Миротворец

Нож был безукоризненно заточен, и кончик с легкостью проткнул звериную шкуру. Мадам сделала поперечный надрез и вопросительно оглянулась. Тримале пальцем начертил в воздухе крест, напоминая, чему учил ее, и Мадам добавила длинный продольный надрез. Ее маленькая рука, сжимавшая массивную костяную рукоять, двигалась без лишних усилий, как будто резала хлебный мякиш. Из живота косули, подвешенной между двумя деревьями за все четыре ноги и хорошенько растянутой, вывалилась на траву мешанина внутренностей, влажных, склизких, разноцветных. Собаки от этого зрелища и тяжелого запаха крови сразу подняли нетерпеливый скулеж. Мадам собрала с земли требуху и с улыбкой поспешила к ним. Тримале обычно просто бросал им заслуженную часть добычи, а дальше пусть сами разбираются, но Мадам делила все по справедливости, отрезая кровавые куски ножом и собственноручно вкладывая в каждую пасть. Собаки, голодные до безумия, толпились вокруг нее, оттирали друг друга боками, жалобно смотрели, скулили, иногда одна из них тявкала от жадности и нетерпения, но тут же испуганно умолкала. Нарушать порядок они не смели, что было почти неправдоподобно, принимая во внимание их кровожадность и еще не улегшийся кураж хищника, загоняющего дичь. Мадам улыбалась им, трепала холки, разговаривала с ними: «Вот тебе, держи… И тебе… А ты уже получил свое, Борей, не попрошайничай, пошел!» Накормив всех, она приблизилась к Тримале, протянув руки и сложив ладони чашечкой. Тримале уже держал наготове большую глиняную бутыль с водой. Мадам вымыла руки, насколько это было возможно в походных условиях, и он вытер их своим носовым платком. Вообще-то это была обязанность дам, которые сопровождали ее высочество на охоту, но дамы вечно куда-то девались: в этих лесах так легко заблудиться. Тримале заметил пятнышко крови на скуле Мадам и чуть было не стер его машинально пальцем. Он лишь чудом опомнился и остановился, когда уже потянулся к лицу принцессы. Пришлось сделать вид, будто он пытался поймать мошку, что было донельзя глупо: весна только вступила в свои права, и мошки еще не начали досаждать людям. Только тут Тримале осознал, как непозволительно они сблизились. Пожалуй, лучше сдать назад. Вдали от двора, в деревне, тем более, в лесу это, может быть, и не так страшно, но когда они вернутся в Париж, короткость между ними станет невозможной. - Знаете ли вы, граф, что это, возможно, наша последняя вылазка? – вдруг спросила Мадам. - Но почему? – удивился он. По его расчетам, курьер в самом лучшем случае только достиг Марселя. Ему предстоит такая же долгая обратная дорога, так что они с Мадам еще успеют как следует сократить поголовье оленей и косуль в Виллер-Котре. - Месье не нравится, что я охочусь с вами. Вы разве забыли сцену вчера за обедом? - Меня там не было, – напомнил Тримале. В полной мере соблюсти приказ Месье не попадаться ему на глаза не удавалось: иногда они все-таки случайно сталкивались. Один из них в таких случаях церемонно кланялся, а второй величаво проходил мимо, даже не взглянув. Но Тримале добросовестно старался избегать этих встреч, насколько это было возможно, и не присутствовал вместе со всем двором в обеденной зале, когда Месье и Мадам вкушали пищу. - Ах, да, как я могла забыть о вашей опале. В общем, вчера он всячески прохаживался на наш с вами счет, во всеуслышание высказывая разные гадкие подозрения. Прямо в моем присутствии подозвал Ламотт и устроил ей допрос: чем мы занимаемся под предлогом охоты? Набросился на моих дам за то, что они надолго оставляют меня одну. Это не Ламотт донесла, она держалась очень стойко, бедная малышка, но мне было так больно смотреть на нее, что я сама призналась: я люблю скакать быстро, мои спутницы, бывает, не успевают за мной и теряют меня из виду. Боюсь, мой друг, что он либо запретит мне ездить с вами, либо навяжет нам в компанию этих мерзких стервятниц – Гранси, Тианж и Артиньи, – которые станут шпионить. - Вот ведь поганец, – пробормотал Тримале. И он, и Мадам произносили свои реплики легко, как будто говорили о каком-то курьезе, досадном, но и только, однако взгляды, которые они бросали друг на