Миротворец

К своему немалому удивлению, Тримале вскоре после незабываемого версальского приема с фейерверками получил полк в Нанси. И все бы прекрасно, но теперь уже он видел этот полк в гробу и не спешил отправиться к месту службы, хотя отец выражал недоумение и откровенно торопил его. Мудрый маршал де Грамон догадывался, какая нужда удерживает его сына в столице. Догадывался он, видимо, и о том, как много значит для Тримале это безумное приключение, потому что не спешил употребить отеческую власть, но воздействовал уговорами и взывал к разуму. - Арман, – говорил он спокойно, не показывая ни раздражения, ни беспокойства, – я надеюсь, вы понимаете, что из-за вашего безрассудства не только вас одного может постигнуть немилость, но и всю вашу семью. Я-то стар, и мне уже все равно, но ваша сестра едва ли будет благодарна за это. - Клянусь вам, отец, я не делаю ничего дурного, – отвечал Тримале и почти не кривил душой: после версальского эпизода они с Мадам больше ни на минуту не оставались наедине и от силы могли обменяться двумя-тремя страстными словами, если придворные дамы невзначай отворачивались. Но и это было слишком рискованно, потому что среди дам, преданных принцессе и помогавших влюбленным, находились близкие подруги Месье, следящие за каждым шагом его супруги. - Допустим, – маршал явно не верил ни единому слову, – но все же многие уверены, что делаете, поэтому в вашем положении лучше исчезнуть на время, и Нанси – хороший выход. Прекратите отираться вокруг известной вам особы и уезжайте. - Десятки мужчин разных возрастов и званий «отираются» вокруг нее и пускают слюни! – с досадой вскричал Тримале. – И только меня почему-то подозревают. - Так докажите, что подозрения не обоснованы. - Хорошо, отец. Я отправлюсь в Нанси. Скоро. Дайте мне время. И опять Тримале не кривил душой. Он действительно собирался с силами, чтобы уехать, понимая, что иного выхода нет. Любую другую женщину можно было похитить и увезти за границу или вызвать ее мужа на дуэль, кокнуть и без помех завладеть вдовой, но эта связь просто не могла закончиться ничем хорошим. Даже если случится чудо, и Мадам обретет свободу от брачных уз, она и тогда не будет принадлежать ему. Тримале начал понимать влюбленных в бесчисленных трагедиях – прежде казавшихся ему донельзя нелепыми и фальшивыми, – которые в последнем действии патетически делят на двоих чашу с ядом и умирают, сжимая друг друга в объятиях, чтобы соединиться хотя бы в смерти. Мадам в минуты благоразумия тоже говорила, что ему лучше уехать. Они решились и приурочили прощание к летнему переезду Орлеанского двора в Сен-Клу, где перед ними неизбежно встали бы новые препятствия. В Париже они могли придавать своим встречам вид случайности – просто вдруг столкнулись на прогулке в садах Тюильри, в театре или на званом вечере. Организовать такую «случайность» в Сен-Клу было бы затруднительно. Хотя Тримале по-прежнему было позволено появляться при дворе Месье, приезжать слишком часто было неблагоразумно, принимая во внимание ходившие в обществе слухи. Да что там, лучше всего было не приезжать вообще и не появляться поблизости от Мадам. Переезд в Сен-Клу состоялся, и Тримале, тоскуя, начал собираться в Нанси, как вдруг ему стало известно, что Мадам уложил в постель приступ загадочной болезни, которой она страдала давно и которой не могла дать верное название вся орда придворных медиков. Больше всего болезнь была похожа на обычное малокровие, которое временами обострялось до того, что Мадам от слабости теряла аппетит и с трудом могла встать с постели. Без сомнения, в этот раз приступ был если не вызван напрямую, то усугублен душевными муками. Мог ли Тримале покинуть ее в таком состоянии? Все благоразумные решения были забыты. Он приехал в Сен-Клу инкогнито в сопровождении одного лишь Ламартиньера, своего доверенного слуги и снял дом в городке под вымышленным именем. В полдень – самое жаркое время, которое Месье со свитой по обыкновению проводил в купальнях на реке, и, следовательно, можно было не бояться столкнуться с ним, – Тримале являлся во дворец, одетый в скромное темное платье и с сундучком, похожим