Миротворец

Конечно, Месье не скрыл от жены, какую шутку он сыграл над ее верным рыцарем. Тримале, понятное дело, не был свидетелем их разговора, но позднее ему стали известны кое-какие подробности. К тому времени между супругами Орлеанскими сложились весьма странные отношения. Мадам для виду отрицала все обвинения в измене и клялась в своей невинности, но она в достаточной степени владела искусством иносказаний и намеков, чтобы постоянно давать понять Месье, что его подозрения более чем обоснованы и что она любит, любима и счастлива. Она не могла отказать себе в этом удовольствии, ибо не просто наставила ему рога, а он ничего не мог с этим поделать, но еще и увела у него любовника. Не следует думать, что Мадам владели исключительно чувства мести и злорадства, нет, она глубоко любила, но именно потому, что Тримале был совершенством в ее глазах, она не могла не думать о том, как страдает Месье, лишившись его, и эта мысль дополняла ее счастье. Неизвестно доподлинно, отчего именно страдал Месье – действительно ли от тоски по Тримале или только от уязвленного самолюбия, – но когда ему представилась возможность отыграться, он, со своей стороны, не смог пройти мимо. Итак, приняв ванну, он направился к супруге, которая к тому моменту только проснулась (ибо было, как мы помним, утро) и еще лежала в постели. Неожиданное появление мужа в халате ее встревожило: ей показалось, будто он намерен возобновить свои притязания, и она стала выговаривать ему, что еще не оправилась после болезни, и одновременно позвонила, вызывая камеристку, дабы та нарушила их тет-а-тет (от этой-то камеристки и стали известны подробности разговора). Месье со смехом ответил, что нет дураков вспахивать бесплодное поле, и он пришел к ней за советом, ибо кто, как не Мадам, с ее-то прославленным тактом, может помочь ему в затруднительной ситуации? - Представьте себе, дорогая, – пожаловался Месье, – какая неловкость вышла. Сегодня у нас был граф де Гиш. Да-да, не удивляйтесь, с раннего утра. Поскольку я не спал ночь, то хотел уже удалиться к себе и предложил гостю составить мне компанию. Гиш не ответил ни «да», ни «нет» и удалился, как я был уверен, вздыхать под вашими окнами. Что же мне оставалось? Вы знаете, что я совершенно не выношу одиночества, и мне пришлось пригласить другое лицо. И вдруг, представьте себе, является Гиш, который все-таки надумал присоединиться ко мне! Мне показалось, он ужасно разобиделся. Конечно, тут есть и его собственная вина. Сам ведь ушел! Но все-таки, раз уж я позвал его, по правилам вежества мне следовало подождать, что вы скажете? И так, якобы прося совета, Месье описал всю сцену в ванной комнате, с наслаждением наблюдая за реакцией жены. Мадам сделала все, чтобы он ушел неудовлетворенным, и сохранила внешнее спокойствие. Она даже нашла в себе силы заметить, что он поступил совершенно правильно, ибо брату короля не подобает ждать. Ей было тем легче притворяться, что она не поверила до конца в вину своего рыцаря и уцепилась за спасительную мысль, что Месье, по своему обыкновению, лжет. Но госпожа де Лафайет по ее просьбе навела справки, и оказалось, что все это правда или, по крайней мере, очень похоже на правду. Во всяком случае, надо немедленно получить объяснение Тримале. И тогда Мадам не выдержала и залилась слезами в объятиях своей наперсницы, переживая свое первое любовное разочарование. Камеристка госпожи Лафайет, посланная к Тримале, смотрела укоризненно: эта славная преданная девушка искренне переживала за роман, которому способствовала, и позволяла себе от случая к случаю выносить суждения и даже давать советы. Держать ответ перед слугами Тримале не привык, и это окончательно переполнило чашу его горечи. Он и без того был зол на Месье, на себя – за