друга, были глубокими и пристальными, полными беспокойства. Им предстояло решить, что делать, если Месье запретит им общаться: подчиниться (и сохранить свои отношения в границах допустимого) или проявить неповиновение, хоть открытое, хоть тайное (и вступить тем самым в область запретного). Подали коней. Тримале помог Мадам сесть в седло, и легкое прикосновение ее руки, когда она оперлась о его плечо, обожгло его даже сквозь одежду, а пряный запах ее духов еще долго щекотал его ноздри. Тримале всегда легко терял голову, но в данном случае это было неуместно как никогда. Мадам, любившая окружать себя поклонниками, была долго лишена этого удовольствия и, натурально, запустила когти в первого же кавалера, который неосмотрительно к ней приблизился. Ей это доставляло радость, но Тримале тут ничего не светило. Бесплодные воздыхания и платонические ухаживания не были его коньком. Он был согласен вести осаду сколь угодно долго, но при условии, что у него есть хоть какой-то шанс. Эта же крепость заведомо была неприступной. В королевской семье только мужчины могли пускаться в любые похождения. Женщинам полагалось быть безупречными, чтобы ни у кого из подданных не возникало сомнений в законности детей, которых они производили на свет. Малейшее пятно на репутации матери ребенка, который занимал хоть какое-то место в очереди наследования, было чревато династическим кризисом и раздорами в государстве, поэтому-то адюльтер с любой дамой, на чьем гербе красовался флер-де-лис, трактовался как государственная измена. Еще лет сто назад за подобное приключение можно было расплатиться собственной головой, да и сейчас оно могло принести неисчислимые бедствия идиоту, который на него решился бы. Тримале был идиот, но все же не такой. К тому же, Мадам не могла, в случае чего, положиться на благородство и великодушие своего мужа. Кажется, Месье был бы даже рад, если бы она скомпрометировала себя. В прошлом он неоднократно пускался в присутствии Тримале в рассуждения о том, что Мадам, по всей видимости, бесплодна и никогда не сможет родить ему сына. Как это несправедливо, что он, в свои молодые годы, навеки связан с этой бесполезной клячей. Вот если бы он мог поймать Мадам на измене (она ведь изменяет ему, эта ведьма, или, по крайней мере, все время ищет удобного случая!) – о, тогда у него появилась бы надежда. Он оправил бы ее в монастырь и, возможно, добился бы папского разрешения вступить в новый брак. «Что же, – не выдержал однажды Тримале, – вы готовы перед всем светом выставить себя рогоносцем?» «Да я и так уже рогоносец для всех, – беспечно ответил Месье. – Не надо меня утешать. Я прекрасно знаю, что говорят: я совсем бессилен с женщинами, и несчастная Мадам, чтобы совсем не высохнуть изнутри, просто вынуждена задирать юбку перед теми, кто готов. Мне бы, возможно, было плевать на эти толки, если бы я все эти годы не оплодотворял ее, как мог. Не моя вина, что все прошло втуне. Это не я ненастоящий мужчина, это она ненастоящая женщина». Неизвестно, кто внушил Месье эти мысли, но переубедить его было невозможно. В ту пору, когда между ними сохранялась идиллия, Тримале выслушивал эти рассуждения без большого удовольствия, но не придавая им значения. Да и сейчас прожекты Месье о разводе и новом браке представлялись несбыточными. Король никогда такого не допустит. Впрочем… Кто мог подумать, что король допустит, чтобы его брат избивал жену и держал ее в подвале? А вот, поди ж ты. В молчании они с Мадам скакали бок о бок по свежевспаханным полям. Крестьяне снимали перед ними шапки, но провожали недобрыми взглядами праздных охотников, топчущих их посевы. Затем дорога перешла в аллею парка, в просвете которой уже был виден дворец. Тримале придержал коня. Слишком быстро они возвращались, ему хотелось задержаться немного здесь, на свободе. Но Мадам словно не заметила этого и летела вперед, грациозно покачиваясь в дамском седле. Пришлось догнать ее, и на двор они ворвались вместе. Спешиваясь, Тримале увидел в одном из окон силуэт. Человек сразу же отошел, но бросилась в глаза его одежда – красная, золотая, желтая, зеленая, этакое яркое пятно в темном