Миротворец

Ключ тяжело повернулся в замке несколько раз (по меньшей мере, три или четыре), прежде чем окованная железом дверь поддалась. Тримале распахнул ее, но не успел вглядеться в темноту, которую рассеивал маленький ночник, как послышались испуганные женские восклицания. До Тримале с некоторым опозданием дошло, что дамы спали, и врываться к ним вот так запросто не следует даже в чрезвычайных обстоятельствах, и он скромно отступил за порог и прикрыл за собой дверь. - Что вам угодно, сударь? – послышался голос госпожи де Лафайет. - Увести ее высочество отсюда, и поскорее. - Неужели у моего супруга прошел очередной припадок бешенства? – это уже, разумеется, сама Мадам. - Ваш супруг сейчас спит и не знает, что я здесь. Поэтому умоляю ваше высочество поспешить. Дверь открылась, и Мадам предстала перед Тримале в небрежно зашнурованном платье, надетом прямо поверх ночной рубашки. Густая коса лежала на голове как венец. На тонкой шее чернели свежие кровоподтеки. - Боюсь, граф, ваш замысел не совсем понятен мне. Куда я должна спешить, если с наступлением утра меня все равно водворят обратно? Или вы заботитесь о том, чтобы я подышала свежим воздухом? - Вы можете уехать в Париж. Пока монсеньор не проснулся, никто не посмеет вам препятствовать, а если вы будете ехать достаточно быстро, не теряя ни минуты, он вас не догонит. Мадам рассмеялась своим легким серебристым смехом. - Звучит захватывающе. Но… зачем? Тримале начал злиться, заподозрив, что над ним издеваются. - Для вас все игра, – сказал он. – Не стану ее портить. Он взялся за дверь, готовясь ее захлопнуть, но вмешалась госпожа де Лафайет. - Граф… Если вы в самом деле знаете какое-нибудь средство к спасению для ее высочества, скажите же! - Я, по-моему, только что сказал, – буркнул Тримале. – Уехать из Виллер-Котре, не откладывая. - Боюсь снова рассердить вас, сударь, – сказала Мадам уже намного смиреннее, – но то, что вы предлагаете, неосуществимо. Я не отвергаю вашу помощь из чувства противоречия или из легкомыслия, как вы, похоже, думаете. Но, поверьте, за годы брака я много раз пыталась сбежать от Месье, и ни разу мне это не удалось. В королевстве закон один для женщин любого положения, и он запрещает жене покидать мужа. Допустим, сейчас я уеду, как вы настаиваете. И куда мне деваться? - К королю, – убежденно ответил Тримале. – Расскажите его величеству, как с вами обращаются, и он положит этому конец. Мадам снова рассмеялась. - А вы полагаете, его величество ничего не знает?.. Впрочем, вы правы. Конечно же, не знает. Когда ему надо, он становится слеп и глух… Да. В благодарность за ваш великодушный порыв я должна рассказать вам кое-что, чтобы вы понимали, почему я отвечаю вам отказом. Но это долгая история, которую неудобно рассказывать, стоя в дверях. К тому же, нас могут услышать. Могу ли я пригласить вас в свою тюрьму, граф? Здесь не очень уютно, но мы с моей милой Лафайет постараемся оказать вам все гостеприимство, какое в наших силах. Возможностей для оказания гостеприимства, впрочем, имелось немного. В подвале даже не было никакой мебели, кроме одной постели (расстеленной, надеялся Тримале, все-таки на перине, а не на соломе). Гостю пришлось сесть прямо на пол. Мадам забралась на постель и по-детски поджала под себя ноги. Тримале все поглядывал на синяки на ее шее, и она в конце концов заметила его взгляд, помрачнела и вытащила шпильки из прически, распустив волосы и спрятав шею за этой роскошной завесой. Непринужденная поза, ниспадающее свободными складками платье и особенно эти распущенные волосы и блестящие в полумраке кошачьи глазищи сделали ее похожей на фею, и в эту самую минуту сердце Тримале впервые сжалось от нежности. Если бы только было можно, он взял бы ее озябшие ножки и согрел в своих ладонях. Мадам тоже разглядывала его, и от этого взгляда он смутился не меньше, чем она, когда он смотрел на ее шею. Тримале тоже носил