Миротворец

Людовик молился со своим духовником, и в опочивальне царила благоговейная тишина. Наверное, предполагалось, что остальные присутствующие в этот момент тоже должны возносить молитвы, но, конечно, всем было не до того, и примерно полсотни первых дворян королевства просто молча ждали, не сводя глаз с коленопреклоненной фигуры, все еще облаченной в халат и ночную рубашку. Закончив общение с Господом, король счел возможным уделить немного внимания и подданным. Он сел в кресло, и, пока его умывали и брили, беседовал с посетителями. Он был любезен и даже, можно сказать, сердечен, потому что видел вокруг себя исключительно приятные лица: привилегией присутствовать при утреннем туалете его величества наделялись только избранные. Разве что Тримале был встречен с прохладцей. - Говорят, сударь, вы желаете служить нам в Нанси? – сказал ему Людовик. - Если вашему величеству будет угодно, – ответил Тримале. - Посмотрим, – обронил король свое любимое словечко, которым отвечал на все обращенные к нему просьбы. Но отец Тримале ловким маневром не позволил ему поставить точку и свернуть с темы: - Я был премного удивлен, когда мой сын запросился в гарнизон, сир. Нам ведь подавай подвиги, приключения, опасности. К прозе армейской жизни мы до сей поры были не приспособлены. Я спрашиваю себя: не значит ли это, что Арман – страшно сказать – взялся за ум? Тревожащие признаки я наблюдаю во всем. Вот уже месяц – ни одной дикой выходки, ни одной скандальной эскапады. Ни разу даже не напился. Он стал так смирен и тих, что мне, право, не по себе, и я… - Его королевское высочество герцог Орлеанский! Надо же было этому явлению случиться аккурат в тот момент, когда маршал де Грамон расписывал высоконравственное поведение своего сына! Кавалеры заухмылялись. Король помрачнел от нахлынувших воспоминаний, но тут же согнал с чела тучу, ибо перед ним предстал его брат. Тримале давно занимал вопрос: как эти двое держат себя друг с другом наедине? Для публики у них всегда был готов спектакль, в котором король был даже не старшим братом, а почти отцом, и держался так покровительственно и снисходительно, будто разница в возрасте между ними составляла не два года, а все двадцать. Месье же изображал балованное и никчемное дитятко, которое самостоятельно шагу ступить не может и нуждается в непрестанной заботе. Он был легкомыслен и беспомощен, надувал губки, клянчил подарочки, но, если что-то было не по нему, моментально выходил из роли, примером чему служил недавний кризис. Самым поразительным было то, что, разрешив свои противоречия, они возвращались к прежней манере, точно ничего не случилось. Тримале дорого отдал бы за то, чтобы узнать наверняка, прекращают ли они свое притворство, когда остаются один на один. Людовик ни словом не упрекнул брата за то, что тот, как всегда, опоздал к церемонии пробуждения. - Хорошо ли вы спали, Филипп? – спросил он, расцеловав его в обе щеки. Слегка отстранился, оглядел с головы до ног и тут же уточнил: – И спали ли вообще? Трудно было представить, чтобы король задал этот вопрос кому-то другому, хотя бы и своему маленькому сыну. Но Месье есть Месье, он даже лечь спать и выспаться не может без участия царственного брата и его неусыпного контроля. - Игра была захватывающей, сир, – признался принц, который и впрямь выглядел усталым и помятым после бессонной ночи. – Когда маркиз де Кессак ободрал меня как липку, уже светало, и я подумал, что вы скоро проснетесь, так к чему мне ложиться? Но вообще должен сказать вам, раз уж вы спросили, что в Версале я сплю просто ужасно. - О, – сказал король. – Что я должен сделать, чтобы вы могли отдохнуть? - Право, не знаю. Может быть, не приезжать сюда вовсе, пока не закончилось строительство. Этот запах сырой известки просто невыносим. Неужели вас он совсем не тревожит? У меня постоянно заложен