окне. По этому оперению райской птички можно было догадаться, кто наблюдал за их прибытием. Ночью Тримале долго не мог уснуть, потому что аккурат этажом ниже Месье веселился со своими красавчиками. Пьяные выкрики, визгливый смех, звуки лютни и скрипок, нестройное пение, даже звон бокалов – все это доносилось отменно гулко, как из колодца. Тримале в прошлом сам принимал участие в этих полуночных сборищах и хорошо представлял себе, что там сейчас происходит: карты, фанты, живые картины фривольного содержания. А может, что-то похуже: ему приходилось слышать краем уха, что кто-то из миньонов высмотрел на дворцовой кухне работника – здоровенного и сильного, как Геркулес, детину, но абсолютно слабоумного, и теперь каждый вечер придворные распутники заманивали беднягу к себе. К какому труду они его приспособили, можно было догадаться по одному происшествию: как-то днем этот громила с мозгом морской свинки поймал на кухне старшего лакея герцога Орлеанского, существо чрезвычайно степенное и чопорное, малейшее нарушение этикета и заведенных во дворце порядков воспринимавшее как конец света, и пытался совершить с ним акт содомии, к чему в прошлом не делал никаких поползновений. Лакея чудом отбили от насильника другие слуги. Месье, когда ему донесли об этом происшествии, смеялся до слез. В общем, как видно, принц выполнил и даже перевыполнил свое обещание – устроить пир и оргию, но отчего-то забыл о второй части сего прекрасного плана – выпить чашу с цикутой. В котором часу гулянка внизу улеглась, Тримале не знал, потому что все-таки забылся сном. Его видения, как всегда в последнее время, были правдоподобны, тревожны и наполнены чувственными переживаниями: Мадам, касающаяся рукой его плеча и задевающая его щеку своими пышными волосами, пока он подсаживал ее в седло; Месье во всевозможных видах; шея Мадам в ожерелье из синяков; косуля, распятая между двумя деревьями, и склизкие внутренности, вывалившиеся из ее живота; Месье со спущенными штанами, прижатый к стене кухонным дураком, который мощными движениями бедер вколачивает его в шершавую каменную кладку, по-животному рыча и выкрикивая от восторга что-то бессвязное; кровь на тонких, хрупких руках Мадам… Когда к нему вдруг прижалось горячее тело, и дерзкая рука пробралась под подол его ночной сорочки и жадно сжала член, это тоже сначала показалось продолжением сна. Потом его поцеловали в губы и тут же яростно укусили. Послышался задыхающийся шепот: «Будьте вы прокляты, мерзавец, я не могу без вас». И только тогда Тримале по-настоящему проснулся и грубо отшвырнул ночного гостя. Месье – ибо это был, конечно же, он – грациозно перекатился и разлегся в ногах постели на боку спиной к Тримале, лукаво поглядывая на него через плечо. Он был совершенно нагой, и дрожащий красноватый огонек ночника бросал отблески на его белоснежную кожу. Игра света и теней делала линии его тела еще плавнее и округлее, подчеркивая каждую заманчивую впадинку. От него сильно пахло вином. А у Тримале сорочка задралась до пояса, открыв поистине устрашающий стояк. Вены, оплетавшие ствол, были похожи на туго перекрученные веревки. - Помню, – нарушил молчание Тримале, – как я пришел к вам примерно в таком же состоянии, как вы сейчас, разве что немного спокойнее, и сказал, что не могу без вас. И что вы мне ответили, помните? - Я умоляю вас о прощении. - Вы сказали, что уступите мне не раньше, чем я унижусь перед вами и признаю вашу власть надо мной. - Отомстите мне. Я этого заслуживаю. - Неужели? Месье запрокинул голову, чтобы смотреть прямо ему в глаза. - Сделайте мне больно. Тримале криво улыбнулся. - Это вы сейчас так говорите. А если я попытаюсь – разоретесь и будете звать стражу. - О, нет. - Знаю я вас. Месье плавно перекатился на другой бок, оказавшись лицом к нему. Вызывающе улыбнулся. - Боитесь? Одним движением Тримале стянув через голову сорочку, в спешке оторвав один рукав. Большую частью сорочки скрутил жгутом и привязал руки Месье к резному столбу, поддерживающему полог над кроватью. Месье жалобно вздыхал и строил страдальческие гримаски, но не сопротивлялся, и вообще, было хорошо известно, что ему это