Миротворец

Мадам предпочитала украшать себя живыми цветами вместо драгоценностей. Правда, это были не обычные, а редкие заморские цветы, выращенные в оранжереях. Большие, странные, сильно пахнувшие, они каскадом покрывали ее высокую куафюру, были приколоты тут и там непринужденно и почти небрежно. Любила она также легкие кудрявые перья, которые покачивались над ее макушкой, придавая ей задорный вид. Она избегала душного бархата и прочной, как панцирь, парчи и носила только легкие воздушные ткани, что многим казалось неприличным, поскольку тонкие струящиеся одежды слишком откровенно обрисовывали фигуру Мадам, когда она двигалась. Вот как сейчас, во время танца. - Как я страшилась этой встречи, – сразу без предисловий призналась Мадам, едва они начали танцевать. – Я едва смела выйти из дома, боясь увидеть вас и лишиться самообладания. Но вас нигде не было. Мне сделалось тревожно: вдруг вы больны или уехали куда-то очень далеко и очень надолго? Я не могла разузнать наверняка: мне было страшно даже просто произнести ваше имя в разговоре и выдать себя. - Я был здоров и никуда не уезжал, – ответил Тримале. – Но я боялся показываться вам на глаза из тех же соображений. - Выходит, – она улыбнулась, – наши страхи были безосновательны. Мы видим друг друга, но никто из нас не лишился чувств, не разрыдался, не выбежал в панике вон. Мы спокойно танцуем, и, кажется, ни одна душа ни о чем не подозревает. Тримале нервно оглянулся. Ему показалось, что ближайшая к ним пара, принц Конти и графиня д’Эйен, внимательно прислушиваются к их разговору. Неизвестно, много ли они расслышали сквозь музыку, но эти люди способны раздуть историю из одного-единственного, по случайности долетевшего до них слова. - Как хорошо было в Виллер-Котре, – вырвалось у него. - О да, – подхватила она. – Сама не могу в это поверить, но я мечтаю вернуться туда. Там не было этой толпы соглядатаев. Люди никогда не понимают своего счастья и не умеют им пользоваться, верно? У нас была почти полная свобода, но мы не смогли распорядиться ею, только ходили вокруг да около… – Мадам вдруг прикусила язык и жарко вспыхнула от корней волос до самых ключиц. В ее глазах загорелся гнев – на саму себя, надо полагать, на свою невоздержанность в речах. Даме не следует говорить такого вслух, тем более – говорить первой, до того, как язык развязался у мужчины. У Тримале уже был готов пылкий ответ, после которого она перестала бы винить себя за нескромность, но одна цепочка танцующих распалась на две, и они оказались слишком далеко друг от друга, чтобы переговариваться на такую опасную тему. На нежной коже Мадам все еще полыхал румянец, а ум ее пребывал в смятении, и она избегала взгляда своего визави. С опущенными глазами и печальным сосредоточенным лицом она была похожа на святую с картины. Тримале впервые заметил, как очаровательно женское смущение. Ни один мужчина никогда не сможет так смутиться. Мужчины способны мямлить и запинаться, у них краснеют уши и бегают глаза, но этой глубокой, идущей от сердца стыдливости, этой опасливой манеры обращаться с существом совершенно иной природы, от которого не знаешь, чего ждать, – этого им не дано. Месье, когда ему хотелось поиграть, мастерски изображал эту стыдливость, но путем простого копирования внешних проявлений. На самом деле он, конечно, не знал, что это такое, и Тримале не воспринимал его игру всерьез, только как пикантную приправу к любовным забавам. Теперь же у него дыхание перехватывало от нежности. Они снова сблизились и раскланялись, переплели руки. - Я, должно быть, кажусь вам сущей простушкой, – сказала Мадам, прежде чем успел заговорить он. – Я понятия не имею, как вести себя с мужчинами. - Я тоже понятия не имею, как вести себя с женщинами, – признался в ответ Тримале. - Вы?! Да вы смеетесь надо мной. - Можете мне не верить, но я никогда не был по-настоящему влюблен ни в одну женщину. То, что было в прошлом, происходило легко и бездумно. Я толком ничего и не помню. Мадам недоверчиво покачала головой, но сказала: - В таком случае, мы можем учиться друг на друге. - Но как? – спросил он с отчаянием. – Скоро этот менуэт закончится. Могу я пригласить вас на следующий? - Два танца за один вечер?.. - Неблагоразумно, я знаю. - Не знаю, как вы, а я устала быть благоразумной. Но эти танцы на виду у всех – сплошная мука. Я хочу быть с вами наедине. - Не можем же мы исчезнуть отсюда. Вернее, я могу в любой момент, но вы – нет. Нас не просто заподозрят. Нам не позволят, и все. Звучали последние такты менуэта, танцоры делали последние поклоны, и