Миротворец

- …Сегодня утром часу, должно быть, в пятом я проснулся, ощутив желание освободить мочевой пузырь, – рассказывал Тримале, лежа поперек кровати Месье. Ноги он задрал на стену алькова, недавно обитую огненно-красным шелком (Виллер-Котре украшался и хорошел день за днем), а голову свесил с края кровати, потеряв парик, но не придав этому значения. Его собственные волосы почти мели пол. Солнце, которое в полдень заглядывало даже в этот мрачный дворец, придавало густым каштановым прядям красноватый отсвет. – Монсеньор же продолжал мирно спать. - Гиш, замолчите сейчас же! – крикнул Месье, сердясь и смеясь. – Хватит! Но Тримале перевернулся на живот и невозмутимо продолжал: - Видимо, я неплотно прикрыл за собой дверь, и Эхо, моя гончая, пробралась из смежной комнаты в спальню… - Я задушу вас, негодяй! – Месье вывернулся из рук одевавших его кавалеров и немедленно бросился выполнять свою угрозу. На мгновение его задержали свалившиеся кюлоты, которые маркиз де Лавальер не успел застегнуть, но Месье ловко выпутался из штанин и запрыгнул на кровать. - Далее, я предполагаю, Эхо лизнула спящего монсеньора… ну, допустим, в лицо, – Тримале вел свое повествование, отбиваясь от принца, который схватил его за горло и пытался зажать рот. – Или сделала еще что-то, что заставило монсеньора спросонья принять ее за меня. Можете себе представить мое величайшее изумление, когда я по возвращении из нужника застал монсеньора, еще не вполне проснувшегося и даже не открывшего глаз, но преисполненного всяческой решимости, в тот момент, когда он пытался затащить в постель мою собаку! Страшно подумать, что сталось бы, задержись я в месте уединения еще хоть на минуту! - Молчите! Молчите, несчастный, или я вырву вам язык! – выкрикивал Месье, молотя его подушкой. – И чтоб с сегодняшнего дня в моих комнатах даже духу собачьего не было! Этим тварям место на псарне, и боже упаси, если я еще раз увижу здесь хоть одну! Эффиа, вашего волосатого клопа это тоже касается! Эффиа тяжело вздохнул и спрятал болонку в карман. Вот так всегда, большие псины вроде Эхо бедокурят, а отвечать за все маленьким и невинным. Остальные кавалеры подбирали с пола части костюма, которые Месье растерял во время битвы с фаворитом и которые им теперь придется прилаживать обратно. Вдруг они дружно бросили свое занятие и принялись кланяться: это пришла Мадемуазель, дабы пожелать родителю доброго утра. Крошечная принцесса величественно протащила свой шлейф мимо склонившихся перед нею мужчин, но при виде кучи-малы на кровати растеряла всю чопорность, радостно взвизгнула, высвободила ручонку из руки госпожи де Шамон и немедленно присоединилась. Тримале, впрочем, сразу уступил ей место, встал и, усевшись перед зеркалом Месье, занялся прилаживанием парика на макушку. Месье тем временем позволил Мадемуазель отколотить себя подушкой. Утомившись, она уселась на живот поверженного отца и, таким образом, взяла его в плен, не обращая внимания на просьбы госпожи де Шамон принять более приличную позу. - Сегодня как будто хорошая погода, – заметил Месье, отдышавшись. – Что скажете, лягушонок, если мы поедем на прогулку вместе? Мадемуазель согласно кивнула. - Скажите: «Если вам будет угодно, монсеньор», – суфлировала госпожа де Шамон. Мадемуазель приоткрыла рот, но, кажется, больше от замешательства, чем от желания воспроизвести эту фразу. - Это слишком сложно для нее, – заметил Месье. – Мадемуазель, будет достаточно, если вы скажете: «Да, папа». - Папа… – застенчиво пролепетала принцесса. - Вы мой ангел! – воскликнул он, страстно ее целуя. Из описанной выше утренней сцены видно, что гроза, сотрясавшая Орлеанский дом, улеглась без следа, а наградой Тримале за гибкость и уступчивость стала совершенная идиллия. Месье, со свойственной