то, что позволяет вертеть собою, на свое глупое и унизительное положение. Поэтому он холодно объявил камеристке, что, раз его видели в Сен-Клу, он более не может тут оставаться и возвращается в Париж. Но камеристка настаивала, что его просят о встрече перед отъездом. Это было и слишком рискованно, и бесполезно, и безрадостно, ибо Тримале предвидел, какова будет тема их беседы, и решил, что ни на какую встречу не пойдет, но, когда час настал, снова надел свой неприметный костюм, взял сундучок и потащился во дворец, проклиная и собственное слабоволие, и обоих супругов Орлеанских. Мадам уже шла на поправку, начала ненадолго вставать с постели, и это позволило ей не без остроумия встретиться с любовником в пустующих покоях шевалье де Лоррена. Тримале догадывался, что она руководствовалась иными соображениями, нежели безопасность, но не мог отрицать, что место выбрано удачно: никому не придет в голову искать их здесь или хотя бы случайно заглянуть сюда, ведь тут никто не живет. В комнатах шевалье было темно из-за наглухо закрытых окон, что, к слову, портило фасад дворца, ибо шевалье жил в бельэтаже, по соседству с самими Месье и Мадам, и, таким образом, первым, что видел любой посетитель, въезжая на парадный двор, был ряд слепых окон, такой зловещий, будто где-то там, за этими окнами, лежал покойник. Мебели было мало – должно быть, часть ее отправили в Рим следом за владельцем, – а та, что оставалась, была укутана в чехлы. Но все же можно было составить представление о великолепии этих комнат – по красоте паркета, резных панелей и фресок на стенах и особенно живописных плафонов на потолках, написанных с дивным мастерством. На этих плафонах были изображены сцены из жизни олимпийских богов: в гостиной – торжественные, в спальне – игривые. Боги занимались своими делами среди античных руин, островерхих кипарисов и пиний с приплюснутыми кронами, что сразу переносило зрителя в Италию. Шевалье, как известно, любил все итальянское – по крайней мере, до тех пор, пока не оказался в сей земле обетованной не совсем по собственной воле. - Вы ничего не желаете объяснить мне? – высокомерно осведомилась Мадам. - Полагаю, вам уже все объяснили вполне исчерпывающе, – огрызнулся Тримале. Он терпеть не мог чувствовать себя виноватым и решил, что каяться не будет. Если она порвет с ним, тем лучше, давно пора. - Значит, он все еще имеет власть над вами? - Он никогда не имел власти надо мной. Все, что я делаю, я делаю по собственной воле. Я не стану говорить того, что обычно говорят неверные любовники: «бес попутал», «более никогда не повторится» и прочий вздор. Нет. Я так пожелал, поэтому это случилось… Могло бы случиться. Она попыталась стать спокойной и отстраненной под стать ему. - Как благородно с вашей стороны, что вы все-таки соблаговолили объяснить мне положение вещей. Я уж было решила, что вы собираетесь трусливо сбежать, лишь бы не смотреть мне в глаза, но вы меня не разочаровали. - А я, – заявил Тримале, – напротив, удивлен, что вы в состоянии смотреть мне в глаза и еще делать упреки, при том, что вы позволяете себе сами. Она округлила глаза. - Не поведаете ли, что же такое я себе «позволяю»? Он забылся, и в ход пошли непроверенные, скорее всего, даже лживые сведения, предоставленные Месье. Но он был готов говорить все, что угодно, только бы обвинять, а не защищаться от обвинений. - А ваши те-а-теты с его величеством? - С его величеством?.. - До болезни вы запирались с ним каждый день. Вы думали, я об этом не узнаю? Ее глаза стали еще больше и круглее. - Но это вовсе не тет-а-теты. При всех моих встречах с ним всегда присутствовали господа Лувуа, Кольбер и Летелье. Он рассмеялся. Ах, так это правда. Она даже не пытается отрицать. - Это его министры. Не хотите ли вы