нравится. Обрывок рукава Тримале засунул ему в рот на манер кляпа, и это понравилось ему гораздо меньше, но нельзя было допустить, чтобы он начал звать на помощь и все испортил. Тримале был готов встретиться со всеми последствиями, но после. Сначала он осуществит свою давнюю мечту. Под утро Тримале все-таки развязал Месье (больше из желания сменить позу, чем из соображений гуманности) и поэтому проснулся в одиночестве: инкуб сбежал на рассвете, как, собственно, положено инкубу. Вместо себя он положил на подушку измятый кружевной платок в пятнах крови – бог весть, для того ли, чтобы вызвать в Тримале раскаяние, или, наоборот, в качестве признания его заслуг, или просто на память. Таким образом, официальное пробуждение его королевского высочества герцога Орлеанского состоялось в его собственной опочивальне, но, несмотря на это, о ночном происшествии был осведомлен весь двор. Маркиз де Шатильон объявил себя больным. Все остальные пребывали в ажитации и ждали, что теперь будет. Тримале решил вести себя так, будто ничего не случилось. Хотя, наверное, о приказе не попадаться на глаза можно было окончательно забыть, он не пришел к одеванию Месье. Позавтракал в одиночестве, оделся и направился в галерею, где они с Мадам по утрам занимались танцами. Мадам опасалась отстать от столичных мод за время своего заточения в Виллер-Котре и требовала от своих многочисленных корреспондентов, чтобы они присылали ей описания новейших туалетов, причесок, кушаний, ароматов. Сюда же входили, разумеется, танцы. Мадам добывала ноты и описания танцев, которые приобретали популярность при дворе, и разучивала их со своими дамами, а с началом дружбы с Тримале эта обязанность перешла к нему, и с утра они час или два танцевали под аккомпанемент верджинела, на котором играла мадемуазель де Ламотт-Уданкур. Присутствие фрейлины, помимо аккомпанемента, служило необходимости соблюсти приличия, но мадемуазель играла сидя спиной к танцующим и вдобавок глядя исключительно в ноты, так что о ее присутствии можно было забыть. В то утро Тримале пришлось довольно долго ждать в пустой галерее, что было необычно: Мадам никогда не опаздывала (в отличие от своего супруга, который опаздывал везде и всюду и, случалось, заставлял ждать даже царственного брата). Когда же она, наконец, появилась в сопровождении мадемуазель де Ламотт, Тримале сразу догадался по ее напряженному и неприветливому виду, что она вообще не собиралась приходить, но не выдержала борьбы с собой. Конечно, она тоже знала, что произошло этой ночью. Ему стало стыдно, как будто он предал ее, хотя это чувство было ни на чем не основано. Между ними не было отношений, обязывающих их хранить взаимную верность. Они не давали друг другу никаких клятв. Наверное, и Мадам подумала о том же, раз все-таки пришла. Впрочем, лучше бы она не приходила вовсе, потому что танцы были пыткой. Мадемуазель де Ламотт заиграла менуэт. Пока они делали реверансы, все шло нормально, но стоило им повернуться друг к другу лицом, сойтись и соединить руки, как Мадам остановилась и захлопала в ладоши: нет, нет, что-то ей не хочется танцевать этот менуэт, давайте что-нибудь другое. Мадемуазель де Ламотт начала аллеманду, но Мадам и тут раздраженно остановила ее после первых же па. Куранта, другой менуэт, третий менуэт – все было не то. Мадам раздражалась и капризничала. Тримале начал уставать: все-таки после бурной ночи ноги держат неважно. - В чем дело? – спросил он наконец не слишком любезно. - Догадайтесь, – прошипела Мадам, оттолкнула его руку и отошла к окну. Тримале догнал ее. - Ваше высочество, я не наделен даром читать чужие мысли. Если вы гневаетесь на меня за что-то, соблаговолите объяснить, в чем моя вина, дабы впредь я не допускал той же ошибки. На самом деле он, конечно, понимал, из-за чего она бесится, но хотел, чтобы она сама сказала об этом – тогда он сможет объяснить ей, как вздорны и безосновательны ее претензии. Если же он начнет этот объяснение сам, не дожидаясь обвинений с ее стороны, она, конечно же, заявит, что и не думала ревновать, что он только о себе воображает? Он слишком опытен, чтобы позволить заманить себя