ему отходчивостью, не поминал былого и, что было еще лучше, не предпринимал новых попыток обидеть супругу, которые нарушили бы душевное равновесие Тримале. Иными словами, они снова были счастливы. Но вот через строй кавалеров, присутствующих при утреннем одевании герцога Орлеанского, протолкался бледный, с вытаращенными глазами секретарь Варанжевиль. В трясущейся руке он сжимал какой-то документ, официальный, судя по свисающим с него на шнурах сломанным печатям. Первоначальное его намерение заключалось в том, чтобы вручить документ господину, но, посмотрев на Месье, играющего с дочерью, Варанжевиль не нашел в себе сил развеять очарование этой минуты и тихонько передал бумагу Эффиа, от отчаяния позабыв о существующем между ними антагонизме. Тот прочел ее – и зажмурился от ужаса, сложив ладони как в молитве. Месье приподнял голову с подушки. - Что там? – спросил он. Варанжевиль и Эффиа обменялись быстрыми взглядами. - Ничего особенного, монсеньор, – ответил, наконец, последний. Неизвестно, в чем заключалось его намерение – подождать более удобной минуты или вовсе утаить от господина ужасную новость. Но Месье шестым чувством понял, что происходит. Он ссадил с себя Мадемуазель и спрыгнул со своего помпезного ложа. - Дайте сюда, – он выхватил у Эффиа документ, пробежал глазами и повалился на пол. Но это был не обморок, это был припадок черного отчаяния, лишающий человека разума, сопровождающийся катанием по полу и отчаянными рыданиями. Надрыва этой сцене добавила Мадемуазель, которая, по-прежнему сидя на кровати, принялась орать во все горло. Госпожа де Шамон схватила ее и понесла прочь, а Мадемуазель вопила, визжала, вырывалась, царапалась, кусалась, растрепала прическу гувернантки и порвала ее опаловое ожерелье, будто заразившись состоянием своего батюшки. Тримале помог остальным поднять Месье с пола и перенести на кровать, где его держали в несколько пар рук, пока он не затих. Только тогда он сам смог ознакомиться с содержимым роковой бумаги. В ней сообщалось, что шевалье де Лоррен переведен из славящейся своим мягким и необременительным режимом крепости Пьер-Ансиз в замок Иф. Больше у него не будет ни слуги, ни прогулок, ни книг, ни игр в карты и кости с другими узниками, ни стряпни комендантского повара. Будет только камера – пять шагов в длину, четыре в ширину – с зарешеченным оконцем, лишенным ставен, которое нельзя ничем закрыть, когда дует мистраль. И в этой дыре на каменистом островке посреди моря шевалье предстоит провести остаток дней, а в случае необходимости и этот режим можно ужесточить, поместив арестанта в одну из камер на нижних ярусах, где, говорят, соленая морская вода все время стоит по щиколотку, никогда не уходит и постепенно разъедает ноги узников до костей... Да, много ужасов рассказывают про замок Иф, но до сих пор туда сажали только уголовных преступников высшего полета и никогда – дворянина. Король дал Месье и Тримале неделю на то, чтобы одуматься и вернуться ко двору. Они позволили себе пренебречь желанием его величества, и вот ответ. Людовик принял истинно королевское решение – не поддаваться на шантаж своего брата, но Тримале, даже признавая правильность этого решения (если идти у Месье на поводу, это могло послужить, помимо прочего, дурным примером для всех подданных, а уж для остальной королевской семьи так точно, и одному всевышнему ведомо, как бы это развязало руки самому Месье), поражался его жестокости: ведь не мог же король не понимать, что первой жертвой его твердости станет Мадам. Потом Месье, возможно, одумается и сдаст назад, но сначала… Наверное, король просто не представляет себе, до какой степени распоясался его братец, и как он обращается с женой. Тримале ведь тоже не знал, какие дела тут творятся, пока не