Миротворец

Как всегда, в аудиенц-зале короля стоял стол, на котором любой подданный, имевший достаточно презентабельный вид, чтобы его пропустили во дворец, мог оставить свое прошение. Разумеется, заветной целью каждого было не просто бросить документ в куче других, а доложить свое дело его величеству лично. На этот случай за столом восседал министр Лувуа. Он лично принимал прошения, а если посетитель казался ему достойным того, министр кивал одному из кабинет-секретарей, и тот входил к королю, докладывал и, получив положительный ответ, предлагал счастливчику или войти немедленно или подождать своей очереди. У Тримале не было никакого письменного прошения. Он просто протолкался к столу Лувуа и остановился перед ним. Скользнув по нему взглядом, министр задумался на мгновение – и кивнул секретарю. Тот исчез в кабинете и через минуту вышел с сообщением: - Его величество не примет графа де Гиша. Вокруг Тримале в ту же секунду образовалась пустота, как будто вдруг вскрылось, что он болен проказой или еще чем-то гнусным. Кабинет-секретарь равнодушно отвел взгляд. То же сделал и Лувуа. Конечно, следовало ожидать, что за время, проведенное Тримале в Виллер-Котре, его отношения с королем перешли из стадии «прохлада» в стадию «холод», а там недалеко и до «мертвящего холода» и, наконец, до «абсолютного замерзания», как на последнем круге дантовского Ада. В лучшие времена они с Месье любили шутить о том, с каким блеском Тримале исполнил задание его величества: «Развлеките моего брата», – но шутки шутками, а все же едва ли король имел в виду это даже в качестве самой задней мысли. Наверняка он был разгневан сверх всякой меры оборотом, который приняло дело, и мог даже заподозрить, что над ним посмеялись, а Тримале теперь пожинал плоды. Тому, кто получил отказ в приеме, полагалось немедленно удалиться. Допускалось прийти на следующий день и так предпринимать попытки, пока хватает терпения. Тримале не сомневался, что рано или поздно король все-таки примет его – хотя бы из уважения к его отцу, но у него не было в запасе столько времени. Раздумывая, что теперь делать, он вышел в парк Сен-Жермена. Там его, конечно же, окружила блестящая толпа. Смотрите-ка, граф де Гиш! Что он здесь делает? Как поживает Месье? А шевалье де Лоррен теперь в замке Иф… Какое впечатление произвела эта новость? Тримале вырывался из щупалец, не особенно стараясь быть любезным, и спасался бегством, но его снова останавливали. Говорят, маркиза де Маникана видели на водах в Форже... Вы ничего не знаете? В самом деле? Самые хитрые, надеясь разговорить Тримале, ни о чем его не расспрашивали, но, напротив, сами вываливали на него последние сплетни. Мадемуазель де Лавальер утратила расположение его величества и желает удалиться в монастырь. Ах, нет, не верьте ничему, звезда Лавальер высока как никогда, король недавно сделал ее герцогиней и, уж конечно, не отпустит ни в какой монастырь… Неужели они правда думали, что Тримале интересно все это? Сделав круг вокруг дворца, он вопреки всем правилам вернулся в аудиенц-залу. - Прошу вас, господин де Лувуа, доложите его величеству обо мне еще раз. Лувуа молча смотрел на него, как будто сомневаясь в здравости его рассудка. - Умоляю, – повторил Тримале. – Я пришел хлопотать не за себя. Мое дело касается семьи его величества. Это исключительно важно. Поколебавшись, Лувуа сделал знак кабинет-секретарю. Тот снова скрылся в кабинете, но вернулся с прежним сообщением: - Его величество не примет графа де Гиша. Да чтоб тебя!.. Тримале опять удалился, сделал новый круг по парку, отбиваясь от знакомцев и их расспросов, и вернулся. На этот раз он не стал просить Лувуа, а встал поодаль, поймал взгляд одного из кабинет-секретарей и, убедившись, что привлек его внимание, показал ему свой перстень. Большой алмаз продолговатой формы являлся подарком Месье и был преподнесен оригинальным образом: Месье целовал живот любовника и делал это достаточно долго и изысканно, так, что Тримале поплыл, прикрыл глаза и перестал следить за его действиями, а потом, когда Месье вдруг поднял