на себе следы Месье, хоть и не на виду, но он боялся, что Мадам почувствует исходящий от него запах любовного пота и семени, этот душный телесный запах, оттененный прохладным и свежим ароматом мятного масла и оттого еще более непристойный. Масло, подсыхающий пот и семя были повсюду. Из-за них одежда Тримале противно липла к коже, и нестерпимо хотелось почесаться. - Вы хотели, – сказал он глухо, прерывая молчание, – рассказать мне что-то. - Да, конечно, – спохватилась Мадам. – Я расскажу вам, как был арестован шевалье де Лоррен, и вы поймете, почему этот случай отучил меня рассчитывать на короля. Начнем с того, что этот тип долгие годы пользовался полнейшей безнаказанностью, несмотря на то, что не только я, но даже мой брат через своих послов неоднократно требовал если не арестовать, то хотя бы удалить его. Король и сам его не выносил. Каждый раз, когда шевалье попадался ему на глаза, его просто трясло от гнева, который он, однако, был вынужден держать в себе. Несколько раз над шевалье сгущались тучи. Прекрасным предлогом для того, чтобы разделаться с ним раз и навсегда, могла стать одна из его дуэлей, но шевалье всегда удавалось скрыться, а пока он где-то прятался, мой муженек добивался прощения для него. Пока была жива покойная королева, он действовал через нее. Я ничем не могу объяснить это безумие, но королева-мать всегда благоволила к шевалье. Она благоволила ко всему нашему содому, но к шевалье особо. Мне кажется, он напоминал ей кого-то. Какое-то приключение юных лет, быть может. И вот она начинала просить короля за этого милого проказника, к которому все почему-то слишком суровы, а король, как всегда, не мог ей отказать. «Я просто не знаю, какими словами объяснить ей отказ», – как-то сказал он мне в великом смущении. Его величество пребывал в убеждении, что матушка не ведает, какие отношения связывают шевалье и Месье. Мне же кажется, что все она прекрасно знала, но почему она покровительствовала этой мерзости, как могла мать смотреть на то, что ее сын погрязает в смертном грехе, и не только не препятствовать, но даже потворствовать, – этому у меня нет объяснения. Тримале вспомнил, как однажды его отец, будучи в обществе, непринужденно сказал (речь шла о войне за фламандское наследство королевы): «…Уверяю вас, Месье тоже будет участвовать в кампании. Уж я-то знаю. Мой зять близок к нему». «Как?! Валентинуа близок к Месье?!» - изумился герцог де Монтозье, подразумевая интонацией: «И он туда же?..» «Да нет же, – поморщился родитель Тримале. – Почему вы такой зануда, кузен? Я имею в виду, разумеется, маркиза де Маникана». «Ох, господин маршал…» – выдохнул герцог. «Ох, отец!» – выдохнул Тримале и покраснел. «Из всех известных мне людей, – заявил маршал де Грамон, – умнейшим был де Вио, а самым веселым – Сен-Паван*. Такие знакомства, которыми я горжусь, избавили меня от предрассудков еще в юности». «Я лишь надеюсь, – сказал Тримале, – что вы знали этих замечательных личностей как поэтов и держателей салонов, а не… с какой-то иной стороны». - «Иная сторона – это по вашей части. Не забывайтесь, сын. Для содомита в вас маловато скромности». – «Но… зачем содомиту скромность?» - «Затем, что мужчины ее ценят. Говорю вам это как мужчина, если вы не заметили. Кстати, пригласите маркиза де Маникана к нам в Атмо на лето. Он мне нравится – не беспокойтесь, нравится просто как зять. К тому же, нас собираются посетить наши кузены де Сен-Мор, у них толпа детей самого нежного возраста, и мальчиков, и девочек. Я бы не хотел недоразумений, поэтому мне нужен Маникан, чтобы приглядывать за вами. Без него я вас даже на порог не пущу, имейте в виду». - Когда королева умерла, – продолжала между тем Мадам, – забрезжила некоторая надежда, но его величество все равно колебался. Вы, наверное, заметили, что он вообще избегает связываться со своим братом без крайней нужды… Знаете, как обходят стороной