увидел собственными глазами. «Я ни во что не вмешиваюсь, – напомнил себе Тримале. – Эта женщина не стоит того, чтобы я встревал в неприятности из-за нее. Довольно». Сочувствия к Месье он тоже больше не испытывал и спокойно наблюдал за тем, как тот лежит навзничь, сломленный горем, а кавалеры растирают ему руки камфарным маслом, виски – маслом лаванды, подают питье, приподнимают подушки. - Монсеньор, – решился Эффиа, – позвольте пригласить вашего хирурга. От кровопускания вам станет легче. Не волнуйтесь, прокол будет совсем крохотный, и мы найдем такое место, где его не будет видно. На ноге, где-нибудь сбоку… Месье был яростным противником кровопусканий – главным образом, из-за остающихся после них шрамов. И сейчас он упрямо помотал головой. Встал и, шатаясь, побрел было к дверям, но вовремя вспомнил, что неодет. - Оденьте меня! Быстрее! Кавалеры поспешно обступили его с разными частями костюма. Месье, раздраженно шипя, подгонял их, отталкивал их руки, сам принимался вдевать пуговицы в петли, завязывать ленты – как попало, вкривь и вкось. На ходу влез в туфли и убежал. Он никого не пригласил следовать за собой, но кавалеры все равно медленно и тихо потянулись за ним. Тримале боялся, что Месье идет к супруге, мстить за шевалье, и сейчас, стало быть, опять начнется, но, к счастью, он направился не в покои Мадам, а вниз по лестнице. Все гадали вполголоса, что он собирается делать. Помчится в Париж? Или в Марсель? Но Месье пока никуда не собирался. Его голос, отдающий приказы, звучал где-то на нижних этажах. Тримале вернулся в покои принца. Навстречу ему вышла всеми забытая Эхо, помахивая упругим хвостом: пора было ехать на охоту. - Что-то я не в духе сегодня, старушка, – виновато сказал ей Тримале. – Давай в другой раз? Лучше бы он поехал, чем сидеть в четырех стенах и ждать развязки, которая на самом деле его вовсе не волнует. Не должна волновать. Но он сидел и ждал. Сначала маялся у окна, потом вздохнул и направился к книжным полкам. Все книги были в одинаковых переплетах – синий бархат с золотыми лилиями, но с одного взгляда можно было понять, какие из них Месье привез с собой, а какие являлись принадлежностью Виллер-Котре. Привезенные были новенькие, а здешние распухли от сырости, потускнели, заскорузли. Среди этих последних Тримале раскопал Овидия и прилег на кровать. Влажные страницы слиплись и пахли затхлостью. Местами их покрывал тонкий налет плесени. Тримале читал и читал, все больше сосредотачиваясь, и мерное чередование гекзаметра с пентаметром постепенно стало его успокаивать. Забежал озабоченный Эффиа. - Гиш! Как вы можете так спокойно лежать, когда там такое происходит?! - А что происходит? - Никто не знает! Но что-то происходит, это ясно. Монсеньор что-то затеял. - Если честно, мне плевать, – Тримале аккуратно разлеплял две склеившиеся страницы. Эффиа вытаращил глаза, хотел ответить полной негодования отповедью, но вдруг прислушался. - Вот он! Его шаги! Быстрый стук каблуков по каменному полу сначала приблизился, потом стал удаляться. - Он идет к ней! – определил Эффиа с людоедской улыбкой и поспешил наслаждаться зрелищем. Тримале прочел еще две строчки: Di maris et caeli - quid enim nisi uota supersunt? - soluere quassatae parcite membra ratis…* Остальное он перестал понимать. Отложил книгу и пошел за Эффиа. Все двери в покоях Мадам были нараспашку, и можно было обозреть всю анфиладу, не заходя внутрь. Тримале остановился на лестничной площадке, отделявшей половину Месье от половины Мадам, и видел в глубине его и ее. Они стояли лицом к лицу и казались спокойными оба. - Вы, конечно же, слышали, сударыня, последние новости? - О новом испытании, постигшем храброго рыцаря? Мне сообщили. - Судя по вашему тону, сообщение вас отнюдь не опечалило. - Не