голову, с удивлением увидел в ямке пупка драгоценность, которая лежала там так естественно, будто возникла сама собой. «Я хочу, – объяснил Месье, – чтобы вы запомнили эту ночь. Именно эту». Теперь же Тримале хотел забыть и эту ночь, и все остальные. Просто выбросить перстень не поднималась рука, и он был рад, что нашел ему такое удачное применение. Кабинет-секретарь – прыщавое лицо над белым воротничком аббата – весь затрепетал от жадности. За спиной Лувуа, стараясь не привлекать его внимания, он проскользнул к королю и на этот раз отсутствовал более продолжительное время, чем раньше. Наконец выглянул и жестом пригласил Тримале войти. Проходя мимо него, Тримале опустил в холодную влажную ладонь перстень. - Де Вивонн рассказал мне о вашем благородном поступке. – Людовик стоял лицом к окну, сцепив руки за спиной, и даже на мгновение не обернулся к вошедшему. Тримале при этих словах машинально дотронулся до ранки над бровью, с которой до сих пор не сошла корка. – Только из чувства благодарности за него я согласился принять вас. Но вообще я весьма удивлен, что вы решились предстать передо мной, да еще проявили такую неприличную настойчивость. - Никогда я не осмелился бы на это, сир, если бы не неотложная необходимость, – ответил Тримале и, обращаясь к королевской спине, начал рассказывать о последних событиях в Виллер-Котре. Где-то на середине рассказа король все-таки соизволил повернуться к нему, и, хотя его лицо выражало не больше эмоций, чем спина, Тримале чувствовал его огромное неудовольствие. Его величеству определенно не хотелось ничего знать, и он вовсе не был благодарен за то, что его поставили в известность и вынуждают тем самым принимать какие-то меры, вмешиваясь в эту отвратительную историю. Он предвидел новые недоразумения с английским послом, когда до того дойдут новости. Кроме того, ему было неприятно, что это сообщение делает именно Тримале. Король еще мог вынести подобную правду от де Вивонна. Тот был в его глазах достойной личностью, а Тримале – типом с сомнительной репутацией, которому не полагалось проникать в мрачные тайны королевской семьи. А ведь когда-то Людовик был влюблен в Мадам. Неизвестно, насколько далеко зашло дело, Месье, например, был уверен, что дальше некуда, Тримале в этом сомневался, но даже он видел своими глазами, с какой страстью король смотрел на жену своего брата и в какие жестокие игры она играла с ним, пока любовь нежной и покорной мадемуазель де Лавальер не пролилась бальзамом на его сердечные раны и не исцелила его. Но даже если чувства к Мадам не принесли в конечном счете ничего, кроме мук, и давно уже прошли, как можно не защитить женщину, которую ты любил? Тримале на месте короля был бы уже на пути в Виллер-Котре, где собственноручно начистил бы братцу физиономию, а тот… Тот только сказал, прервав рассказ: - Благодарю вас, достаточно. Я все понял. «И… это все?» – подумал Тримале. Ему хотелось схватить его величество за грудки и трясти, но он мог лишь сказать: - Сир, так продолжаться не может. Я умоляю вас защитить ее высочество от этого ужасного и недостойного обращения. - Я сделаю все, что необходимо, – сухо сказал король. Тримале никогда не мог проявить достаточно смирения при общении с его величеством. Даже отец пенял ему за это, но Тримале его не слушал, не видя необходимости в том, чтобы подлаживаться под кого-то, пусть даже под короля. Но сейчас он понимал, что успех его миссии зависит от того, сумеет ли он найти подход к Людовику, и стал лихорадочно вспоминать все, чему его учил отец. Требовать от короля чего-то, допытываться, что он собирается предпринять, – нет. Упрекать хотя бы взглядом – боже упаси. Тримале опустился на колени. - Сир! Вы всемогущи, и у меня нет ни малейшего сомнения, что вы действительно сделаете все, что необходимо, но… Если вы собираетесь употребить свою власть для того, чтобы еще раз ухудшить положение шевалье де Лоррена, то заклинаю вас подумать о том, как это отразится на судьбе Мадам. Позаботьтесь сперва о ее высочестве, а уж потом, если вам будет угодно, – о справедливом возмездии. - Вас