на те, в которых торговцы тканями, галантереей и прочими изысканными вещами, предназначенными для придворных дам, носят образцы своих товаров. Его встречала камеристка госпожи де Лафайет и через черный ход провожала в покои герцогини Орлеанской. Эта операция, настолько рискованная, что ее можно было с полным основанием назвать самоубийственной, совершалась каждый день только для того, чтобы посидеть несколько минут возле постели Мадам, держа ее слабую, будто истаявшую от малокровия, прохладную ручку. На большее они не отваживались. Потом Тримале возвращался к себе. Толстые каменные стены дома, который он снял, солнце раскаляло до того, что он будто жарился в печи, но не мог выйти подышать воздухом даже в собственный маленький сад, потому что забор был слишком низким, и любой прохожий мог его увидеть. Городок Сен-Клу был наводнен приезжими вельможами, их родными и друзьями, просителями и искателями счастья, торговцами и поставщиками, художниками и музыкантами, нотариусами и стряпчими, и любой представитель этого придворного или околопридворного мира легко признал бы графа де Гиша даже без парика и в неприметной темной одежде и оповестил об этой встрече весь свет. Тримале был по своей природе не приспособлен для сидения в четырех стенах, у него заходил ум за разум. Он привез с собой книги, но с трудом мог сосредоточиться на чтении из-за жары и тягостных мыслей. Иногда в нем поднимался протест. И за это, думал он, я рискую угодить в Бастилию. Невозможно было забыть о том, что в двух шагах отсюда находится роскошный дворец, сказочный приют наслаждений, с прохладным тенистым парком, в котором взлетают к небу хрустальные струи фонтанов и благоухают согретые жарким солнцем розы, тысячи, миллионы роз. По вечерам там звучала музыка. Иногда темное небо озарялось фейерверками, не такими впечатляющими, как в Версале, но тоже заманчивыми. Окна Тримале выходили на реку, и ему случалось видеть проплывающие мимо прогулочные барки, на которых веселились, обедали, слушали музыку. Болезнь жены, разумеется, не мешала Месье развлекаться. Барки исчезали из виду, а на волнах еще долго покачивались упавшие за борт венки из роз, букеты, гирлянды, ленты, перья заморских птиц. Их прибивало к берегу, точно послания или сувениры на память. Однажды на исходе ночи Тримале все-таки осмелился выйти за порог, чтобы искупаться в реке. Он уповал на то, что в такую несусветную рань ни на кого не нарвется. К тому же – о счастье! – моросил легкий дождик, иголками покалывая водную гладь. Однако стоило ему выйти на берег и начать раздеваться, как из-за поворота реки выплыло разукрашенное подобие венецианской гондолы, в котором под шитым золотом навесом расположились Эффиа, де Лавальер и де Креки. На расстоянии и в предрассветном сумраке они не узнали Тримале, но, конечно, их не мог не возбудить вид разоблачающегося мужчины. - О-о-о, дорогие мои, вы видите эту наяду? - Сударь! У берега слишком много тины. Идите лучше к нам, мы отвезем вас на середину реки, где чистая вода! Пара гребцов направила лодку к берегу. Тримале чертыхнулся. Он был готов убежать, но, зная нравы этой публики, догадывался, что бегство намеченной добычи только раззадорит их. Чего доброго, начнется погоня, и все откроется. И Тримале решил выступить с открытым забралом. - Господа, мы слишком хорошо знакомы, чтобы эти игры доставили нам удовольствие, – прокричал он в ответ. - Глазам своим не верю! – воскликнул маркиз де Лавальер. – Это же Гиш. - Как вы здесь оказались? – спросил Эффиа с той подчеркнутой небрежностью, которая выдает глубокое и исключительно злокозненное любопытство. - Я проездом в Сен-Клу, – объяснил Тримале. – Решил освежиться. Жара ужасная! - Но, мой дорогой, почему вы не навестили никого из своих старых друзей? - Неужели вы нас избегаете? - Ах, как огорчится монсеньор, когда узнает об этом! - Я подумал, что четыре часа утра – неподходящее время для визитов, – ответил Тримале. - Поразительно, Гиш, как вы, оказывается, стеснительны, – протянул Эффиа. – Поехали с нами. Освежитесь в нашей купальне. Монсеньор будет счастлив. Он еще не ложился. Тримале застал Месье в необычных