Мадам быстро, на одном дыхании сказала: - Когда начнется фейерверк, не выпускайте меня из виду. Я попробую незаметно улизнуть в парк, а вы идите за мной. Тримале до последнего не мог поверить, что эта авантюра увенчается успехом. Все же он, как и было условлено, занял позицию возле лестницы, ведущей в оранжерею, с площадки которой королевская семья любовалась фейерверком. Сначала Мадам, как положено, стояла подле своего супруга, но с первым громовым залпом, после которого в ночном небе распустились огненные цветы, и все гости с восхищенными ахами-охами запрокинули головы, сделала шаг назад и оказалась у него за спиной. Маневр увенчался успехом: ни Месье, ни король ничего не заметили. Подождав немного, Мадам сделала еще шаг назад и еще – и наконец отступила за померанцевые деревца, высаженные в кадках по периметру площадки. Убедившись, что ее никто не хватился, она спокойно и непринужденно сошла по лестнице в парк. Придворные машинально расступались, пропуская ее, но, кажется, никто не задался вопросом, куда это ее высочество идет в одиночестве. Всеобщее внимание было поглощено фейерверком, а сама Мадам держалась совершенно уверенно, не позволяя себе ни спешить, ни воровато оглядываться, и никому не могло прийти в голову, что происходит нечто, из ряда вон выходящее. Она прошла мимо Тримале, чуть не задев его шлейфом, но даже мельком не посмотрела в его сторону. Следовать за ней сразу же было неразумно, и он постоял на лестнице еще немного, за свое промедление поплатившись тем, что едва не потерял Мадам из виду в толпе. К счастью, над морем париков и высоких дамских куафюр мелькнули кудрявые перья, и Тримале определил, куда она направляется, и начал осторожно пробираться следом. Сердце у него стучало так, что заглушало грохот фейерверка. До сих пор высшим примером храбрости, бесшабашности и куража ему казался Месье, но у Месье все это происходило от непоколебимой веры в свою безнаказанность. А вот Мадам была настоящей сорвиголовой. Страшно помыслить, что будет, если их поймают. Пока Мадам шла по длинной широкой аллее, Тримале держался далеко позади и поравнялся с ней, только когда она свернула в тихий и темный боскет. Там им неожиданно преградила путь гигантская многослойная паутина, растянутая прямо посреди дорожки между двумя кустами жасмина. Мадам ахнула и попятилась, но Тримале мигом устранил препятствие, разорвав паутину своей тростью. Они порывисто схватились за руки, как дети, и засмеялись: им было жутко, но и весело тоже. - Интересно, как он ее сделал? – спросила Мадам. - Кто? Сделал что? – не понял Тримале. - Паук паутину. Вы когда-нибудь видели такую громадную? Как он только дотянулся с одного куста до другого? И сколько же он трудился? Представляете, вдруг мы с вами застряли бы в этой паутине, как два мотылька? Мадам лихорадочно болтала вздор, не зная, что еще сказать. Их затея удалась, но теперь они оба были в тупике, не зная, что делать дальше, кем они, собственно, приходятся друг другу и для чего пришли сюда – для галантных излияний или для чего-то большего? - Как думаете, долго продлится фейерверк? – спросил Тримале, который тоже не знал, что еще сказать или сделать, и вместе с ней колебался на краю бездны. Вдруг за пирамидальными кустами, обрамлявшими боскет, послышались нетвердые шаги и пение на два голоса: Жил, не тужил в епархии одной Священник Жан, румяный, удалой… Пьяницы, кто бы они ни были, явно не смели предстать в своем непотребном виде перед королем, поэтому не смотрели вместе со всем двором фейерверк на верхних террасах парка, а прохлаждались на нижних. А между тем такие свидетели были худшими из всех возможных. Если приличный человек, завидев в темноте кавалера с дамой, пройдет мимо, не бросая в их сторону нескромных взглядов, то эти непременно привяжутся. Мадам спряталась за спиной Тримале и закрыла лицо веером. - Не бойтесь, – шепотом сказал Тримале, – здесь темно. Они не узнают вас, даже если сунутся к нам. …И, как корсет, добротная сутана Для стройности обтягивала Жана… Ого!!! Новый громовой залп, от которого содрогнулась земля. В небе засиял лавровый венок, а в боскете стало светло, как в ясный полдень. Тримале и Мадам бросились бежать со всех ног из своего убежища, оказавшегося таким ненадежным. Пьяницы заметили их и засвистели и заулюлюкали им вслед. Сады Версаля, как и сам дворец, еще не обрели окончательную форму. Многие аллеи заканчивались тупиками, в которых высаженные стеной самшиты и рододендроны скрывали участки парка, которые благоустройство еще не затронуло и которые напоминали поле