прислал мой брат? – вдруг осведомился король почти обрадованно, будто разгадал загадку визита Тримале. - Напротив, сир! Решивщись предстать перед вами, я навсегда лишился расположения Месье. Это далось мне нелегко, но я не в силах смотреть на то, как он обращается с ее высочеством. - Каков бы ни был Месье и что бы он ни делал, судить его не вам, – холодно напомнил Людовик. - Разумеется, ваше величество. - Я сам сужу его, как он того заслуживает, но это никого больше не касается. - Безусловно, сир, – у Тримале едва повернулся язык сказать это. - Я не могу отнять жену у мужа или как-то вмешиваться в их семейные дела. - Да, я понимаю. - Тогда каким же образом вы предлагаете мне «позаботиться о ее высочестве»? Ручаюсь, – Людовик растянул губы в ядовитой улыбочке, – сейчас вы скажете, что нет иного выхода, кроме как сделать то, чего требует Месье, – вернуть свободу этому человеку. - Я думал об этом, сир – признался Тримале, – и решил, что это будет плохое решение. Выйдя из тюрьмы, шевалье де Лоррен начнет сводить счеты… «…А вы не пожелаете вмешаться во второй раз и на все наши жалобы будете отвечать, что мы сами этого хотели», – этого он не договорил и опустил голову, чтобы король не мог прочитать эту мысль в его глазах. - Возвращать его ни в коем случае нельзя. Но если оставить его в замке Иф, за это будет расплачиваться Мадам. Я полагаю, сир, что нам нужен разумный компромисс. - Компромисс?.. – переспросил король, как бы пробуя слово на вкус. Когда они договорились обо всем и Тримале уже поклонился и начал пятиться к двери, Людовик вдруг остановил его: - Гиш? Тримале выпрямился, вопросительно глядя на него. - Зачем вам это нужно? – спросил король. – Вы сами сказали, что ради спасения Мадам пожертвовали расположением моего брата. Такие жертвы, такие усилия… Для чего? «Боже правый, – с тоской подумал Тримале, – неужели я и ему должен объяснять, как объяснял Эффиа, что мужчина не может спокойно пройти мимо, видя женщину в беде? Может, я правда единственный, кто до сих пор верит во все это? Может, я чудак, вроде того, о котором писал Сервантес?» - Я не мог спокойно смотреть на то, какому обращению подвергается Мадам, – в который раз повторил он. - И это все? – Людовик пристально смотрел на него. Нет, за его расспросами скрывался не цинизм, как у Эффиа, не искреннее недоумение человека, лишенного каких-либо представлений о благородстве и вдруг столкнувшегося с этим загадочным для него явлением. Людовик как будто подозревал его в чем-то, в какой-то интриге, быть может, но Тримале слишком устал, чтобы разгадывать тайны. - Разве этого недостаточно, сир? - Мадам – необыкновенная женщина, – запрокинув голову, король задумчиво созерцал огромное батальное полотно на стене, – способная пробуждать в мужчинах лучшие чувства. Даже в таких, как вы. Она и из Месье на первых порах смогла сделать хорошего мужа. Это продолжалось каких-то две недели после свадьбы, но для него это солидный срок. Он снова испытующе уставился на Тримале. Потом махнул рукой. - Идите. И вот Тримале снова спрыгивает с коня на внутреннем дворе Виллер-Котре. Он не горел желанием возвращаться сюда, но король рассудил – вполне справедливо, – что раз он вмешался в это дело, то пусть доведет до конца. По отношению к неприятным обязанностям люди делятся на две категории: одна, наиболее многочисленная, всячески оттягивает момент, когда надо приступить, а вторая, наоборот, стремится взяться поскорее: раньше начнешь – раньше избавишься от этого груза. Тримале принадлежал к последней категории и взлетел по знакомой лестнице, торопясь на тяжелые переговоры. Он боялся, что уже лишился свободного доступа к Месье и будет вынужден добиваться встречи с еще большим трудом, чем добивался аудиенции у короля, но никто не остановил его и не задал никаких вопросов, хотя, конечно, на лицах челяди при виде его читалось явственное удивление. В покоях Месье роскошно разодетый маркиз де Шатильон позировал самому Миньяру, стоя у окна, распахнутого в парк, и держа на вытянутой руке охотничьего кречета. Тримале успел