припадочных, готовых, чуть что, впасть в буйство и пускать пену. Месье мастер устраивать скандалы, а король их не любит. Можно было предвидеть, что если тронуть шевалье, то Месье впадет в безумие, и король предпочитал закрывать на все глаза. Когда я жаловалась на возмутительное положение, в котором оказалась, он отвечал, что я, конечно же, преувеличиваю, все вовсе не так ужасно, или советовал мне терпеть и ждать, потому что шевалье неизбежно надоест моему супругу. Слушая его величество, я чувствовала, что этими словами он пытается успокоить не только меня, но и себя. Но настал момент, когда король был вынужден посмотреть правде в глаза, ужаснулся и изъявил готовность прекратить мои страдания, устранив того, кто являлся их главной причиной… - Шевалье вовсе не был причиной, – заметил Тримале. – Он дурной человек, с этим я не спорю, но не он сотворил ад, в котором вы жили и продолжаете жить. Он скорее, орудие, чем действующее лицо. Называя его источником всех бед, вы с королем оправдываете подлинного виновника. - Если бы вы пережили то, что пережила я, – запальчиво ответила Мадам, – вы не рассуждали бы тут как правовед. Меня не волнует, кто более виновен, а кто менее. Я ненавижу их всех, но шевалье – особо. И если я к нему несправедлива… Мне отчего-то вовсе не стыдно. Тогда-то Мадам и произнесла врезавшиеся в памяти Тримале слова о том, что она-де каждый день молится Господу, чтобы шевалье умер в мучениях. Она продолжала свою повесть. По ее словам, даже согласившись покончить с шевалье, король продолжал медлить и выжидать подходящий момент. Подходящим, в представлении его величества, был такой момент, когда Месье будет где-то далеко. Арестовать шевалье на его глазах король почему-то считал невозможным. Мадам не видела необходимости в том, чтобы щадить чувства своего супруга, который все равно узнал бы о случившемся, и бурная реакция, страшившая его величество, представлялась неизбежной. Однако спорить с королем было неразумно, и Мадам приготовилась ждать, и ждать долго, ибо Месье и его фаворит почти не разлучались. - Наконец удача улыбнулась нам, – продолжала Мадам со своей обычной иронией. – Любящая чета рассорилась, и шевалье уехал, как делал всегда, когда изволил гневаться на моего бедного мужа. Я поспешила сообщить об этом королю, и он подписал – должна сказать, с неохотой и лишь вспомнив об обещании, которое дал мне ранее, – приказ об аресте шевалье и отправил отряд мушкетер в Сен-Клу, где тот находился. Но мы не учли одного: пока длились все приготовления, Месье сам нагрянул в Сен-Клу, и, по-видимому, состоялось примирение. Во всяком случае, мушкетеры застали их наедине и весьма довольными обществом друг друга. Тем временем мы с королем в Париже ждали, когда офицер вернется с отчетом об успехе своей миссии. Была уже глухая ночь, но мы все сидели в кабинете его величества и – клянусь вам – беспокоились так, будто на кону стояло нечто, имеющее государственную важность, скажем, арест опаснейшего заговорщика или шпиона. Несколько раз его величество принимался даже прохаживаться из угла в угол… Я бы даже сказала: «Бегать из угла в угол», если бы речь шла об особе менее значительной. Наше волнение усугублялось тем обстоятельством, что офицер все не возвращался. Но вот, наконец, он предстал перед нами, жестоко избитый. Его величество с возмущением спросил, неужели негодяй посмел сопротивляться при аресте, и офицер бесхитростно признался, что побои нанес Месье. Он приказал мушкетерам убираться, а когда офицер со всей почтительностью указал ему, что не в его власти отменить приказ, отданный его братом, мой супруг, по своему обыкновению, впал в буйство, но спасти милого от ареста не смог. Король был весьма удручен оборотом, который приняло дело. Случилось ровно то, чего он боялся: Месье оказался свидетелем ареста, закатил сцену и покрыл ужасным позором и себя самого, и своего царственного брата. А главное, в ту