, не следовало отпускать такие комментарии, если пришел мириться, но, на счастье Тримале, охваченный гневом Месье его не услышал. - Шевалье всегда был на моей стороне, в отличие от вас, вы, неблагодарное и малодушное ничтожество! Он никогда не стал бы хватать меня за руку, он бы… - …Взял Мадам и держал, чтобы вам было удобнее, – мрачно договорил Тримале. – Это мне уже объяснили. Мне очень жаль, но я не такой человек. - В таком случае – убирайтесь! – указующий перст Месье царственно обратился к двери. «Да идите вы к дьяволу», – чуть было не ответил Тримале, но вместо этого схватил принца сзади и крепко прижал его, яростно извивающегося, к себе. - Зачем мы тратим время на произнесение всех этих слов, монсеньор, когда у нас есть более важные дела? – спросил он, целуя шею Месье сквозь крават. Но тот, вместо того чтобы стать мягче согретого воска в объятиях любовника, продолжал вырываться как бешеный и все-таки добился своего, хотя Тримале был сильнее. - Вы даже не подойдете ко мне, – выдохнул он, брезгливо приводя в порядок сбившийся крават, – пока не поклянетесь, что отныне и навсегда будете верны только мне. - Но зачем вам еще моя «верность» (хотя я, право, назвал бы это другим словом), если у уже вас есть Эффиа, Шатильон и прочие жополизы? Неужели вам не нужен для разнообразия тот, кто станет говорит вам правду? Даже у вашего брата есть такие люди! Но Месье в таких людях определенно не нуждался. - Она смеялась надо мной! – вдруг вскричал он. – Она заявила, что вы меня ни во что не ставите! Тримале поначалу удивил этот внезапный переход, но потом он понял, что речь идет о Мадам. - И только из-за этого вы хотите сломать меня под себя? - По-прежнему напоминаю вам, что дверь вон там, и она не заперта. - Вы отлично знаете, что я не хочу никуда уходить… сейчас. - Знаю, – подтвердил Месье, в своей неподражаемой манере дерзко и неприкрыто уставившись в то место, где расходились полы кафтана Тримале. - Ах, вот как. Вот за какой поводок вы собираетесь дергать. Но должен предупредить вас, монсеньор, что верность, купленная такой ценой, в действительности стоит недорого, ибо страсть неизбежно проходит. - Ну так можете убираться и подождать, когда она пройдет. Тримале снова сгреб его в объятия, но Месье надменно и брезгливо отворачивался, не позволяя поцеловать себя, пока Тримале не поклялся: - Ладно. Идет. Можете избивать свою жену. Можете делать все, что хотите. Пока вы желанны мне, все, что вы делаете, желанно тоже. Когда они наконец-то оказались в постели, Месье вел себя не так, как обычно. Он выказывал меньше пыла, и в нем появилась некая снисходительность. Может быть, Тримале это просто казалось под влиянием их разговора, но он разозлился окончательно и стал груб. Это понравилось Месье, он сразу загорелся, его руки, ранее томно и безвольно раскинутые по подушкам, страстно цеплялись за плечи Тримале, но тот их стряхивал. Ему уже не хотелось взаимности, хотелось просто брать то, что он завоевал, и он сердито хватал Месье за руки, заводил их за голову, удерживал за запястья, но это было неудобно, и приходилось отпускать. - Можете связать мне руки, – вдруг прошептал Месье. Он и раньше предлагал нечто подобное, но Тримале все эти игры казались донельзя глупыми, фальшивыми и смешными. Однако сейчас он согласился, сам не зная, почему, и его совершенно опьянило чувство абсолютной власти над любовником, беспомощным и связанным. Это была одна из самых жарких ночей в их жизни. * "Карта страны легкомыслия" - пародия Роже Бюсси де Рабютена на роман мадемуазель де Скюдери "Клелия", в первом томе которого опубликована "Карта страны нежности". У мадемуазель де Скюдери речь идет о Нежности-на-Склонности, Нежности-на-Уважении, Почтительности, Чувствительности и т.д. В пародии Бюсси под географическими наименованиями зашифрованы реальные лица - светские знакомые автора - и описываются их галантные похождения. Так, в процитированном отрывке речь идет о знаменитой герцогине де Шеврез.