услышать, как он жалуется Месье, что у него устала рука. Никогда раньше, видите ли, его не заставляли подолгу держать позу. Портретисты всегда писали только лицо, а все остальное рисовали как-нибудь сами. На это Месье ответил, что настоящие мастера, к которым, безусловно, относится Миньяр, всегда работают по-настоящему, так что придется потерпеть. При виде Тримале Шатильон так и вытаращился, приоткрыв рот. Он был в таком ужасе, бедняга, будто это статуя командора явилась к нему на ужин или еще какой рок постучался в двери. Месье не казался особенно удивленным. - Я сначала хотел приказать, чтобы вас не пускали на порог, – сказал он, – но потом решил, что у вас все равно не хватит наглости показаться мне на глаза. Я вас недооценил. - Вам в любом случае пришлось бы меня принять, – ответил Тримале, – потому что у меня поручение от его величества. Месье и тут не удивился, только иронически вздернул бровь. - Валяйте. Излагайте… порученец. Тримале огляделся. - Мы можем поговорить с глазу на глаз? Художник тут же удалился. За ним вышел Шатильон, не знавший, куда деть кречета, и вообще не знавший, как теперь быть. Он потерянно оглянулся на Месье, но никакого знака не последовало, и несчастный юноша, совершенно убитый, прикрыл за собой двери. Месье забрался в величественное кресло, в котором обыкновенно принимал посетителей, и высокомерно взирал на Тримале, давая понять, что отныне их общение будет проходить только так. Но он был все такой же смазливый, его глаза все так же опасно горели, и мушка, прилепленная в уголке рта, смотрелась очень пикантно, и Тримале знал, что если Месье сейчас, по своему обыкновению, выразительно посмотрит в сторону спальни, а потом переведет лукавый косой взгляд на него, как бы спрашивая: «Как насчет?..» – у него не хватит духу отказаться. Он бы и сам выступил с соответствующим предложением, если бы его не удерживала память об унижениях, пережитых в прошлый раз. «Почему все так сложно? – подумал Тримале. – Я просто-напросто хочу его. Почему я не могу его получить?» Вместо того, чтобы предаваться сожалениям о несбыточном, ему пришлось перейти к обязанностям парламентера: - Монсеньор, его величество безмерно опечален вашим поведением. Хотя он в любой момент может поступить с вами так, как вы того заслуживаете с вашей дерзостью и непокорством, его любовь к вам слишком велика, чтобы он употребил против вас свою власть. Его величество предлагает следующее: вы возвращаетесь в Париж с Мадам и прекращаете мучить ее, а он, со своей стороны, заменит для шевалье тюремное заключение ссылкой. Выйдя из замка Иф, шевалье немедленно отправится за границу – туда, куда сам пожелает. Он никогда не вернется во Францию, но согласитесь, что свобода… - Нет! – как и следовало ожидать, Месье тут же уперся. – Нет, нет и нет. Шевалье должен вернуться ко мне. Это единственное условие. - Но его величество никогда не согласится на это, монсеньор, – ответил Тримале. - Как знать? Он уже торгуется. - Только потому, что его уговорил я! Иначе за ваше упрямство опять расплатился бы шевалье, потом вы отыгрались бы на Мадам, потом ваш брат – на шевалье… Не знаю, как далеко зашло бы это состязание в непреклонности, но неужели вы сомневаетесь, что последнее слово в любом случае осталось бы за королем? Умоляю вас, монсеньор, остановите этот жуткий маятник, который раскачивается все сильнее и задевает все больше невинных людей. Вдруг вошел Эффиа, даже вбежал, будто торопясь вмешаться, пока не случилось непоправимое. - Нет, монсеньор, не соглашайтесь! Подумайте о том, что если вы пойдете на это, то, возможно, никогда не увидите шевалье. - Вы и так никогда его не увидите, – Тримале вцепился в подлокотник кресла Месье. – Посмотрите же правде в глаза! Все кончено. - Ничего не кончено! – Эффиа навис над креслом с другой стороны. – Еще немного твердости, монсеньор, и вы добьетесь своего. Вы верно заметили, с вами уже вступили в переговоры. – Потрясающе: этот тип даже не стеснялся того, что подслушивал. – Если бы шевалье мог сейчас дать вам совет, он сказал бы то же, что и я: не сдавайтесь, идите