минуту он был, несомненно, на пути в Париж, и нам в самом скором времени предстояло воочию видеть спектакль, который описал несчастный офицер. Подумав об этом, его величество взглянул на часы и молвил: «Однако, уже четыре. Пожалуй, ложиться спать уже не имеет смысла; поеду-ка я на охоту». Конечно, он придумал эту охоту только для того, чтобы избежать встречи с братом, который в тот момент был совершенно невменяем. Я попросила взять меня с собой, ибо для меня эта встреча была еще менее желательна, но получила ответ, что это будет не совсем прилично. Не скрою, тут терпение мне изменило, и я обвинила короля в том, что он бросает меня на произвол судьбы. Мне было сказано, что я сама добивалась ареста шевалье и должна была предвидеть последствия. «Ваш долг быть рядом с мужем, сударыня, – заявил король, не моргнув глазом. – Постарайтесь утешить его и объяснить причины случившегося». И мне ничего не оставалось, как постараться утешить Месье, когда он все-таки появился, – Мадам горько улыбнулась. – Позвольте мне умолчать о том, как это было. Надеюсь, сударь, теперь вы понимаете, почему я не надеюсь ни на чью помощь – ни короля Франции, ни моего брата, который выдал меня замуж, отлично зная, за кого. Мне не на кого рассчитывать. Я, увы, в полной власти мужа, как и всякая жена. Но знаете, что я должна сказать вам с полной искренностью, как я говорю перед Всевышним? Если бы мне каким-то чудом довелось вернуться в тот день, когда шевалье уехал в Сен-Клу, я все равно пошла бы к королю и напомнила о его обещании, даже зная, чем это обернется для меня. Я готова провести остаток дней здесь, в подвале, лишь бы этот человек никогда не получил свободу. Говорят, что мстительные чувства – большой грех, но если, мстя, мы одновременно жертвуем собой, может быть, мы этот грех отчасти искупаем? Что вы скажете, граф? И тогда Тримале отправился в Париж сам. Он уехал верхом еще до рассвета и в пути почти не отдыхал, поэтому, когда добрался до цели, едва не падал из седла от усталости, да вдобавок был грязен как черт и небрит, в силу чего не мог сразу приступить к выполнению своего плана. Следовало сделать остановку, но ему не хотелось ехать домой: его появление в отеле де Грамон не прошло бы незамеченным, и немедленно явилась бы толпа знакомцев, дабы узнать, как это он расстался с Месье, а Тримале был совершенно не расположен отвечать на каверзные вопросы и удовлетворять праздное любопытство всяких сплетников. Подумав, он решил попросить приюта у сестры, где в этот час (Тримале прибыл в столицу довольно рано утром) должно было быть спокойно. Расчет не оправдался: в будуаре Шарлотты-Катрин собралась целая толпа друзей и почитателей, включая ее любовника де Бреложа и ее мужа, герцога де Валентинуа, и это не говоря о куаферах и портных, которые, разодев и причесав мадам де Монако, конечно, побегут в другие дома и будут сеять сплетни. Все они так и вытаращились на Тримале, но дать волю своему любопытству не успели, потому что Шарлотта-Катрин, почувствовав душевное состояние брата, немедленно выставила их всех, включая мужа. - Храни вас бог, Малю, – вздохнул Тримале, назвав ее детским прозвищем. - Надеюсь, – ответила она, – хотя бы мне вы расскажете, что стряслось? - Позже, – пообещал Тримале, который был занят тем, что уселся прямо на край ее кровати, до сих пор не застеленной, и стаскивал грязные сапоги. Успешно завершив это дело, он забрался под одеяло, чему мадам де Монако не воспротивилась. - Конечно, – она поцеловала его в лоб. – Спите, Арман. Когда вы в расстроенных чувствах, то всегда первым делом засыпаете. - В расстроенных чувствах?! Я просто устал как собака. Я скакал из Виллер-Котре без отдыха, дорогая, поэтому и… – Он не договорил, уснув без сновидений. * Теофиль де Вио и Дени де Сен-Паван - французские поэты-вольнодумцы, почти не скрывавшие своей гомосексуальности и даже сделавшие ее темой своего творчества.