боя после кровопролитной схватки: глубокие траншеи, горы земли и строительного камня (не иначе как оставшиеся от бастионов, которые победители взорвали и разметали во все стороны), дикие кусты и трава до пояса. Тримале пришло в голову, что можно укрыться в одном из этих уголков, и они с Мадам в два счета пробрались через живую изгородь – и оказались на свободе. Теперь уже ни он, ни она не стали говорить пустых слов, оттягивая неизбежное. Обоим было совершенно ясно, для чего они сбежали. Он прижал ее спиной к глыбе мрамора, которая только начала приобретать форму коринфской колонны, и захватил ее губы своими пылающими губами. Нетерпеливо потянул вниз широкие рукава ее платья, желая оголить грудь, но затрещала тугая шнуровка, и он сразу остановился: даже во власти возбуждения он помнил о том, что рвать ничего нельзя. Пришлось довольствоваться атласными хрупкими плечами, ключицами и шеей, которые он исступленно целовал, а она, тяжело дыша, прижимала к себе его голову. Очередной залп фейерверка осветил парк, но в их уголке было по-прежнему темно, только слабые отсветы позолотили обнаженную кожу Мадам. Тримале задрал ее юбки. Ее бедра оказались наощупь холодными как лед. Новый залп – и огоньки отражаются в широко раскрытых глазах Мадам, когда она глухо вскрикивает и выгибает спину. У них все было кончено, а фейерверк продолжался. Орудия больше не стреляли, но заработали, рассыпая снопы искр, потешные огни и шутихи, укрытые в боскетах парка. Должно быть, с верхних террас открывался впечатляющий вид на это море огней внизу. В свете шутих Тримале заботливо оправил на Мадам платье, проследив, чтобы не осталось никакого беспорядка и нигде не пристало ни травинки, ни листика. - Не надо провожать меня, – попросила она. Именно попросила: из ее голоса пропали так раздражавшие его капризные и повелительные нотки. Она казалась юной, беззащитной и, вопреки всему случившемуся, невинной. - Я не могу отпустить вас одну и отсиживаться в кустах, – возразил Тримале. – Вас наверняка хватились. Может быть скандал. - Но чем вы поможете мне? Наоборот, будет только хуже, если нас увидят вместе. Не бойтесь за меня. Я уже знаю, как отвечу на все вопросы. Все будет хорошо. – Она прильнула к его груди. – Вы сделали меня счастливой, а с теми, кто так счастлив, просто не может случиться ничего плохого. Я могу прямо сейчас умереть без покаяния и все равно попаду в рай, я знаю это. Все же Тримале проводил ее до бассейна Латоны, где им начали встречаться группки гуляющих. Дальше Мадам отправилась одна, а Тримале присел на бортик бассейна, зачерпнул пригоршню воды и плеснул в горящее лицо. Позднее он узнал, что возвращение Мадам в круг семьи прошло вполне благополучно. Конечно, ее исчезновение было замечено, но она недаром похвасталась ему, что придумала убедительное объяснение, – а именно, что она хотела полюбоваться фейерверком с другой террасы, откуда, как ей казалось, открывается лучший вид, но заблудилась в парке. - О, сир, – воскликнула она, задыхаясь и обмахиваясь веером, – здесь у вас так легко потерять дорогу! Я свернула в какой-то лабиринт, там было совершенно темно, я не знала, куда мне идти, блуждала и блуждала… Я уже была готова позвать кого-нибудь на помощь, но представила, как надо мной будут потешаться. Ужасно все-таки глупо – заблудиться в двух шагах от вашего дворца, будто в лесу! Я совсем без сил… – Мадам с видом пленительной беспомощности остановилась посреди лестницы, ведущей в оранжерею. – Эта лестница бесконечна. Сколько в ней ступеней, сир? - Ровно сто, – ответил король, оставив без комментариев ее волнующую повесть. - Бедняжка моя, – вздохнул Месье и сошел вниз, чтобы помочь супруге преодолеть подъем. Он галантно протянул ей руку, но тут же отскочил и взвизгнул: – Фу! Да вы вся в паутине! Король спустился сам и предложил Мадам руку, невзирая на паутину, которую чуть позже самолично отчистил перчаткой. Ни слова не было сказано между ними (не считая красноречивой, но официальной благодарности от Мадам), но она не сомневалась, что он догадался, для чего она отлучилась и чем занималась. Пережитое наслаждение оставило на Мадам свой след – нечто неуловимое, что каббалисты и прочие мистики называют «эманацией»: неосязаемое, бесцветное, лишенное запаха и вкуса и все-таки заметное. Мысль о том, что король сразу все понял, но ничего не может сделать, доставила Мадам безрассудную радость. Тримале дождался, когда поредеет толпа на верхних террасах, и только тогда вернулся во дворец. На галерее он столкнулся с Месье, который и без того был в прекрасном