нос и першит в горле! Опасность Месье состоит в том, что в его отсутствие вы можете думать о нем все, что угодно, и бороться со своими чувствами к нему вполне успешно, но стоит ему появиться перед вами во плоти, как вы начинаете уговаривать себя, что он вовсе не исчадье ада, с ним вполне можно ладить, если держать себя в руках и не давать ему слишком много власти над собой, – словом, выискивать оправдания, которые позволят вам засадить ему при первой же возможности, не мучаясь от угрызений совести. Утомленный и слабый, Месье был похож на один из ночных цветов, которые в темноте цветут пышно и благоухают одуряюще, но с рассветом сворачивают вялые и как будто выцветшие лепестки: банты, обильно украшавшие его костюм, помялись, зубцы кружев поникли, локоны парика раскрутились, краска на ресницах и вокруг глаз расплылась и запятнала набеленные щеки, и даже в аромат духов, все еще одуряюще сильный, подмешался какой-то запашок, отдающий гнильцой или тлением. Какая все-таки удача, что их первая встреча произошла именно в таких обстоятельствах. В святая святых, во время туалета короля никому не придет в голову заниматься выяснением личных отношений. Все делают вид, будто собрались здесь исключительно ради его величества и подчеркнуто не обращают никакого внимания друг на друга. Месье, конечно же, заметил Тримале, и его глазищи азартно вспыхнули: «Ага!», но он продолжал болтать с братом. Впрочем, никогда не следует слишком полагаться на готовность Месье вести себя пристойно, и маршал де Грамон мудро решил предупредить возможные конфузы, удалив сына из королевской опочивальни. - Арман, – сказал он вроде бы тихо, но так, чтобы слышали все и чтобы не создалось впечатления, будто Тримале удалился просто так, не имея на то веской причины, – позвольте попросить вас об услуге: принесите мои пластыри. - Вас мучает подагра, господин маршал? – посочувствовал король. - В мои годы она вовсе не мучает, сир, – философски ответил родитель Тримале. – Я ее ждал. Без нее мне как будто чего-то не хватало. - И все-таки вам, наверное, нелегко оставаться на ногах. Подайте табурет маршалу де Грамону. Тримале, который уже уходил, споткнулся от изумления. При всей кажущейся будничности этой сцены произошло историческое событие: его отец получил право сидеть в присутствии короля. Неужели ему самому после такого не дадут полк? После королевского леве Месье не предпринял ни одной попытки разыскать Тримале, и это оказалось неожиданно обидно. Скорее всего, он просто-напросто лег спать, но Тримале одолевали подозрения, что в их последнюю ночь принц получил от него все, что хотел, и потерял интерес. Он разозлился на Месье за это, потом на себя – за свою злость и неспособность выбросить его из головы, и не находил себе места до тех пор, пока не увидел Мадам, после чего Месье сразу оказался забыт. Это произошло в версальской часовне, где Тримале ожидал начала мессы вместе с еще несколькими сотнями счастливейших и блистательнейших особ, так набившихся в длинное, узкое пространство часовни, что нечем было дышать. От скуки он поглазел на всех заслуживающих внимания персон – на легата, ради которого они все здесь сегодня собрались (мерзкого старого распутника, заплывшего нездоровым желтым жиром), покинутую фаворитку мадемуазель де Лавальер, прячущуюся под густой вуалью, и сменившую ее маркизу де Монтеспан, восседавшую на почетном месте на хорах. И вот наконец появилась королевская чета, и за длинным шлейфом королевы, который несли шестеро пажей, вошла она, грациозно положив руку на расшитый золотом и каменьями обшлаг своего супруга. Он помог ей сесть и сам взял у пажа и положил у ее ног подушечку для коленопреклонений, а она улыбнулась ему (она – ему!) и что-то сказала – надо думать, поблагодарила. И опять все происходило совершенно непринужденно, как ни в чем не бывало, как будто