только вперед! У Тримале нестерпимо чесались руки взять эту гадюку за шкирку и вышвырнуть вон. - Прежний шевалье, возможно, и сказал бы так, – хмыкнул он. – Но отчего-то мне кажется, что он пересмотрел свои взгляды и стал гораздо смирнее. Ручаюсь вам, что сейчас он ничего не хочет так сильно, как выйти на свободу, и его можно понять. Вы хоть отдаете себе отчет, что, пока вы рассуждаете тут о твердости, сидя в удобном кресле, он загремел в замок Иф пожизненно? А ведь он молод, и у него хорошее здоровье. Допустим, тяготы заключения сократят его дни, но еще лет двадцать он протянет, и это будут, черт побери, весьма безрадостные двадцать лет. Он проклянет вас, монсеньор, если узнает, что его обрекли на это вы. С удовлетворением Тримале отметил, что Месье проняло: он съежился в своем помпезном кресле и обнял себя за плечи, взгляд заметался из стороны в сторону. - Я приехал сюда не в одиночестве, монсеньор, – Тримале поспешил закрепить успех. – Со мной королевский курьер, который готов немедленно скакать в Марсель. А вот, – он театрально извлек из-за пазухи пакет, – приказ об освобождении шевалье, подписанный его величеством. Скажите только слово, и я отправлю курьера. Но если вы откажетесь, не думаю, что его величество когда-нибудь сделает такое великодушное предложение снова. Я и в этот раз еле уговорил его. - Не соглашайтесь, монсеньор, – Эффиа влез опять. – Король не пойдет до конца, вы его знаете. - Эффиа, проваливайте отсюда! – не выдержал Тримале. - Сами проваливайте. Не думаю, монсеньор, что вам следует слушать графа де Гиша. Он не на вашей стороне и многократно доказал это. Потерпите. Скоро англичане узнают, что Мадам получила новые покои в Виллер-Котре, а его величеству придется отвечать на неприятные вопросы их посла, и тогда он будет вынужден что-то с этим делать. - Совершенно верно! И то, что он сделает, вам не понравится. Монсеньор, если вы действительно любите шевалье, вы не поставите его жизнь на кон в своей игре. Смиритесь с тем, что вам не быть вместе, но если он дорог вам хоть немного, вы найдете утешение в том, что он счастлив, пусть и вдали от вас. - О, я так устал!.. – вдруг воскликнул Месье, зажав уши руками - Конечно, устали, – подтвердил Тримале. – Противостояние с королем вымотает кого угодно. Самое время капитулировать, тем более, вам предложили почетные условия. Да это и не капитуляция вовсе. Это честный компромисс, в котором каждая сторона что-то приобрела, а что-то потеряла. Если вы думаете, что король всем доволен, то зря. Только вспомните, как он ненавидит шевалье. Ему доставит огромное удовольствие засадить вашего милого в подземную камеру… Или сделать что-нибудь похуже. - Я не могу так рисковать, – печально сказал Месье, взяв руки Эффиа в свои. - Шевалье сказал бы, что рискнуть необходимо. - Да, я знаю, но его здесь нет. А у меня не хватает сил. – Месье злобно уставился на Тримале. – Как это несправедливо, что я вынужден сдаваться предателю. - Разве я предал вас, монсеньор? – спросил Тримале устало. - Вы променяли меня на рыжую суку. Хлопочете только ради нее. Я все знаю! - Ради бога, монсеньор, я хочу, чтобы все были счастливы – и она, и вы. Хочу, чтобы воцарился мир. Только и всего. - Beati pacifici*… – процедил сквозь зубы Эффиа. Не успел Тримале заручиться окончательным согласием Месье и выдохнуть с облегчением, как яростный торг возобновился. На этот раз его предметом стало немедленное освобождение Мадам из подвала, на чем настаивал Тримале. - Сколько времени потребуется вашему курьеру, чтобы добраться до Марселя? – тут же осведомился Месье. - Недели две, должно быть. - Так вы хотите, чтобы эта шлюха получила свободу прямо сейчас, а шевалье еще две недели будет сидеть за решеткой? Вы это называете «разумным компромиссом», или как вы изволили выразиться?.. - Монсеньор, я не думаю, что его величество сочтет условия договора выполненными, если Мадам проведет в подвале хоть одну лишнюю минуту. Она должна получить свободу немедленно, иначе я не отправлю курьера. Они препирались еще час, не меньше, и наконец Месье заявил: - Ладно, я выпущу ее из подвала. Но мы останемся в Виллер-Котре, а в Париж вернемся, только когда я услышу, что шевалье на свободе. - Но это же целый месяц! – вскричал Тримале. - Это мое последнее слово. Тримале был вынужден согласиться. С него уже сходил седьмой пот, а в глазах темнело от настоящей физической усталости. Все-таки два брата, при всей внешней несхожести, стоили друг друга, родная кровь была налицо. И так Мадам наконец-то получила свободу, но Тримале этого не увидел, не желая встречаться с ней: если он ей нужен, пусть сама его позовет, если же она и сейчас не вспомнит о нем и не сочтет нужны поблагодарить его… Ну и пошла она к черту. Месье тем временем был занят сборами всего, что могло понадобиться шевалье на свободе, и сборы эти проходили в лихорадочной спешке, потому что Месье, приняв свое тяжелое решение, хотел отправить курьера немедленно. Может быть, он боялся, что король передумает. А может, боялся передумать сам. Он отдал курьеру шкатулку с двумя тысячами экю для шевалье (большей суммы наличными во дворце просто не нашлось), свой собственный дорожный несессер из чистого серебра, а сверху еще гору бессмысленных безделушек, среди которых были два флакона духов, флакон пармской воды, бутыль померанцевой воды, разнообразные щетки, носовые платки и несколько любимых книг шевалье (одну из них, зачитанную до дыр поэму Марино «Адонис», Месье, сразу же передумав, забрал у курьера, чтобы оставить себе на память). Потом он долго метался в поисках одежды и тонкого белья подходящего размера, ибо собственный гардероб шевалье остался в Пале-Рояле. Среди этих хлопот и беготни Месье урывками присаживался к столу и успел набросать короткое письмо, которое будет уместно привести здесь: «Мой возлюбленный, я долго вел беседы с Вами в своих мечтах, составлял в уме бесконечно длинные послания, но не могу собраться с мыслями, когда момент настал, поэтому простите бессвязность этого письма. Я, к тому же, должен торопиться: если в моих силах сократить Ваше пребывание в тюремной камере хотя бы на минуту, значит, эта минута должна быть использована. Милый, не сердитесь, но я оказался слаб. Я пребываю в страхе, что совершил ужасную ошибку, и пытаюсь утешать себя тем, что мне станет легче бороться за Вас, когда Вы уже не будете беспомощным заложником в руках моего брата. Вы сами сказали мне, когда эти мерзкие людишки уводили Вас: «Пока мы живы, для нас всегда есть надежда». А еще Вы сказали, что мы все преодолеем. Только бы не оказалось, что я испортил все непоправимо! Знайте одно: я никогда не оставлю Вас, где бы Вы ни были – в моих объятиях или на другом конце земли. Непременно скажите посланцу, который передаст Вам это письмо, куда Вы намерены отправиться, когда окажетесь на свободе. Я пришлю за Вами следом графа де Марсана, чтобы он служил, как обычно, Вашим казначеем**. Непременно напишу Вам более обстоятельно, как только уверюсь, что Вы свободны и пребываете в здравии и благополучии. Мое сердце останавливается при мысли, что я никогда больше не увижу Вас, но потерять Вас все-таки легче, чем ночь за ночью проводить без сна, представляя Вас в тюрьме и воображая все ужасы, перед которыми Вы в своем узилище совершенно беззащитны. Вы мне дороже всего на свете. Думайте обо мне. Думайте обо мне. Навеки Ваш, Филипп». Наконец это послание вместе с прочими ценностями, среди которых величайшей был письменный приказ короля, вручили курьеру. - Ну, вот и все, – горько заключил Месье. – Теперь мне, по-видимому, осталось только устроить пир и оргию и под утро выпить чашу с цикутой. - Buon appetito, монсеньор, – отозвался Тримале. Ответа не было. Месье стоял у окна, заложив руки назад и бессознательно копируя позу своего брата в начале приснопамятной аудиенции. Тримале поклонился его вызывающе прямой и напряженной спине и удалился. Он сделал свое дело, и может наконец-то уехать и забыть все. Он и сопровождавший его слуга уже садились на коней, как вдруг подбежал паж. - Господин граф! Ее высочество желает видеть вас. Тримале опустил ногу, которую уже успел вдеть в стремя. Сердце