настроении, а уж встреча с Тримале вознесла его на вершины духа. - Дорогой мой Гиш! Где вы запропастились? Вас все потеряли, даже ваш батюшка. Он обратился ко мне, подозревая, вероятно, что это я вас похитил. Надеюсь, вы не пропустили фейерверк? Очень жаль, если да. Восхитительное было зрелище. Моя дочь от восторга… Ох, скажем так: с нами случился небольшой конфуз. Но я ее понимаю. Когда мы стояли там, на площадке оранжереи, и мой брат повелевал стихией огня, мне казалось, что мы – олимпийские боги. Волшебство! До сих пор не могу прийти в себя. Тримале устал. После того, что было между ним и Мадам, Месье не вызывал в нем даже проблесков былого желания (и Тримале уповал, что так будет всегда). Поэтому болтовню принца он выслушал в высшей степени сдержанно, что не укрылось от внимания того. - Знаете, Гиш, король решил, что мы все должны помириться и забыть все, что было. Начнем, сказал он, с чистого листа. Почему бы и вам не присоединиться к нашему славному пакту? Я вообще не понимаю, на что вы изволите дуться. У меня куда больше оснований для этого, но я, как видите, не держу на вас зла, хоть вы бросили меня, точно какую-нибудь соблазненную лавочницу, да еще после той ночи, когда вы показали себя сущим зверем. Я неделю не мог сидеть, а полностью следы сошли только на днях. Вам не совестно? Рука Месье воровато поползла по застежке камзола Тримале. Тот поймал ее и почтительно, но твердо убрал. - Монсеньор, если вам угодно начать все с чистого листа, то я предлагаю вернуться к тому времени, когда наши отношения были платоническими. Я боюсь, что страсть едва не погубила нашу взаимную привязанность. На самом деле Тримале совершенно не желал даже платонических отношений с ним, но если он хочет появляться при его дворе и видеть Мадам, то лучше сохранить какое-то подобие согласия. Месье улыбнулся змеиной улыбочкой, мудрой и понимающей, и Тримале, как до этого Мадам с королем, понял, что обманутый муж все знает. Бог весть, откуда. Уж не она ли ему сообщила? В отличие от Мадам, Тримале не обрадовало это открытие. Да чего уж там, ему стало страшновато. К счастью, Месье промолчал, как промолчал его брат. - Договорились, – весело согласился он. – Как насчет партии в бассет по случаю примирения? - Идет, – отозвался Тримале, и Месье сразу повис на его руке и прислонился к его плечу. Стало понятно, почему он так легко отступился: он просто не воспринял отказ Тримале всерьез и надеется завоевать его снова. - Видите этот печальный призрак? – вдруг спросил принц, когда они шли по галерее в большой салон, где стояли ломберные столы, и указал на закутанную в вуаль женскую фигуру, одиноко стоявшую у окна и чуждую всей блестящей суете вокруг. Приглядевшись, Тримале узнал отвергнутую фаворитку, мадемуазель де Лавальер. – Мечтает удалиться в монастырь, замаливать грехи, которые, по правде сказать, все на совести моего брата, но он ее не отпускает. Разве султаны отпускают из гарема наскучивших наложниц? Ненужная собственность все равно остается собственностью, разве что переезжает из парадных комнат на чердак. Я подозреваю, что эта рачительность собственника распространяется и на мою жену. Как вы думаете, если Луи не желает уступить бывшую пассию даже Небесному Жениху, что он сделает, когда узнает, что Мадам обзавелась земным любовником? У Тримале заколотилось сердце. - Я надеюсь, что его величество никогда не посетит такая вздорная мысль. А если кто-то попытается заронить ему в голову подозрения, он рассмеется этому кому-то в лицо. Вот что я думаю, монсеньор. Они вошли в салон, где уже шла игра: за ломберным столом расположились король, маркиза де Монтеспан, герцог де Сент-Эньян и прочие приближенные к монарху персоны. Сидела там и Мадам, которая при появлении мужа в обществе Тримале едва подняла взгляд от своих карт – ровно настолько, насколько требовала вежливость. - Присоединяйтесь к нам, Филипп, – любезно сказал король, – если только пообещаете быть благоразумным и умеренным и не вводить нас в крайности. К Тримале приглашение явно не относилось. Вообще Людовик был не слишком счастлив снова лицезреть его в обществе своего брата. - Просто быть благоразумным – еще куда ни шло, – ответил Месье, – но еще и умеренным – это, пожалуй, слишком. С вашего позволения, я составлю свою партию. Пойдемте, Гиш, – он хотел снова взять Тримале под руку, но вдруг отшатнулся, в свете огромных люстр разглядев нечто на обшлаге его жюстокора. – Паутина! И на вас тоже! Фу! Где вы все цепляете эту пакость? Почиститесь немедленно! Мадам продолжала смотреть в свои карты.