в Виллер-Котре были совсем другие люди, не они. И вдруг Мадам увидела его, Тримале, и ее пленительная светская улыбка сразу погасла. Она смертельно побледнела от волнения и, повинуясь первому побуждению всякой женщины, раскрыла веер, дабы спрятаться за ним, но вовремя вспомнила, что в часовне это неприлично, закрыла его, положила на колени и просто отвернулась. Тримале отвернулся тоже, чтобы не смущать ни ее, ни себя, и благочестиво уставился на алтарь, тем более, что певчие уже грянули инроит, и к блистательной пастве вышел епископ Боссюэ. Конечно, держались они недолго: уже на Kyrie Тримале украдкой оглянулся на хоры, где сидела королевская семья, – и встретился взглядом с Мадам. Они одновременно, как по команде, отвернулись, и это повторялось до тех пор, пока они не смирились со своей слабостью и не начали переглядываться, не таясь. Тримале тешил себя надеждой, что этого никто не замечает. Королева молилась. Король тоже не поднимал глаз от бусин розария. Месье… Этот мыслями пребывал явно не с Господом, но и не на грешной земле: его томный, отсутствующий взгляд то скользил по потолочной росписи, то следил за поднимающимися вверх струйками ладанного дыма. Он рассеянно играл своими четками, различными способами наматывая их на подвижные, порочные, женственные пальчики. Там же, на хорах, сидели и дети: малютка дофин, напряженный и вечно испуганный, и его кузина, Мадемуазель Мария-Луиза. Мадемуазель зверски щипала дофина, пользуясь тем, что никто не видит. Дофин стоически терпел, не смея даже пошевелиться. Обед – конечно же, сказочный. Редкие птицы, поданные прямо в оперении, сидят на ветвях деревьев из зелени и овощей, пресноводная рыба плавает в озерах из прозрачного бульона, для морской рыбы были устроены ледяные заливы между настоящих скал, а скалы эти поросли настоящими водорослями, и под ними таились устрицы, омары и крабы. Устрицы на самом деле заботливо открыты. Возьмешь омара, на вид совершенно целого, – и панцирь распадается, обнажая нежную розоватую мякоть. Из редких заморских фруктов были выстроены целые башни в человеческий рост высотой. Из теста какой-то неведомый искусник изваял скульптуры, способные посрамить самого Бернини. - Кого это вы все время ищете глазами? – допытывались у Тримале дамы, уязвленные тем, что он ни на кого не обращает внимания. Тримале понял, что выдает себя, и надо быть осторожнее. Впрочем, не один он не сводил глаз со стола, за которым обедает королевское семейство. За этим столом царил Месье, у которого рот, как всегда, не закрывался ни на минуту, и даже король не смог бы вставить ни словечка в его бесконечный монолог. Но его величество и не пытался. Он всегда говорил, что, когда обедаешь с Филиппом, можно, по крайней мере, поесть спокойно, не утруждая себя поддержанием беседы. Мадам казалась измученной и утомленной, не улыбалась, не кокетничала, не стреляла глазами. Король уже давно заметил ее состояние и спросил, что с ней. Мадам пожаловалась на головную боль. Король, кажется, остался недоволен: сам обладая железным здоровьем и соответствующей выносливостью, он не хотел признавать за другими, даже за прекрасным полом, права на телесную слабость; особенно ему не нравилось, когда нечастным видом портили его празднества. После десерта к ним привели детей. Мадемуазель, для которой это был первый придворный выход, держалась превосходно и покорила короля своим своеобразным недетским обаянием, бьющей через край живостью и пикантным лукавством. Она делал вид, будто робеет перед ним, и, хоть притворство сразу выдавали смеющиеся глазенки, оно, это притворство, вовсе не производило неприятного впечатления, скорее, казалось забавным. - Не правда ли, сир, – сказал Месье, – ваша племянница – само совершенство? - Очаровательное создание, – согласился Людовик несколько сдержанно, но эта сдержанность не