обстоятельствах: тот сидел за столом и пусть не особенно прилежно, но все же писал под диктовку собственного секретаря: - «…Пастырское попечение Вашего Святейшества и сладостную благодать Вашей благосклонности я всю жизнь ощущаю как величайшее…» Монсеньор, опять клякса. Соблаговолите быть чуть внимательнее, – простонал Варанжевиль, который подслеповато щурил красные глаза, во время пауз отчаянно зевал и, должно быть, молился о том, чтобы его отпустили, наконец, спать. Месье был свеж как роза. Он превосходно выспался днем, в самую жару, в прохладной купальне, возле текущей воды, и сейчас прямо-таки излучал бодрость. Месье начал переписывать письмо набело, и в этот момент Эффиа ввел в кабинет Тримале: - Монсеньор, взгляните, какого браконьера мы отловили в ваших угодьях. - Я полагаю, маркиз д’Эффиа употребил слово «браконьер» в поэтически-переносном значении, – уточнил Тримале, поклонившись, – ибо я собирался выкупаться в реке за пределами вашего парка, не пересекая границ ваших владений. - Тут все мои владения, – заявил Месье, – на много миль окрест. Поэтому извольте объяснить, как вы здесь оказались. Тримале изложил ложь, заготовленную им, пока его везли в лодке: он посещал оружейный завод в Курбевуа, намереваясь на собственные средства перевооружить свой полк, и на обратном пути, устав от летнего зноя, решил сделать остановку в Сен-Клу и освежиться. - Оружейный завод, значит, – с откровенной насмешкой проговорил Месье и оглядел скромный костюм Тримале. – Похоже, для перевооружения полка вам пришлось заложить все драгоценности и даже кружева. - Я не вижу смысла наряжаться в дорогу, – покраснел Тримале. Варанжевиль протяжно вздохнул, напоминая о себе, и это подействовало. - Можете идти, Варанжевиль, вернемся к нашим делам позже, – распорядился Месье. – И вы тоже, Эффиа, мы с графом де Гишем хотим немного посекретничать. Месье встал из-за стола и с наслаждением потянулся, показывая, как утомила его писанина. - Я пишу письмо Папе, – пожаловался он. – Оно непременно должно быть собственноручным. И это в дополнение ко всем подаркам, – Месье приподнял крышку ларца, стоявшего на столике из чистого серебра. В ларце сияли драгоценные сосуды, светильники и большая книга с застежкой из самоцветов. - Зачем же вы пишете Папе? – полюбопытствовал Тримале внешне праздно, но внутренне похолодев: ему вспомнились давешние планы Месье насчет развода. Принц прочел это беспокойство в его глазах и закатился счастливым хохотом, мгновенно вызвавшим у Тримале желание придушить его. - Не беспокойтесь, не за тем, о чем вы подумали. Просто, представьте себе, моему английскому кузену все неймется, и он стал требовать у Папы ареста шевалье и высылки его в Англию. Папа, надо отдать ему должное, отказал, и теперь мне надо сделать так, чтобы он не пожалел о своем решении. – Месье снова опустился в кресло, но не в то, сидя в котором, он писал, а отдельно стоящее, чтобы массивный стол не закрывал его фигуру. – Разумеется, мне надо думать и о будущем, когда вы с моей женой окончательно скомпрометируете себя и мне понадобится развод. На такой случай полезно иметь Папу в кармане. Но это, как я уже сказал, дело весьма отдаленного будущего, ибо пока Генриетте, моей возлюбленной супруге, удается отводить от себя беду. Она вам рассказывала о своем объяснении с королем? - Нет, монсеньор, и я не понимаю, с чего бы ей рассказывать мне об этом, – устало ответил Тримале, которому Мадам в самом деле ничего такого не рассказывала. Месье досадливо топнул каблуком. - Боже мой, Гиш, какой вы чопорный! Оставьте эти серьезные мины, мы же наедине, давайте называть вещи своими именами. Итак, она не рассказывала о великом примирении с моим братом? Это случилось незадолго до ее болезни. Они прогуливались в садах Версаля, и одно мое доверенное лицо, чьего имени я вам не раскрою, слышало их разговор. Он касался вас и был весьма горек. Король впервые решился заговорить откровенно и обвинил шлюху в том, что она шлюха. И тогда Мадам отреклась от вас, бедный мой Гиш, не дожидаясь даже петушиного крика, и не три раза, а раз этак десять. – Ведя свое повествование, Месье вытянул