сильно забилось. Мадам немного побледнела, и ее глаза казались еще больше, окруженные нежными синими тенями. Синяки на горле еще не сошли до конца, судя по тому, как высоко и плотно она намотала на шею нитку жемчуга. Она порывисто бросилась навстречу вошедшему Тримале, но тут же остановилась, вспомнив о своем достоинстве. - Я не поверила своим глазам, когда увидела, что вы уезжаете, даже не повидав меня. - Но к чему, ваше высочество? – Тримале притворился недоумевающим. – Однажды я уже оказал вам услугу и не припомню, чтобы вы желали меня увидеть после того случая. Мне думалось, что и сейчас это не обязательно. - Прекрасно! – воскликнула Мадам очень звонким голосом. – Отомстите неблагодарной. Бросьте ее одну, беззащитную, в глуши, во власти столь любящего и благородного мужа, и уезжайте скорее в Париж. - Вы вовсе не беззащитны, – холодно ответил Тримале. – За вас вступился его величество. Еще какой-нибудь месяц – и вы покинете это гиблое место. - Но что за этот месяц может произойти со мной? Какому обращению я буду подвергаться? Ведь здесь у меня нет ни одного друга, только мои дамы, столь же беспомощные, как и я… А впрочем, что вам за дело до этого? Уезжайте скорее и не оглядывайтесь. - Я и не мог бы остаться, если бы даже и хотел, ваше высочество, – ее язвительный тон взбесил Тримале, как обычно, сразу и безотказно. – Монсеньор определенно не желает моего присутствия. Надо ли объяснять вам, почему? - Если бы вы хотели остаться, то нашли бы способ помириться с ним! - Что?! – Тримале восхищенно присвистнул. – Однако, ваше высочество, каких подвигов вы от меня ждете!.. Мадам уже хотела ответить какой-то новой резкостью, но вдруг сомкнула губы. Тримале показалось, что она просто осознала, что происходит: они переругиваются, как будто ровня друг другу. Сейчас обольет его презрением и гордо отвернется. Но Мадам сделала нечто неожиданное. Она быстро коснулась его руки прохладными легкими пальчиками и выдохнула на пределе слышимости, почти прошептала: - Прошу вас, сударь, не оставляйте меня здесь одну. Я боюсь. Тримале задержал дыхание от внезапно нахлынувшего удовлетворения. Чем оно было вызвано, он сам не понимал, – тем, что ему удалось привести Мадам к смирению, или гордостью оттого, что она все-таки нуждалась в его защите. Он снова направился к Месье. В галерее возле его покоев ему попались Шатильон и Варанжевиль, которые о чем-то совещались, сблизив головы. Шатильон пребывал в кромешном отчаянии. Мудрый секретарь его успокаивал, и до Тримале долетели его слова: - …Вам не о чем беспокоиться: я только что видел в окно, как он садится в седло… Варанжевиль осекся, потому что Шатильон, первым заметивший Тримале, сделал страшные глаза. Ухмыльнувшись, Тримале прошествовал мимо них. Любопытно, как забегает эта парочка, когда услышит, о чем он попросит Месье. Герцог Орлеанский сидел за письменным столом и вроде бы строчил какое-то письмо, но стоявший возле его локтя кубок изрядных размеров выдавал, чем он занят на самом деле. - Монсеньор, – сказал Тримале официальным тоном, – простите, но я осмелюсь еще раз потревожить вас просьбой. Его величество желает, чтобы я оставался здесь до конца, ведь я отвечаю за соблюдение условий договора. Но Виллер-Котре – настолько глухое место, что тут даже остановиться негде, кроме вашего дворца. Я понимаю, монсеньор, что утратил ваше расположение, но прошу у вас позволения провести некоторое время под вашей крышей, иначе мне остается только крестьянская лачуга или пастушеская хижина. - Вы считаете, я настолько мелочен, чтобы лишить вас крова? – презрительно отозвался Месье. – Живите, сколько хотите. Он встал из-за стола и прошелся по кабинету, и по особенной плавности его походки, по подчеркнутой кошачьей грации всех движений и особенно по взгляду, брошенному через плечо, Тримале догадался, как этот поганец истолковал его желание задержаться в Виллер-Котре. Судя по тому, какое отчаянное кокетство пошло в ход с первой же минуты, страдания по шевалье де Лоррену на время оставлены. Сейчас Месье наверняка уже изобретает пытки, которым