Миротворец

Тримале имел все основания гордиться собой: он все-таки смог уехать, вернее, сбежать, никому ничего не объясняя, даже не простившись с Месье. Ему казалось, что вся история на этом закончилась, и от этой мысли он ощущал одновременно торжество и жуткую тоску. Его как будто лишили чего-то, принадлежащего ему по праву. Он был мужчиной, а Мадам – женщиной, он был силен и смел, она – нежна и изящна, он был ее защитником и спасителем, она – жертвой в руках злодея. В кои-то веки им овладели чувства возвышенные и прекрасные, которыми он мог не только упиваться и наслаждаться (наслаждения в этой горькой обреченной любви как раз было немного), но и гордиться. Не то чтобы Тримале стыдился своих прежних эскапад, но относился к ним с веселым цинизмом, а теперь эта примесь цинизма совершенно растворилась в чувствах более сильных и благородных. Он как будто очистился и повзрослел, но ему нечего было делать с новообретенной чистотой, зрелостью и мудростью. Женщина, которая так изменила его, не могла принадлежать ему, а все остальное его окружение – даже самые близкие и понимающие люди, даже отец – не замечали нового Тримале, да и не нуждались в нем, их вполне устраивал старый. Его дни протекали уныло и однообразно либо дома в четырех стенах, либо в одиноких прогулках в Венсенском лесу, в Булонском лесу, в Медоне. Общества Тримале избегал – во многом из-за того, что большинство своих приятелей он делил с Месье, и вся эта разгульная шайка была ему неприятна и подозрительна. Он не мог не думать о том, сколько душевной низости скрывает каждый из этих молодчиков, сколько омерзительных поступков они совершили в своей жизни или еще совершат, а он после своего нравственного перерождения не сможет закрывать на них глаза. Герцог и герцогиня Орлеанские между тем возвратились в Париж, о чем немедленно сообщила «Газетт де Франс». В следующем же выпуске можно было прочитать о том, что Месье и Мадам встретились с королем, причем Месье упал на колени и умолял о прощении за огорчения, которые причинил (о сути этих огорчений «Газетт де Франс» умалчивала), но король поднял его, заключил в объятия и уверил в своей неизменной братской любви. И, судя по всему, не солгал: в дальнейшем та же «Газетт де Франс» регулярно рапортовала о том, что «Его Величество Король изволил присутствовать на дебатах между Магистром Философии из Лейпцига г-ном Лейбницем и г-дами Академиками, находясь в обществе Своего Единственного Брата» (любопытно было бы знать, много ли мудрости вынес с этих дебатов Единственный Брат или просто уснул?) или что «Его Королевскому Величеству третьего дня было угодно посетить фарфоровую мануфактуру в Сен-Клу в сопровождении Своего Единственного Брата». Стало быть, они жили душа в душу. С приездом Месье из Виллер-Котре Тримале стал выходить из дома еще реже, боясь где-нибудь случайно столкнуться с герцогской четой или с кем-то из них. Иногда его охватывало острое беспокойство за Мадам и желание проведать ее, просто чтобы узнать, все ли в порядке, не бьет ли ее супруг, не запирает ли в подвале и не изобрел ли новых мучительств. Но он сам понимал, что за этим фальшивым беспокойством скрывается более эгоистичное и безрассудное стремление – просто увидеть Мадам, что привело бы только к обоюдному смятению и душевным мукам, а может, они не удержались бы и сделали бы новую глупость. Им лучше никогда не встречаться. В его защите Мадам больше не нуждается: в столице, на виду у всего света Месье никогда не позволит себе того, что творил в Виллер-Котре. Шевалье де Лоррен, по слухам, которые доходили даже до чуравшегося общества Тримале, отчалил в Италию и поселился в Риме со своим братом графом де Марсаном, разделившим его изгнание якобы добровольно, но, скорее всего, под нажимом Месье. Братья с княжеской пышностью жили в палаццо Колонна. И английский король, и Мадам выражали возмущение в связи с тем, что наказание шевалье в конечном итоге оказалось столь необременительным, но Людовик, кажется, не ощущал ничего, кроме облегчения. Мадам он сказал в ответ на ее протесты: «Я не хочу больше слышать имени этого человека и надеюсь навсегда забыть о его существовании. Господь