сказать, что обсуждаете с ними государственные дела? Мадам как-то странно посмотрела на него. - А если так и есть? – загадочно спросила она. Тримале оскорбительно рассмеялся. - Все возможно. Но отчего-то мне кажется, что эти господа незаметно удаляются через заднюю дверь и оставляют вас вдвоем. Кровь бросилась ей в лицо. - Как вы смеете?.. О, конечно, вы смеете, ведь я сама дала вам такую власть над собой! Боже мой, какой позор… Больше этого не будет. Исчезните, и чтобы я больше не видела вас! - Весьма разумно с вашей стороны – держать слово, данное его величеству, – ухмыльнулся Тримале и подмел плюмажем клочья пыли, скопившиеся на роскошном паркете. Он уже шел к двери, когда она вдруг сорвалась с места, догнала его и вцепилась в его руку. - Не уходите. Умоляю. Я не могу без вас. Ведь я живу только вами, я принадлежу вам, без вас меня нет. Догадываюсь, кто наговорил вам про нас с королем. Он лжет. Вы единственный мужчина, которому я отдавалась. Это ничтожество я не считаю, ибо он – не мужчина. Но вы можете забавляться с ним, если желаете. Я больше не скажу вам ни слова упрека, только не покидайте меня. Я готова довольствоваться крохами вашей любви, но не лишайте меня хотя бы их, – твердила она, ловя и покрывая поцелуями руки Тримале. В него вселился дьявол. Он был безумно зол и на мужа, и на жену, на их тайные игры, в которых он чувствовал себя лишь орудием. - Слава тебе господи! – вскричал он. – Наконец-то вы начали смотреть на вещи трезво. Может быть, вы еще дозволите мне посещать публичные дома? Тогда я уж точно смогу любить вас в полную силу и совершенно безопасно для вас, на надлежащем расстоянии. - Ах, вот чего вы хотите… – ответила она. - Ну разумеется, я этого хочу, – сказал он насмешливо. – Вам, наверное, не понять, вы слишком возвышенны для такого грубого дела. - Я?! – она обвила руками его шею и прильнула к нему. – Я умираю от желания. Я не сплю ночами. Но я боюсь за вас, мой дорогой, мой единственный, ведь вы за эти наслаждения заплатите большую цену, чем я, если вдруг все откроется. - Не нужно за меня бояться, – холодно ответил он, и тогда она выдохнула: - Тогда сделайте это сейчас. Здесь. Прошу вас. И они использовали как ложе любви большой эбеновый стол, который, наверное, и шевалье де Лоррен использовал по тому же назначению, ибо был этот стол дивно удобен. Через несколько дней она подарила ему второе страстное свидание, еще более дерзкое и безумное. Мадам отправилась кататься по реке в обществе двух дам и на середине попросила гребцов причалить, чтобы прогуляться по берегу и собрать цветов. Пока дамы для отвода глаз собирали букеты и плели венки, принцесса в одиночестве, под вуалью постучала в дверь дома Тримале. Ей пришлось пробежать не более десяти шагов по улице городка, но легко представить, какой опасностью был наполнен каждый из этих шагов и как колотилось ее сердце, когда она наконец-то оказалась в объятиях Тримале. От волнения ею овладела слабость, или, может, это было одно только жеманство, но для Тримале это уже было неважно, он с радостью подхватил ее на руки и отнес в спальню. В их распоряжении был только один час, но она попросила его снять всю одежду – и с себя, и с нее. Только расшитая золотыми блестками вуаль по-прежнему окутывала ее голову, потому что в доме оставался слуга Тримале, который был, конечно, абсолютно надежен, но лучше бы ему, для его же блага, не знать, кто эта хрупкая изящная дама. Из тех же соображений Тримале не мог обращаться к ней «ваше высочество», и она сказала, что он может звать ее Генриеттой. В кульминационный миг он хотел отстраниться, как делал всегда в тех случаях, когда спал с женщинами, но она крепко стиснула коленями его поясницу и заставила излиться в себя. - Я хочу от вас детей, – выдохнула