левую ногу: он заметил, что его чулок, расшитый павлиньими глазками, перекрутился, и принялся его поправлять. – Она сказала, что ваше взаимное расположение с самого начала было только дружеским и не могло быть никаким иным, ведь вы – содомит. И дальше она наговорила о вас такого, что даже мне стало неловко слушать пересказ. Я подумал: «О, как же бедный Гиш, при его-то щепетильности, отнесется к этому, если кто-то возымеет жестокость ему рассказать?» - Месье неожиданно осекся и испуганно округлил глаза: – Ох, получается, что это я взял и рассказал… Тримале равнодушно пожал плечами, как бы недоумевая, какое все это имеет к нему отношение. И тогда Месье, явно стремясь все-таки вывести его из равновесия, продолжал: - Под конец она дала слово, что если это доставит его величеству удовольствие, она обещает никогда больше не принимать вас и не видеться с вами. Наверное, она и еще каким-нибудь способом доставила удовольствие его величеству. Пока она не слегла, они часто виделись и подолгу оставались наедине. Вы сейчас, конечно, заявите, что я лгу, но подумайте: что толку изобретать ложь, которую так легко проверить? Расспросите кого угодно в Версале и убедитесь сами. – Ведя свои змеиные речи, Месье продолжал внимательно разглаживать на голени блестящий и скользкий шелк чулка. Он, казалось, с головой ушел в это занятие, но вдруг поднял глаза – и поймал взгляд Тримале, которого манипуляции с чулком не могли не заинтересовать хотя бы с эстетической точки зрения. Убедившись в этом, Месье опять зашелся в торжествующем радостном хохоте. – Ну что ж, – сказал он, навеселившись, – очень мило, что вы посетили меня, Гиш, с вами всегда так весело, но мне пора в постель. - Этот значит, что мне позволено удалиться? – холодно спросил Тримале, сделав вид, что не заметил приглашения. - Ради бога, если хотите, – Месье пренебрежительно отмахнулся, но, когда Тримале уже поклонился, прибавил: – Перед тем, как лечь, я собираюсь принять ванну. Если вдруг надумаете – присоединяйтесь. Вы ведь, кажется, остановились в Сен-Клу, чтобы освежиться. Я распоряжусь, чтобы вас впустили. Тримале вышел из дворца и пересек широкий мощеный двор пешком, ибо кареты у него не было, и никто не позаботился о том, чтобы предложить ему экипаж: полусонная челядь не обратила никакого внимание на одинокого посетителя в неприметном темном платье. Теперь ему предстоял долгий путь через парк. Ну и ладно. Он с удовольствием прогуляется. Он шел и думал о Месье, принимающем ванну. В голову лезли давешние рассказы Маникана о том, какими церемониями это принятие ванны обставлено, как ему делают массаж, как втирают в кожу благовония и смягчающие снадобья, а Морель, первый камердинер, удаляет все лишние волоски. Чтобы не пропустить ни одного, Морель пользуется лупой. «Страшно сказать, – с уверенностью очевидца утверждал Маникан, – в какие места Морель залезает со своей лупой. Я бы со стыда сгорел, если бы меня кто-нибудь так осматривал». Тримале представлял себе эти картины, и его энергичный шаг постепенно замедлялся, пока вдруг прямо посреди аллеи он не развернулся и не побрел обратно, бездумно, как лунатик. Караульные швейцарцы* в самом деле без слов пропустили его в покои Месье. Камер-лакеи предупредительно показали, как пройти в ванную комнату. Еще за дверью в нос Тримале ударили дурманящие ароматы благовоний. Почему бы и нет? С самого праздника в Версале он ни с кем не спал. Это невыносимо. Она не вправе требовать от него верности на таких бесчеловечных условиях. Решившись, он распахнул дверь – и услышал плеск воды и смех на два голоса. Месье разлегся в мраморном бассейне, подогреваемом снизу, в обществе дюжего рыжеволосого молодца. Тримале застыл. Нет ничего хуже, чем решиться на нечто недостойное, придумать для себя оправдания, заткнуть свою совесть – и узнать в последний момент, что заботливо подготовленное падение не состоится. - Однако, – протянул Месье, оглядев Тримале, – долго вы собирались. Я уже, как видите, утратил надежду. Теперь вам придется подождать своей очереди. * Солдаты швейцарского гвардейского полка – дворцовой охраны французского монарха и членов его семьи.