стану скрывать от вас, мой супруг, что оно доставило мне радость. - Хорошо же, – протянул Месье. – Очень хорошо. В таком случае, окажите мне честь и проследуйте за мной. У меня для вас сюрприз. Мадам изящно приняла протянутую руку, как будто ее пригласили на танец. Могла ли эта женщина, при ее-то бешеной гордости, отказаться? Ведь это значило бы признать, что она боится его. Супруги церемонно прошествовали через анфиладу. Далее Месье повел Мадам вниз по лестнице. Тримале подавил желание последовать за ними. Ему даже стоять на площадке и подслушивать показалось неприличным, особенно когда из комнат Мадам высыпали Эффиа, маркиз де Лавальер, герцог де Креки и прочая шайка, а также любопытствующие дамы. Чтобы не смешиваться с этой шушукающейся и злорадствующей камарильей, он вернулся в спальню и снова схватил Овидия. Но даже туда вскоре долетели отчаянные крики Мадам: Нет! Нет! Нет! Придворные дамы герцогини Орлеанской взбунтовались и явились к Месье протестовать, но только привели его в ещё больший гнев. Когда госпожа де Ноай осмелилась оспорить его утверждение, что муж имеет право поступать с женой, как считает нужным, этой достойной даме, бывшей в своё время фрейлиной Анны Австрийской и знавшей своего нынешнего господина ещё в пелёнках, было в бесцеремонной форме приказано покинуть двор сейчас же. Мадемуазель де Монтале выступила на стороне госпожи де Ноай и подверглась той же каре, причём Месье ещё и осыпал её оскорблениями, объявив во всеуслышанье, что она родила внебрачного ребёнка и прячет его в обители урсулинок в Суассоне. Он, дескать, не хотел затрагивать столь щекотливую тему, но раз эта шлюха посмела учить его, как надо жить с женой, то и он молчать не станет. Несчастная девица (или, как выяснилось, не совсем девица) без чувств упала к его ногам, и Месье, не смутившись, вызвал стражу и приказал унести эту падаль прочь с его глаз. Тримале наблюдал за ним почти в восторге. Ему уже было известно, что он спит с исчадием ада, но все оказалось ещё хуже. Он мечтал врезать Месье. Нет, врезать тут мало. Выпороть. Пока его любовник предавался кощунственным фантазиям о багровых полосах на круглой бархатистой заднице, Месье выгнал ещё нескольких, как он выразился, бестолковых куриц, не пощадив даже госпожу де Шамон, хотя её вина заключалась лишь в том, что она спросила, как ей объяснить Мадемуазель, почему её мать заперта в подвале. Месье раскричался, обвинил её в том, что она настраивает дочь против него, и велел убираться. Воспитание Мадемуазель было немедленно доверено госпоже де Тианж. - Страшно подумать, чему эта толстая потаскуха научит дитя?.. - пробормотала госпожа де Шамон, глотая слезы: она успела всей душой привязаться к маленькой принцессе. Уходя, она вдруг остановилась напротив Тримале, который сидел в оконной нише и по-прежнему читал Овидия. - Шевалье де Лоррен тоже любил читать, - сообщила она, и её расплывшийся подбородок мелко дрожал от подступающих рыданий. - Надеюсь, ему дают почитать хотя бы Библию там, где он оказался... И где когда-нибудь окажетесь и вы, сударь. - И я вам желаю всего наилучшего, - отозвался Тримале. Он так часто оказывался мишенью чужих осуждающих взглядов, что они совершенно перестали на него действовать. Другое дело - собственная совесть. Госпожа де Лафайет оказалась умнее всех. Она дождалась, когда Месье сполна насладится расправой над непокорными и придёт в благодушное настроение, и только тогда приблизилась к нему с просьбой позволить ей разделить заточение Мадам. Месье сначала отказал. Он же сразу сказал королю: как поступят с шевалье, так и он поступит с Мадам. У неё такая же камера, такое же оконце, такая же постель. Месье собирался разузнать, чем кормят заключённых в замке Иф, дабы и меню Мадам ничем не отличалось. У