подвергнет изменника, продумывает, как напустит его на Шатильона или Шатильона на него и погрузит тем самым свой двор в пучину страстей и интриг, словом, предвкушает свое любимое времяпрепровождение. До шевалье ли тут, в самом деле? Дав полюбоваться собою и заронив своей царственной снисходительностью надежду в душу предателя, принц вдруг явил суровость. - Однако, – заявил он, – видеть вас я не желаю. Запомните это. Дворец достаточно велик, чтобы нам с вами никогда не встречаться. Проводите время где угодно, но мне на глаза не попадайтесь. Тримале водворился в своей прежней комнате и честно скучал взаперти вот уже второй час. Хотя приказ Месье не попадаться ему на глаза явно был отдан только для того, чтобы его поскорее нарушили, Тримале честно собирался его соблюдать и как можно реже выходить за порог. Интересно, можно ли ему хотя бы брать книги в дворцовой библиотеке? Или охотиться, как раньше? Охота – это было бы идеально. Уезжать на целый день куда подальше – мечта. И тут Мадам снова прислала за ним пажа. - Мне стало известно, – сообщила она, играя веером, – что вы помилованы, но не прощены, изгнаны отовсюду и вынуждены проводить время чуть ли не под домашним арестом. Как это в духе сами знаете, кого. Полагаю, вам предстоит отчаянно скучать. - Я уже начал, ваше высочество, – признался Тримале. - Некоторое время назад, – Мадам опустила глаза, – вы обвинили меня в неблагодарности. Признаю, что я давала основания для подобных обвинений… Нет, прошу, не спорьте, это правда. Я казалась неблагодарной вовсе не оттого, что не испытывала благодарности, скорее, я не умела выразить ее, но это неважно и не оправдывает меня. Я постараюсь исправиться и начну вот с чего: давайте, граф, скучать вместе. Вы можете посещать меня в любое время, а я постараюсь развлечь вас… Но только как?.. – Мадам огляделась с забавной беспомощностью. – Мне так давно не доводилось принимать у себя кавалеров, что я даже не могу придумать для вас никакой забавы. Вот все наши занятия, – она грациозно поднялась с кресла, подошла к окну, где на скамейке лежали пяльцы и прочие приспособления для рукоделия, и с улыбкой развернула перед Тримале шарф, на котором кто-то начал вышивать цветочный орнамент. - Я не умею вышивать, ваше высочество, – признался Тримале с комическим сокрушением. - Этого я и боялась. Ума не приложу, что мне с вами делать, несчастный. Так уж и быть, хотите, послушаем музыку? Или нет, давайте сыграем в шахматы. Они разместились визави за маленьким столиком, поверхность которого была расчерчена в черно-белую клетку. - Играет ли мой супруг в шахматы? – полюбопытствовала Мадам, расставляя фигуры. - Во что он только не играет, ваше высочество. Она улыбнулась и двинула вперед пешку. - Боюсь снова показаться неблагодарной, но вообще-то вы напрасно вмешались, сударь. Я сама не своя, когда думаю о том, что шевалье будет жить в свое удовольствие где-нибудь за границей. Я стольким пожертвовала ради того, чтобы он понес наказание, а он посидел в тюрьме несколько недель и вот-вот выпорхнет на волю как ни в чем не бывало. - Пусть выпорхнет, – отмахнулся Тримале. – Как думаете, долго ли Месье будет помнить о нем? Ручаюсь, что как только вы вернетесь в Париж и погрузитесь в свою прежнюю жизнь, шевалье окажется забыт так прочно, как будто его никогда и не было. И что он будет делать тогда – один, на чужбине, без покровителя и его щедрот? Вы, скорее всего, не узнаете, как именно он закончит свою жизнь, ваше высочество, но для такого человека кануть в неизвестность – это уже говорит о многом. - Вам шах, сударь, – объявила Мадам. * Эффиа цитирует Нагорную проповедь Христа: «Beati pacifici, quoniam filii Dei vocabuntur» («Блаженны миротворцы, ибо нарекутся сынами Божьми»). ** Шарль де Лоррен, граф де Марсан – младший брат Филиппа де Лоррена. Поскольку последний был мальтийским рыцарем и не мог владеть никакой собственностью, именно Шарль де Лоррен был номинальным получателем всех пожалований и подарков, которые герцог Орлеанский делал своему фавориту, и шевалье распоряжался ими через брата.