обескуражила Месье, который вкрадчиво предложил: - Почему же, позвольте спросить, вы медлите с обручением наших детей? Отчего бы не сделать это сегодня, прямо на вашем великолепном празднике? - Филипп… Прошу вас… - Но почему? Разве есть на свете принцесса, более достойная дофина, чем моя дочь? Ну, назовите же ее! Ах, вы молчите? Я так и думал. Так давайте признаем это во всеуслышание. - Вы так горячитесь, будто у вас на руках перезрелая дева, которую надо сбагрить замуж, пока она не поросла мхом. Не будем спешить. - Но чем раньше мы объясним им, что они – жених и невеста, тем больше времени у них будет на то, чтобы присмотреться и привыкнуть друг к другу. Следовательно, тем счастливее они будут в браке. - Брат, давайте закончим этот разговор. Он преждевременен. Я не забыл о вашем горячем желании. Еще бы, ведь вы явились ко мне с брачными предложениями, едва ваша дочь издала первый крик. Не волнуйтесь. Мадемуазель в любом случае получит партию, достойную ее, обещаю вам это. Месье поколебался, слабо вздохнул и наконец выложил сокровенное: - Вы думаете, сир, меня терзает тщеславное желание видеть на ее голове корону? О, нет! Я хочу лишь одного – чтобы она осталась во Франции. Она не должна меня покинуть, мое сердце разорвется, если она по вашей воле отправится куда-нибудь за море. Ведь у меня, скорее всего, никогда не будет других детей… – добавил он, бросив ядовитый взгляд на супругу, которая никак не откликнулась, будто сказанное никоим образом не относилась к ней. Наконец-то разговор коснулся предмета, о котором и королева могла сказать пару слов. И ее величество не преминула заметить со своим тяжелым испанским акцентом, что на все воля Божья. Месье не смутился неудачей и немедленно взял в оборот малолетнего дофина, у которого стал допытываться, где он собирается провести лето. Неужели в Версале, на этой огромной стройке? Не желает ли монсеньор племянник погостить в Сен-Клу, где так славно купаться в реке?.. И Месье принялся в соблазнительнейших тонах расписывать купальни Сен-Клу, но король вмешался с растущим раздражением: - Нет, Филипп. К вам в Сен-Клу – только через мой труп. Даже не спрашивайте, почему. Ответ должен быть вам известен. Вскоре дофина увели спать. Мадемуазель тоже заметно устала, но упорно не поддавалась на уговоры своей гувернантки госпожи де Тианж последовать его примеру. Пришлось вмешаться Месье. - Лучше отдохнуть сейчас, дорогая, иначе вы все равно уснете, но только позже, и пропустите фейерверки. Вы ведь хотите увидеть фейерверки? Ну вот. Для этого непременно нужно набраться сил. Мадемуазель вроде бы согласилась с этими резонами, но идти с госпожой де Тианж не хотела. Вместо этого она вцепилась в руку отца и молча потянула за собой. Он нежно обнял ее и усадил на подлокотник своего кресла. - Мой ангел, простите, но я не могу пойти с вами. Мадемуазель надулась. - Но я обещаю, что зайду к вам позже и разбужу вас перед фейерверками. О, что это будут за фейерверки!.. Ручаюсь, вы никогда не видели ничего подобного. Возможно, вы даже испугаетесь. Но ничего, есть один секрет: если будет очень страшно, возьмите за руку дофина. - Не хочу, – отчетливо оповестила весь мир Мадемуазель. Месье поцеловал ее в макушку, раздвинув локоны взрослой прически, и что-то сказал ей на ухо. Должно быть, напомнил, что она должна показывать идеальное воспитание, иначе ей никогда не выйти замуж за дофина, потому что после этих слов Мадемуазель, хоть и продолжала дуться, слезла с подлокотника кресла, сделала реверанс и сама подала ручонку госпоже де Тианж. Эти семейные сцены происходили как будто на театральных подмостках или, вернее сказать, в зазеркалье. Тримале поймал себя на том, что ему хочется взять Мадам за руку и вытащить оттуда в реальный мир. Бал открывают король с королевой, а следом за ними - он и она. Ужасно это признавать, но