в эту ловушку. Мадам повернулась к нему. Ее глаза были полны жгучих злых слез. - Как вы могли? – прошептала она. – Низкий вы человек. Все-таки он не дождался ясно сформулированного обвинения и запальчиво ответил: - Вы всегда знали, какие отношения существуют между мной и им. Вы знали, кто я. На что же вам угодно сердиться? - Но вы дали мне понять, что это в прошлом. - Ваше высочество ошибается. Я ничего не давал понять. Не припомню, чтобы мы вообще обсуждали эту тему. Мадам молчала. Грызла губы. На ее виске под нежнейшей полупрозрачной кожей дрожала извилистая жилка. - В остальном я покорный слуга вашего высочества, – прибавил Тримале. – Угодно ли вам еще танцевать? Или мне следует удалиться? - Нет, нет, давайте танцевать, – Мадам вцепилась в его руку, но тут же ее пальчики ослабили судорожную хватку. Она вполне овладела собой и, когда мадемуазель де Ламотт снова заиграла первый менуэт, танцевала безупречно, с прохладной отстраненной грацией. Это было хорошо. Лучше сразу вытравить все иллюзии и в ней, и в себе самом, чтобы не подвергать друг друга опасности. Убитая в зародыше любовь, возможно, позволит сохранить дружбу (тогда как любовь зрелая может перейти только в ненависть). Но не успел Тримале порадоваться тому, что Мадам решила быть благоразумной, как она вдруг каверзно спросила, опускаясь в плие: - Почему же вы сейчас со мной, а не с ним, если вы, оказывается, сохранили свои изумительные отношения? - Потому что общество вашего высочества приносит мне ни с чем не сравнимую радость, – процедил сквозь зубы Тримале, в свою очередь выполняя плие. – Когда мы беседуем на более уместные темы, разумеется. - А его общество не приносит вам радости? - К чему этот разговор, ваше высочество? - Как же? Мы ведь друзья, а друзьям полагается открывать сердце. Я хочу понять, что вы чувствуете к нему. Вы в него – прости, господи! – влюблены? Танец развел их в разные стороны, избавив Тримале от необходимости отвечать, но, едва они сплели руки в pas grave*, как Мадам настойчиво спросила: - Так что же? Вы его любите? Думаю, нет, иначе вы так бы и сказали. Вы молчите, потому что не хотите признаваться в низменных чувствах, столь свойственных вам, мужчинам. Он доставляет вам удовольствие? Он… хороший любовник? - Ваше высочество, мы обсуждаем вашего мужа, – вконец рассердился Тримале. – Его достоинства должны быть вам известны, ведь не от святого же духа вы родили свою дочь. - Увы, я не могу говорить о его достоинствах, со мной они никогда не проявлялись. На первых порах он старался, но без особого успеха, а потом у него была только одна задача – унизить меня и причинить мне боль. Ну и зачать сына, само собой. Я никогда не знала… – Мадам не договорила, закрыла лицо руками и разрыдалась. Забывшись, Тримале взял ее руки в свои и осторожно отнял от лица, и тогда она кинулась ему на шею, прижавшись к нему всем телом. Тримале окаменел. Нервно оглянулся на прямую спину мадемуазель де Ламотт, которая продолжала играть, начав тот же менуэт сначала, и увлек Мадам в оконную нишу. - У меня никогда не было такого, – шептала она, покрывая поцелуями его лицо, размазывая слезы по его щекам. – Я не знаю, как это. Боже мой, неужели это существо так и останется единственным мужчиной, которого я знала за всю жизнь?.. Она целовала его щеки и подбородок и вдруг попала прямо в губы. Тримале ответил ей прежде, чем успел осознать, что происходит. Ее губы были слишком напряжены, а язык немного неуклюж. Она и вправду была совершенно невинной, но очень, очень хотела обрести опыт. Мурашки поползли по спине при мысли о том, чему можно научить ее, как распорядиться таким благодатным материалом. Следом за этой волнующей мыслью пришел ужас, и Тримале вырвался из ее объятий. - Что мы наделали, – выдохнул он. - О боже, – она снова закрыла лицо руками. - Это невозможно. - Я знаю. Я знаю. - Что нам теперь делать? - Вы должны уехать, – сквозь ее пальцы просачивались слезы. Она согнулась от подступающих рыданий. – Пожалуйста, уезжайте. * Pas grave – шаг в менуэте, сопровождающийся соединением рук танцующих. Если pas grave выполнялся вправо, соединялись левые руки, и наоборот.