шевалье больше нет слуги, значит, и ее высочеству придётся обойтись без своих дам. Но госпожа де Лафайет рискнула настаивать, и, должно быть, её отвага произвела впечатление на Месье, потому что он в конце концов даровал своё согласие. Только к вечеру Месье совершенно успокоился и вспомнил о Тримале. - Что вы читаете, мой дорогой? - полюбопытствовал он, заглянув в оконную нишу. - Овидий?! Что это с вами? - Со мной ничего. Обожаю Овидия. - Вы шутите, я надеюсь? - Вовсе нет, монсеньор. Овидий - мой любимый поэт. - Да он просто единственный, кого вы читали. Спорим, вы из тех, кто со школьной скамьи не берет в руки книг. - Если бы это было правдой, я бы немного потерял. Овидий стоит всех ваших Кьябрер и Марино, не говоря уж о Бенсерадах. Их вирши либо пошлы, как письмо мушкетёра любезной, либо манерны до жути, либо невыносимо напыщенны, а если им удаётся написать что-то стоящее, то это непременно перепев того же Овидия. Или Катулла, но Катулл для меня слишком слезлив. - Овидий тоже слезлив, - фыркнул Месье. - "Ах, что стоило б вам над гибнущим сжалиться, боги, чтобы хотя б погребен был я в родимой земле..." Бррр! До сих пор помню эту тягомотину, подумать только. - Овидий искренен, - серьёзно возразил Тримале. - Ни у кого больше я не встречал таких сильных чувств, столь благородно выраженных. - Нет, вы это серьёзно? Подумать только, с каким педантом я связался! - Месье устроился на каменной скамье под окном, протянув ноги на колени Тримале. - Почитайте мне, что ли, немного своего Овидия. Может, и мне откроется его прелесть. Читать ему "Скорбные элегии" показалось Тримале не лучшей идеей, и он выбрал игривый отрывок из "Науки любви" о том, как Вулкан застукал свою супругу Венеру в объятиях Марса. Месье внимательно слушал, иногда просил остановиться и повторить или перевести непонятное место. Потом он вдруг предложил: -Давайте теперь я почитаю. Тримале передал ему книгу. Месье основательно подзабыл латынь и читал с запинками, выговаривая некоторые слова на итальянский манер, но компенсировал это чрезвычайно наглядной манерой. Так, дойдя до строк: "И для лас­ка­ю­щих рук дело най­дет­ся лег­ко. Лег­кие паль­цы оты­щут пути к потаённому месту...", он тут же проиллюстрировал Овидия, но не рукой (ибо в руках была книга), а разведя колени Тримале узкой женственной ножкой, с которой предусмотрительно сбросил туфлю. - "Нежный послышится стон, сладострастный послышится ропот..." Я начинаю любить Овидия! Гиш... Хотите? Прямо сейчас? - Да, разрази меня гром, - выдохнул Тримале. Разве он не заслужил этого? Разве не сдал он за сегодняшний день все экзамены в этой дьявольской школе? И вот они в постели. Тримале в этот раз не расположен к долгой прелюдии и просто раскладывает принца и берет на спине, как женщину, но тот так жалобно умоляет: "Сильнее! Пожалуйста, сильнее!", что невозможно не уважить его просьбу, а для этого приходится поставить его на четвереньки. Эта поза позволяет двигаться так размашисто, что Тримале самому становится больно, но Месье твердит своё: сильнее, сильнее. Он уже не просит, а требует, в его голосе звенит настоящая ярость. Выругавшись, Тримале ложится на спину и говорит: - Давайте сами, если так. Он придерживает рукой кол, на который Месье пытается насадиться, что у него получается только на четверть длины. Тогда Тримале берет его за бедра и натягивает на себя, как новенькую лайковую перчатку, преодолевая сопротивление тугого материала. - Да, - говорит Месье, - о Боже мой, да. Он замирает, как будто ему в самом деле этого достаточно, но Тримале звонко шлепает его по заднице, заставляя приподняться, а потом ещё, побуждая опуститься. - Шевелитесь, - приказывает он, - вы, ненасытная шлюшка. - Сейчас, - обещает Месье и начинает двигаться медленно и