со стороны они действительно выглядят изумительно красивой и гармоничной парой, и сравнение с Амуром и Психеей кажется не придворной лестью, а емким описанием реальности. Ими невозможно не любоваться, особенно по контрасту с королевской четой. Королева неповоротлива и грузна, о ней и говорить нечего. Король - прекрасный танцор, но он давно уже не танцует для собственного удовольствия, только для Вечности, и бремя величия тянет его к земле. Месье и Мадам искренне наслаждаются. Их пышные одежды не сковывают движений, тяжёлые туфли на высоких каблуках не мешают выворотности лёгких подвижных ножек, которые безусильно и пластично принимают все предписанные танцем позиции, приподнимаются на полупальцы, легко и бесшумно опускаются. Их белые руки невесомо порхают в воздухе. Они похожи не на мужа и жену, а на незнакомцев, впервые встретившихся на этом балу и немного флиртующих: шаловливо улыбаются друг другу, когда сходятся, оглядываются через плечо, когда танец разводит их, как будто не могут заставить себя разлучиться даже на несколько тактов менуэта. Чудовищно, что они способны так танцевать после всего, что было, но Тримале понимал причину: на самом деле, и он, и она просто любуются собой и понимают, что подходящий партнёр наиболее выгодно оттеняет их прелесть. Ради танцев они готовы заключить соглашение. Но смотреть на это все равно было невыносимо, и Тримале ушёл обратно в парк, где в большом боскете все ещё стояли заваленные яствами столы, подсвеченные сотнями ярких белых свечей, но никто больше ими не соблазнялся: толпа отхлынула в бальную залу. Откуда-то из темноты доносились команды пиротехников, готовящих знаменитые фейерверки. Тримале что-то съел, не чувствуя вкуса. Потом ему пришлось вернуться во дворец: его отыскала и увела сестра, которой хотелось, чтобы он с ней потанцевал. Как и Месье с Мадам, госпожа де Монако понимала, что выгодное впечатление во многом зависит от партнёра, и брат казался ей подходящим дополнением. Они с Тримале составили третью пару в куранте. В первой должен был идти король, однако не случилось: он собирался танцевать с Мадам, но она отказалась. Тримале своими глазами увидел, как она покачала головой, томно коснувшись пальчиками лба. Король отступил, поцеловав ей руку и не показывая неудовольствия, но госпожа де Монако шёпотом оповестила брата, что Мадам совершила большой промах. Нет у неё никакой мигрени, она просто пытается холодностью наказать царственного родственника за то, что он не принёс ей голову шевалье де Лоррена. Если бы принёс, она, уж конечно, танцевала бы для него как Саломея для Ирода. - Глупо, - резюмировала госпожа де Монако. Раскрыть мысль она не успела: у неё было только краткий миг во время смены фигур, чтобы подать реплику. Но Тримале понял её. Глупо было не жаждать крови шевалье, а наказывать короля, да ещё таким сомнительным способом. Но если Мадам и наказывала кого-то, то не только короля, а всех кавалеров сразу: она, в былые времена не пропускавшая не одного танца, теперь качала головой в ответ на все приглашения. Она даже не пыталась любезно улыбаться, чтобы смягчить отказ, как того требовали правила вежества. Просто несколько слабых поворотов головки из стороны в сторону - и все. Тримале не уходил из залы, наблюдая за ней. Может, она правда нездорова? Или... ждёт его? Он пытался поймать её взгляд, но она упорно отворачивалась. Веер застыл в её руке, ничего не объясняя, не посылая никаких сигналов. Догадайтесь сами. Будь что будет, сказал он себе, и большими шагами, не особенно уместными в бальной зале, приблизился к ней. Слишком поспешил и едва не столкнулся с ней. Смущенно отступил на шаг, но расстояние между ними все равно оставалось недопустимо коротким, таким коротким, что, когда он поклонился, перья его шляпы мягко погладили носок её туфельки, выглядывавший из-под юбки.