свидетель, сударыня, я заслужил покой». Тем временем стала вакантной должность командира полка Нанси. Рассудив, что гарнизонная жизнь вдали от столицы будет лучшим лекарством от хандры и превосходно прочистит мозги, Тримале сказал отцу, что хочет принять командование. Маршал не стал возражать, и его сын велел складывать сундуки, готовясь на днях выехать в Нанси. Но время шло, а отец не вызывал его к себе, чтобы вручить патент полковника. Не забыл ли он? Тримале напомнил ему как-то за обедом и узнал, что в этом деле столкнулись интересы многих важных персон. За патентом охотятся старший брат маркиза де Шатильона, молодой де Нуармутье и герцог де Вивонн. Шатильон ныне восходящая звезда, и все его семейство пошло вверх вслед за ним. Нуармутье – понятно, вся его родня – такие проныры. Де Вивонн – друг короля. - И, наконец, вы, мой сын, – закончил маршал де Грамон. – Отличный солдат и герой двух компаний, но… - …Но что? – возмутился Тримале. – Как можно всерьез выбирать между мной и ими?! Ведь ни один из них, получив назначение, никогда не появится в Нанси и даже на карте не сможет показать расположения своего полка. А я готов поехать туда и честно служить! - Можете не рассказывать об этом мне. Думаю, и его величество в глубине души понимает, что никто лучше вас не справится с командованием. Но время сейчас мирное, Арман. В ваших услугах нет неотложной нужды. Если вдруг начнется война, вас сразу призовут, используют и снова забудут до тех пор, когда вы опять понадобитесь. Свет несправедлив. В нем мало иметь достоинства и заслуги, надо еще и напоминать о них с достаточной частотой. – Маршал приподнял пустой бокал, и один из лакеев, стоявших вдоль стен, тотчас приблизился неслышным шагом и налил вина. – А вы пренебрегаете светом, Арман. В последнее время – особенно. Тримале усмехнулся. - Я привык рассчитывать на доброту и снисходительность своего родителя, который всегда меня спасает. - Меня уже не хватает на то, чтобы заглаживать ваши промахи. Когда я начал хлопотать, чтобы вы получили свой полк, меня всюду спрашивали: «Почему же граф де Гиш не может прийти сам?» И что прикажете отвечать? Что граф де Гиш считает это ниже своего достоинства? Уже жалея о том, что затеял этот разговор, Тримале молча опустил глаза в тарелку и принялся кромсать вилкой утиную грудку. Почему он должен кого-то просить и перед кем-то заискивать, он, перед кем всегда были открыты любые двери? Маршал де Грамон обладал талантом слышать непроизнесенные вслух вопросы. По крайней мере, когда ими задавался его сын. - Когда я только представил вас ко двору, – сказал он, – вы пользовались расположением короля и его брата. Со временем на вашей стороне остался только последний. Теперь, насколько мне известно, не осталось никого. - Понятно, – проговорил Тримале и снова замолчал. Ну что ж, пусть полк Нанси достанется кому-то другому. Он добивался именно этого назначения, потому что торчать в Париже стало невмоготу, но, если подумать, зачем непременно нужно назначение, если хочешь просто уехать? Что мешает ему отправиться в деревню? Ничего… Кроме того, что он спятит там от одиночества и безделья. Сельская жизнь хороша, только если рядом есть кто-то вроде Месье, с кем не скучно. - Арман, – настойчиво сказал отец, – для вас еще не все потеряно. Я хочу, чтобы вы поехали со мной в Версаль на будущей неделе. Там принимают папского легата, будет великолепный праздник, на котором вы, конечно, сможете занять подобающее место, если поведете себя умно. - Король не желает меня видеть, – напомнил Тримале. - А вы решили: «Не очень-то и хотелось», – как будто поссорились из-за проигрыша в карты со своим товарищем по фламандской компании. Не особенно разумно. Пока вас пускают, вы должны приходить и мозолить ему глаза. Едва ли он когда-нибудь почувствует расположение к вам снова, но хоть не будет думать, что вы в состоянии обойтись без него. Даже если вы действительно можете обойтись без него – хоть это и не так, – ради бога, не показывайте ему этого. Они, конечно же, будут там, на этом великолепном празднике в честь папского легата. Она будет там. А это значит, что Тримале нельзя там появляться. Но разве можно огорчить отца?