осторожно, - я ещё не готов, потерпите. Черта с два. Тримале снова хватает его за бедра, навязывая яростный темп, который так нравится им обоим. Он никогда не любил эту изуверски сложную позу, считая её подходящей скорее для демонстрации своих недюжинных умений, чем для наслаждения, но сейчас ему хорошо настолько, что он забывает контролировать Месье, а это совершенно необходимо, чтобы тот не кончил раньше времени. Как на солнце бывают пятна, так и Месье-любовник не лишён недостатков: мало того, что его подводит холерический темперамент, так он ещё и относится к тому распространённому типу мужчин, которые, испив чашу до дна, норовят тут же отвернуться к стенке и уснуть, напрочь позабыв о втором участнике действа (в такие моменты, кстати сказать, и проявлялся наиболее ярко присущий Месье безбрежный эгоизм). Тримале всегда приходилось быть начеку, чтобы предотвратить эту неприятность (кстати сказать, и старик Овидий в своей "Науке" учил тому же), но в этот раз он забылся, и вот результат: только что они вдвоём растворялись в блаженстве и вскрикивали в унисон, только что под ним бешено скрипела и билась об стенку кровать - как вдруг Месье содрогается всем телом и бессильно застывает, а потом и вовсе пытается слезть, будто не ощущая, как напряжен и полон желания клинок, который он намеревается извлечь из ножен. Последнего Тримале, впрочем, не допускает. Кончил преждевременно, как молокосос, - сам виноват. - Продолжайте, - говорит он, крепко держа Месье за бедра. Месье кое-как пытается, но не может войти в прежний ритм. Да и вообще никакого ритма держаться не может, и это раздражает. Тщетно Тримале пытается направлять его движения. Прежнего чудного единения больше нет. - В чем дело?! - спрашивает он нетерпеливо. - Ещё немного масла, - жалобно просит Месье. Скрипя зубами, Тримале позволяет ему приподняться и смазывает каменный от напряжения член. Но даже тающее мятное масло не помогает делу, Месье совершенно потерял интерес к происходящему, и Тримале позволяет ему просто лечь на живот, а сам забирается сверху, ожидая уже не чудес, а просто облегчения. Он в одно и то же время обескуражен и слишком возбуждён и оттого никак не может нащупать путь, который приведёт его к финалу, и это продолжается очень долго. Он сам устаёт от своих тщетных усилий, от этого однообразного движения туда-сюда, как вдруг что-то меняется, но он не сразу понимает, что именно. Понимание приходит, только когда он слышит глухой стон Месье. Этому паршивцу снова начинает нравиться! Месье приподнимается, прогибается в пояснице, желая принять в себя любовника плотнее, глубже... сильнее! Да, он опять хочет сильнее. На этот раз они кончают вместе, порадовав Овидия. Вме­сте кос­ни­тесь чер­ты! Нет выше того насла­жде­нья, Что про­сти­ра­ет без сил двух на еди­ном одре! На этом одре Тримале в порыве благодарности целует шею Месье, убрав с неё влажные спутанные волосы, целует его подрагивающие плечи и лопатки. -Как вы хороши, - повторяет он. - Как вы чертовски хороши. Настала глубокая ночь, и Месье спит как ангел, раскинувшись в изнеможении, но Тримале, который пребывает в таком же счастливом изнеможении, уснуть не может. Ему не даёт покоя одно действие, которое совершил Месье, прежде чем забыться сном: он вдруг слез с кровати, отыскал на полу свой жюстокор, закапал между делом ковёр охлаждающим мятным маслом и прочими жидкостями, которые текли по его бёдрам, достал из внутреннего кармана большой тяжёлый ключ и сунул его под подушку. Месье, наверное, полагал свою подушку надежным хранилищем, но его сон так крепок, что совершенно ничего не стоит достать ключ, не потревожив его. Именно это Тримале и делает. *Боги морей и небес! Что осталось мне, кроме молений? О, пощадите корабль, ставший игралищем волн!