она в его ухо. - Эти дети, – мрачно ответил Тримале, – даже если получатся, не проживут и дня. - Да, – согласилась она, – это безумие, но мне так нестерпимо захотелось, что я не могла удержаться. Такова моя природа. Я женщина и хочу понести. Она лежала на нем, как на перине, пристроив голову на его груди и болтая в воздухе ногами, как ребенок, скрещивая неправдоподобно тонкие лодыжки и разводя их, а потом снова скрещивая. Ее быстрые пальчики исследовали шрамы на его теле, и она выспрашивала историю каждого: Дюнкерк, Лилль, дуэль, еще одна дуэль. Они целовались сквозь вуаль, долго и нежно, пытаясь набраться решимости, чтобы встать и начать одеваться. На середине одевания снова предались любви, и пришлось все начинать сначала. Мадам удалось вернуться назад без приключений. В сопровождении своих спутниц, нагруженных охапками полевых цветов, она сошла на причал и направилась во дворец. Раньше эта дорога не представляла для Мадам никакой сложности, но сейчас она была слишком слаба, чтобы одолеть крутой подъем, и опустилась на скамейку в парке. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но это была восхитительная, сладостная усталость. Нежная кожа груди саднила, когда терлась об одежду. Между ног все еще было горячо и мокро, даже нижняя юбка прилипала к внутренней стороне бедер. Мадам прикрыла глаза и подставила лицо солнцу. - Какая она счастливица, – тихо сказала мудрая госпожа де Лафайет маленькой мадемуазель де Ламотт. Мимо прокатила карета, и вдруг кучер осадил лошадей. Это Месье возвращался из купален. - Моя дорогая женушка, – пропел он, выглянув в окно. – Что это вы здесь… разлеглись? - Я ездила на прогулку, – объяснила она, – и, кажется, переоценила свои силы. - Вы совсем не бережете себя, – нежно пожурил ее супруг и – сама любезность – вышел, чтобы помочь ей сесть в карету. – Позвольте мне доставить вас домой. На госпожу де Лафайет и мадемуазель де Ламотт любезность Месье не распространилась: он их обеих не выносил и не удостоил места в своей карете. Мадам охотно пошла с ним, догадываясь, что он опять собирается говорить о Тримале и насмехаться над ней. Сегодня этот разговор не доставит ему удовольствия. Месье это сразу понял. Едва они сели в карету, и он пригляделся к ней, вся его каверзная галантность мгновенно испарилась. Сейчас он будет оскорблять ее и, если ему не мешать, накрутит себя до того, что сам станет смешон. Ну вот, началось: он втянул в себя воздух и брезгливо сморщился, будто почувствовал дурной запах. Мадам будто не заметила этого и продолжала со слабой мечтательной улыбкой смотреть в окно. Он уставился на испарину над ее верхней губкой и брезгливым жестом бросил ей свой носовой платок, надушенный до того, что ее чуть не замутило. - Вытрите хотя бы лицо. Мадам спокойно взяла двумя пальчиками платок, переложила ему на колени и воспользовалась своим собственным. - Вы будете довольны мной, сударь, – сказала она. – Я разрешила ваше затруднение. - Какое еще затруднение? - Ну, как же? То, о котором вы мне рассказывали на днях. Уверяю вас, граф де Гиш не в обиде на вас. Он вообще о вас больше не думает. Она ожидала вспышки ярости, но он вдруг принялся смеяться. - Не думает? Бедная моя дурочка! Мы еще увидим это. Нет, в самом деле! Хотите пари? - Увольте. - Но почему? Может, вы… не совсем уверены в своих чарах? Так и скажите. Мадам была уверены в своих чарах как никогда, но пари такого рода казались ей невероятной пошлостью. Но он, такой падкий на все пошлое, загорелся азартом, принялся настаивать и к тому времени, когда они вошли во дворец, добился того, что она поставила на кон свое знаменитое жемчужное ожерелье. Ставкой Месье стала пряжка на шляпу с пятью огромными алмазами. Мадам согласилась, просто чтобы отвязаться от него.